Пурпур девяти небес
Часть 5
Предыдущая глава 👇
Глава тринадцатая. Ссора
Едва Третья тётушка вышла, мать метнула на отца взгляд, холодный и острый, как лезвие ножа. Отец, не уступая, зыркнул в ответ — в глазах его клокотала ярость загнанного зверя.
Воздух в комнате вмиг натянулся до предела.
Маленькая Доу Чжао съёжилась в складках полога и слушала, как родители осыпают друг друга упрёками.
— Чжао Гуцю, чего ты добиваешься? Тебе мало того, что я уже опозорен?
— Чего я добиваюсь? Это я должна спросить: чего добиваешься ты? Взять в наложницы дочь преступного чиновника — куда только подевались твои мудрые книги? Или ты хочешь, чтобы столетнее доброе имя рода Доу и всё, что нажито поколениями, пошло прахом от твоих рук? Пусть тебе не стыдно — мне стыдно!
Отец побагровел:
— Мы с тобой с детства вместе, ты же знаешь, каков я! В такой миг ты не только не помогаешь мне, а ещё тянешь назад, ещё и Вторую тётушку позвала — позора моего посмотреть! Да разве так ведёт себя жена? Если моё имя погибнет, разве тебе от того легче станет? Не забывай: муж и жена — одно целое! А ещё «добродетельная жена»! Хорошо, что матушка твоя рано ушла: увидела бы тебя нынешнюю — сердце бы у неё кровью облилось!
— Доу Шиин! Говори обо мне — зачем трогаешь мою мать? — Мать задохнулась от обиды и заплакала. — Ты ещё помнишь, что мы росли вместе? А помнишь, как моя мать к тебе относилась? А помнишь, что ты говорил мне до свадьбы? Бессовестный! Хочешь, чтобы я тебя выгораживала, — не бывать этому!
Отец разом сник, как баклажан, прихваченный инеем; по лицу его скользнула неловкость:
— Я же не нарочно вспомнил о твоей матушке… И стоит ли так яриться из-за каждого слова? Я ведь таким стал из-за тебя же. — И, припомнив былое, снова распалился: — Баошань всего лишь сводил меня на весёлый ужин, а ты на него надулась, как мышь на крупу: придёт он к нам — ты ему и чашки хорошего чая не подашь! Все соученики надо мной смеялись… — Чем дальше он говорил, тем сильнее сердился. — Ты только меня винишь, а на себя почему не взглянешь? Будь у тебя нрав помягче, разве пришлось бы мне идти за советом к Третьему брату?
Мать трясло от гнева; она, размазывая слёзы, выкрикивала:
— Сам натворил — и меня же коришь! Что хорошего в твоём Фэн Баошане? Кроме пьянства, разгула и азартных игр, он ничего не умеет. На последних годовых испытаниях только ради твоего Первого дяди проверяющий и оставил ему учёную степень! И только ты вечно с ним таскаешься — и сам не лучше его!
Отца будто заклинило: он не мог вымолвить ни слова и лишь спустя время пробормотал:
— Ну нельзя же так, право…
— А как мне, по-твоему, быть? — резко спросила мать. — Распахнуть ворота и ввести Ван Инсюэ в дом? Допустим, у меня хватило бы великодушия — да только у Ван Инсюэ хватит ли счастья? — Она холодно усмехнулась. — Доу Шиин, вот тебе моё слово: любую женщину в этом мире можешь брать в наложницы, но Ван Инсюэ войдёт в этот дом только через мой труп!
— Да ты… да я… — Отец указывал на неё дрожащей рукой и всё не мог договорить.
Мать лишь презрительно усмехнулась и выпрямилась ещё горделивее.
«Так, оказывается, и супруги могут ссориться!
И это — её отец, всегда напускавший на себя благородную важность?
Да он как ребёнок!»
Доу Чжао смотрела во все глаза.
Сама она с Вэй Тинъюем не ссорилась никогда.
Сначала не смела, потом не считала нужным.
Отец опустил голову и тихо проговорил:
— Гуцю, давай не будем больше ссориться. — Голос его был полон печали. — Во всём виноват я один. Инсюэ пострадала из-за меня. Иначе зачем бы ей, дочери честной семьи, терпеть такой позор? К тому же мы с Инсюэ уже сговорились: она будет жить в усадьбе. — Он поднял голову; во взгляде его мелькнула надежда. — А мы с тобой заживём, как прежде. Я во всём стану тебя слушаться, больше никуда не пойду с Баошанем…
«Хорошо!»
Доу Чжао едва не выскочила из-за полога, чтобы ответить за мать.
В супружеской ссоре что может лучше показать место жены в сердце мужа, чем то, что муж склоняет голову первым?
Раз Ван Инсюэ беременна, отец, при его-то нраве, наверняка твёрдо решил ввести её в дом. Не лучше ли сейчас дать ему ступеньку для отхода: и мать выкажет перед старшими рода Доу широту и добродетель, и привяжет к себе сердце отца, и даже в будущих размолвках сможет напоминать ему об этом случае.
Одним выстрелом — трёх зайцев!
И даже если разбитое зеркало треснуло, для посторонних оно всё равно останется зеркалом.
А Ван Инсюэ, глянь она на это, — сердце у неё будет рваться от боли.
Осталось лишь заставить Ван Инсюэ подписать бумагу о продаже себя в кабалу и сослать её в усадьбу.
Искренни ли сейчас отцовы слова — неважно. Обещал — пусть держит слово, не может же он тут же пойти на попятный?
Пока отец не изменил решения, Ван Инсюэ придётся маяться в усадьбе. Вот пусть все и увидят, что она такое в доме Доу!
А передумает отец — не страшно.
Тогда мать возьмёт Ван Инсюэ и поедет с ней по родным домам с визитами.
Ты, Ван Инсюэ, дочь славного учёного? Сама, добровольно, пошла в наложницы — как же твоей семье Ван теперь людям в глаза смотреть?
Что может быть слаще такой мести?
Даже если Ван Инсюэ когда-нибудь и уговорит отца, у матери будет на руках её кабальная запись, над нею — звание законной жены, а за спиной — старшие из рода Доу. Разве сумеет она перевернуть небо?
Доу Чжао едва не расхохоталась вслух.
Но в ушах уже звенел пронзительный материнский крик:
— «Инсюэ», «Инсюэ» — как нежно ты её зовёшь! Раз вы без меня обо всём сговорились, зачем тогда меня спрашивать? «Дочь честной семьи»! Доу Шиин, как у тебя язык поворачивается! Стала бы дочь честной семьи сама напрашиваться в наложницы? Стала бы дочь честной семьи бесстыдно обольщать чужого мужа? Если она — дочь честной семьи, то в этом мире, видно, вовсе не осталось бесчестных и грязных людей! Ей позорно? Пусть идёт туда, где ей не будет позорно!
Доу Чжао сгорала от нетерпения: будь у неё три головы и шесть рук — всё бы разом пустила, лишь бы заткнуть матери рот!
В ссоре, как и в беседе, нужно держаться главного!
К чему это бесконечное переливание из пустого в порожнее?
Скорее бы закрепить отцово обещание!
Но не успела она ничего предпринять, как отец уже взревел в бешенстве:
— Чего тебе ещё надо?! Так нельзя, эдак нельзя! Ты просто чуешь за спиной поддержку старших! Думаешь, я не посмею ничего с тобой сделать? Я ведь щажу тебя ради нашей детской дружбы…
— Если бы ты ещё помнил о нашей детской дружбе, не сделал бы такой подлости! — не уступала мать, и лицо её кривилось от презрения. — Да, за мной стоят старшие! И что ты мне сделаешь? Попробуй-ка в обход меня ввести Ван Инсюэ в дом!
— Да ты… да ты… — Отец, вне себя от стыда и злости, выкрикнул: — Я… я… я разведусь с тобой!
Мать обмерла.
— Что ты сказал? — Лицо её вмиг стало белее снега. — Ты хочешь развестись? — Она недоверчиво смотрела на отца. — Ради Ван Инсюэ… ты готов развестись со мной…
Выпалив это, отец и сам опешил и, будто не смея на неё смотреть, отвернулся и тихо прибавил:
— Я ведь с тобой по-хорошему, а ты ни на шаг не идёшь навстречу…
— Доу Шиин! — Мать покраснела глазами и громко выкрикнула его имя. — Вон! Убирайся! Иди куда подальше! Буду ждать твоей разводной! Посмотрю, как ты введёшь в дом эту потаскушку Ван Инсюэ!
Отец растерялся и принялся оправдываться:
— Гуцю, я не то имел в виду! Выслушай меня…
— Вон! Вон! Вон! — Мать толкала его к двери. — Жду твоей разводной! Жду твоей разводной… — бормотала она и с грохотом захлопнула дверь.
— Гуцю! Гуцю! — Отец стучал снаружи. — Я не то хотел сказать! Это вырвалось нечаянно! Я не со зла…
Мать привалилась спиной к двери; слёзы лились дождём, а голос был тише комариного писка:
— «Нечаянно»… Именно нечаянные слова и бывают самыми правдивыми…
У Доу Чжао голова раскалывалась. Она сползла с кана и потянула мать за подол:
— Матушка! Матушка!
Мать опустилась на корточки, взяла дочь за плечи и, всхлипывая, спросила:
— Ты ведь хотела поехать в гости к дяде? Поедем сейчас к дяде, хочешь?
— Нет! — замотала головой Доу Чжао; её большие глаза сияли, как утренние звёзды. — Это мой дом! Я останусь дома. А к дяде поедем на Новый год!
Мать изумлённо распахнула глаза, и слёзы потекли ещё быстрее.
※※※※※
Вечером матушка Юй увещевала мать:
— …Стоит ли сейчас ссориться с Седьмым господином? Вы же этим только радуете врагов и огорчаете близких!
Мать сидела у туалетного столика и отрешённо смотрела в зеркало на отражение женщины, прекрасной, как цветок над тихой водой.
— …В детстве, приходя в дом Доу, я всякий раз слышала от матушки: не шали, не серди дядюшек и старших сестриц… Однажды Пэйцы повела меня рвать цветы магнолии. Мне было страшно, я не умела лазать по деревьям, но, помня матушкин наказ, всё же с замиранием сердца вскарабкалась… Пэйцы живо спрыгнула, а я сидела на ветке и не смела слезть… Уже близился полдень, пора было обедать, и Пэйцы побежала на внешний двор за помощью… Я осталась одна на дереве. Листья были мохнатые, по ним ползали жирные гусеницы… Хотелось плакать, но я боялась: вдруг кто придёт, и Пэйцы накажут… Думала: лучше спрыгнуть — пусть убьюсь, чем терпеть этих гусениц… Зажмурилась — и вдруг снизу кто-то окликнул: «Эй! Ты чего сидишь на дереве?» Голос был, как вода в ручье, — чистый, звонкий. Открыла глаза: внизу стоит юноша и смотрит на меня. Волосы его — словно лучший шёлк: чёрные, блестящие. Лицо — как тёплая яшма. Глаза — ласковые и ясные… Я загляделась. А он прыснул со смеху — и стал краше всех цветов в саду… Я сказала, что застряла и не могу спуститься. Он велел ждать, сходил за лестницей и бережно снял меня с дерева… Потом всякий раз, когда я приезжала в усадьбу Доу, он ждал меня под той магнолией… Угощал сладким гороховым желе, кислыми сливами, чёрными маслинами… А однажды подарил цветок из жемчужин… Я хранила его в потайном мешочке на груди и не снимала ни на миг… — Она обернулась к матушке Юй; глаза её опухли от слёз. — Скажи, мамушка, куда делся тот, кто ждал меня под магнолией? Почему я его больше не нахожу?
— Барышня! — Матушка Юй зажала рот рукой и заплакала.
У Доу Чжао всё расплылось перед глазами.
---
Глава четырнадцатая. Свекровь
Мать не спала всю ночь — не спала и Доу Чжао. О чём думала мать, Доу Чжао не знала; сама она всю ночь думала о Вэй Тинъюе.
«Что на уме, то и во сне».
Свекровь была к ней всегда добра — увидеть её во сне ещё понятно. Но с чего ей снится Вэй Тинъюй?
Где же она всё-таки?
Вспомнив, как слышала сквозь забытьё плач Вэй Тинъюя и уверения госпожи Го, Доу Чжао невольно поёжилась и теснее прижалась к матери.
Наутро мать, будто ничего и не было, привела себя в порядок и вышла в зал.
Доу Чжао, сжав губы, следовала за ней неотступно.
Свекровь, госпожа Тянь, была одета скромно и вместе с тем изящно; улыбка мягкая, манеры спокойные. Она напоминала магнолию весенним днём — в её тихой прелести сквозило светлое очарование.
У Доу Чжао упало сердце.
Свекровь выглядела на тридцать лет моложе.
Но не в этом главное.
Главное — она слишком хорошо знала её нрав.
Пока был жив свёкор, он берёг свекровь как жемчужину, и самой большой её печалью было лишь то, что весна приходит слишком поздно: посаженные у беседки пионы к четвёртой луне едва набирали бутоны.
Поэтому, когда свёкор ушёл, свекровь вмиг растерялась и увяла, как те цветы: поблёкла, сникла, лишилась жизни… Разве бывало с нею такое ясное, цветущее спокойствие?
Доу Чжао взглянула ей за спину.
Там стоял Вэй Тинъюй — на вид лет пяти-шести.
Белое личико его ещё хранило младенческую припухлость; тёмные, как агат, тёплые глаза распахнуты; взгляд чистый и прозрачный, с неприкрытым любопытством разглядывал всё и всех вокруг.
Почувствовав на себе взгляд, он обернулся. Увидел, что Доу Чжао уставилась на него, вскинул подбородок, недовольно фыркнул и отвернулся.
А свекровь уже обнимала Доу Чжао:
— Это и есть ваша девочка? Какая хорошенькая! — Улыбка у неё была тёплая и ласковая. В подарок при знакомстве она преподнесла Доу Чжао золотое ожерелье с самоцветами и пару маленьких золотых браслетов. — Только она совсем на тебя не похожа. Сразу видно — в моего зятя! — В глазах её мелькнула лёгкая усмешка.
Мать, улыбаясь, сжала губы; улыбка её была нежна и полна гордости, будто то, что дочь похожа на мужа, наполняло её особой радостью. Ни следа вчерашней ссоры.
Свекровь подозвала Вэй Тинъюя, чтобы тот поприветствовал мать.
Он церемонно поклонился — с большим достоинством; сразу было видно: мальчика тщательно наставляли.
Матери он очень понравился. Она подарила ему два редких старинных списка и две древних тушечницы, а потом стала расспрашивать: сколько ему лет, начал ли учение, чем занимается дома.
Вэй Тинъюй отвечал по порядку, ясно и чётко.
Мать с завистью вздохнула:
— А наша Шоугу до сих пор и говорить-то толком не умеет.
— Девочка — не мальчик, — мягко утешала свекровь. — Девочке предстоит выйти замуж, её нужно холить. А мальчику — наследовать семью; с мальчиков спрос строже. Наш Юйгэ к тому же старший сын и в будущем унаследует титул — тут уж и подавно нельзя спустя рукава. — И она с болью взглянула на Вэй Тинъюя.
Мать кивнула и с любопытством спросила:
— Отчего же вы не привезли Чжэньцзе?
— Наша старшая дочь очень дружна с дочерью из дома Цзинго-гуна, — улыбнулась свекровь. — Та и выступила свахой: Чжэньцзе помолвлена со старшим внуком Цзинго-гуна. Я сейчас держу её дома, учу вышиванию! — И прибавила: — Юйгэ я тоже поначалу брать не собиралась. Но дед наказывал не раз: хочет увидеть мальчика. Вот и взяла его с собой.
Свекровь вернулась на родину из-за того, что её восьмидесятилетнему деду стало совсем худо.
— Старики на склоне лет только и думают, что о потомках, — улыбнулась мать. — Хорошо ещё, что у вашего деда глубокий корень счастья: выдюжил. — И продолжала: — Вот и Чжэньцзе помолвлена — у вас одной заботой меньше. Поздравляю! Только смотрите, пришлите нам приглашение на её свадьбу. Иначе я на вас обижусь.
— Непременно, — улыбнулась свекровь. — Наши семьи дружны со времён предков — не то что другие.
Мать лукаво блеснула глазами:
— А Юйгэ уже помолвлен?
— Он ещё мал, — при имени сына взгляд свекрови сделался ещё мягче. — Все помыслы мои и господина — о Чжэньцзе. О нём пока не думали.
Мать улыбнулась:
— Наша Шоугу тоже не помолвлена. А когда у Юйгэ день рождения?
Свекровь опешила.
Доу Чжао залилась краской до корней волос.
Вэй Тинъюй частенько говаривал: «С моим-то титулом Цзинин-хоу я в столице какую угодно знатную невесту мог взять! Не будь многовековой дружбы наших семей — разве женился бы я на тебе!»
Говорил он это, а сам, бессовестно ухмыляясь, тащил её в постель.
Она считала, что это лишь уязвлённое самолюбие: ему хотелось, чтобы она поддакивала…
И не придавала значения.
А выходит, даже во сне помнит те слова, — стало быть, в глубине души они её всё же задевали.
Мать со смехом проговорила:
— Пока мы, взрослые, беседуем, дети стоят рядом, как столбы. Пусть лучше поиграют в соседнем кабинете! Там полы с подогревом, тепло.
Свекровь кивнула, подозвала Вэй Тинъюя и что-то наказала ему.
Тот послушно закивал и вместе с Доу Чжао пошёл за матушкой Юй в кабинет.
Доу Чжао оставила Вэй Тинъюя и, приоткрыв тёплый полог, стала подглядывать в щёлку.
Мать с улыбкой подняла чашку, приглашая свекровь выпить чаю.
— Мне по душе, что Юйгэ в столь юные годы так воспитан, — говорила она. — Если вы не согласны, считайте, что я ничего не говорила. — И лицо её невольно омрачилось.
— Нет-нет! — смутилась свекровь. — Просто Юйгэ — старший сын. Такое дело надо обсудить с господином…
— Не продолжайте! — застыдилась мать, неловко улыбаясь. — Это я не подумала. — И взяла со стола фрукты, угощая свекровь: — Попробуйте вяленую хурму, у нас её сами делают: сладкая, нежная. Придётся ли по вкусу?
Мать так резко перевела разговор, что свекрови стало не по себе.
— Гуцю, — замялась она, — может, я вернусь и посоветуюсь с господином?
Мать смущённо засмеялась:
— Ах, не вспоминайте больше! Вы же знаете мой нрав: скажу — как отрежу. Это я так, к слову…
Свекровь улыбнулась.
Видно, ей припомнились прежние времена, и взгляд её стал ещё теплее:
— Ну что ты за человек! Уже сама мать, а всё такая же порывистая! — Помолчав, она серьёзно прибавила: — Если ты не против, то и я рада. Только нам, двум женщинам, негоже решать такое за спиной у мужчин. Нужно спросить и твоего супруга, и свекра.
— Сестрица! — Глаза матери заблестели. — Боюсь лишь, как бы не обидели Юйгэ!
Её откровенная радость передалась свекрови:
— Дом Доу — учёная семья. Это я боюсь, как бы не обидели Шоугу.
— Что вы! Что вы! — Мать сходила в спальню и принесла нефритовую подвеску: — Сестрица, это наша семейная драгоценность, вы её знаете. Я дарю её Юйгэ.
— Ну как же так… — Свекровь не знала, брать или не брать.
Мать улыбнулась:
— Будет у детей судьба — порадуемся обе; нет — так я всё равно Юйгэ тётка!
Свекровь улыбнулась, подумала и сняла с запястья браслет из белого «бараньего сала» нефрита:
— Это мне отец подарил на свадьбу. Пусть достанется Шоугу. — И взяла подвеску.
Мать просияла и бережно спрятала браслет на груди.
У Доу Чжао защипало в носу. Вдруг она почувствовала, что кто-то тянет её за одежду.
— Что они там делают? — послышался за спиной голос Вэй Тинъюя.
Доу Чжао выдернула у него из рук полу и ответила:
— Не знаю! — И, бросив его, пошла к тёплой лежанке.
Вэй Тинъюй разинул рот и долго не мог опомниться; потом затопал следом и вскочил на кан раньше неё.
Доу Чжао покосилась на него, откинулась на большую подушку и рассеянно принялась грызть засахаренную дыню.
«Уже четвёртый день и третья ночь?
Каждая мелочь — как наяву, всё живое и настоящее…
Сон ли это?
А если не сон — то где я?»
Доу Чжао не любила, когда что-то ускользало из-под её власти; ей было тоскливо. Но уходить из этого сна она не хотела.
Пусть даже это сон — помочь матери одолеть Ван Инсюэ было бы хоть малым утешением для неё самой.
Вэй Тинъюй не сводил с неё глаз.
Она и не взглянула в его сторону.
Он покраснел и спросил:
— Это твой дом?
— Угу, — отозвалась Доу Чжао, продолжая думать о своём.
В усадьбе Цзинин-хоу всё вертелось вокруг Вэй Тинъюя. Оставшись впервые без внимания, он возмутился и громко заявил:
— У вас чай невкусный!
Матушка Юй смутилась.
Доу Чжао подняла веки, лениво скользнула по нему взглядом и сказала:
— Можешь не пить.
— Ты!.. — Личико Вэй Тинъюя пошло красными и белыми пятнами. — И еда у вас невкусная!
Доу Чжао не стала утруждать себя ответом и позвала Тонян:
— Отнеси меня… к книжному столу.
Если выйти сейчас, мать, столь дорожившая Вэй Тинъюем, наверняка решит, что дочь не ладит с мальчиком и выказала ему пренебрежение. Но и угождать его капризам не хотелось. Потому лучше разойтись: поговорят взрослые — сами их позовут.
Всё равно скоро обед, и, даже если Вэй Тинъюй рассердится, капризничать ему осталось недолго.
Так и вышло: не прошло и чашки чая, как он, надувшись, таращился на неё, точно бойцовый петушок, а в кабинет уже вошла Ханьсяо — звать детей в цветочную залу к обеду.
Доу Чжао поскорее выскользнула вслед за ней.
Должно быть, дед и отец уже знали о гостье: Вэй Тинъюя слуга отнёс в парадную залу.
Доу Чжао спокойно обедала.
Выработанные хорошими привычками движения её были плавны и естественны, исполнены достоинства.
Свекровь одобрительно кивала:
— Сразу видно — дочь семьи Доу.
Мать слегка сомневалась, но похвала свекрови привела её в отличное расположение духа, и недоумение забылось.
После обеда Вэй Тинъюя принёс слуга; ему досталась целая груда подарков: кисти, бумага, тушечницы.
Доу Чжао же размышляла:
«Когда же они уедут?
Нужно во что бы то ни стало добиться, чтобы Ван Инсюэ подписала кабальную бумагу!
Если отец решится и оставит Ван Инсюэ на стороне — через три года Ван Синъи вернут на службу, и тогда будет куда труднее».
Но как убедить мать?
Она хмурила брови, перебирала в уме варианты — и ничего путного не находила.
---
Глава пятнадцатая. Несостоявшееся
«Если бы мать не была так привязана к чувствам!
С её-то чувствительностью мне приходится совсем туго!»
Доу Чжао тяжело вздохнула.
К матери у неё вдруг поднялось странное чувство.
Будто и больно за неё, и жаль её, и ещё… завидно!
От этой мысли она испугалась.
Болеть о материнском положении, жалеть её — это понятно. Но почему завидовать?
Чему завидовать?
Былой любви? Или той прямоте, с какой мать держалась перед отцом?
Доу Чжао недоумевала и терялась.
Проводив госпожу Вэй с сыном, она сидела на тёплом кане и смотрела, как Ханьсяо и Шуанчжи помогают матери снять украшения.
Вошёл отец.
Вид у него был подавленный:
— Гуцю, мне нужно сказать тебе важное.
Мать обернулась. Её тонкие, как перья лука, пальцы обвивали красную кисть-люсу, свисавшую с ручки бронзового зеркала в узоре водяных трав; взгляд был глубок и спокоен.
Служанки, прислуживавшие в комнате, бесшумно вышли.
Отец присел на корточки возле матери:
— Гуцю… Инсюэ… она… беременна…
Пальцы матери, крутившие кисть, вдруг замерли.
Отец опустил голову:
— …Мне оставалось только прийти к тебе и всё рассказать… Знаю, я перед тобой виноват… Но сделать вид, будто ничего не было, я… я не могу…
— Как вы познакомились? — тихо спросила мать. Голос её был спокоен, а пальцы снова принялись неторопливо накручивать кисть.
Отец приободрился и заговорил:
— Приехав в столицу, я, конечно, сразу навестил господина Гуаньланя. Как раз в тот день Инсюэ приходила к нему просить женьшень… — Он торопливо пояснил: — Я тогда её даже не видел. Господин Гуаньлань принимает меня как племянника, и его домашние от меня не прятались. Я от слуг и услышал: приходила дочь Ван Синъи, просила для больного племянника две луковицы женьшеня столетней выдержки — на отвар. А денег у неё не было. Ты же знаешь, такой женьшень днём с огнём не сыскать. Его супруга из сил выбилась, своих денег добавила — и то достала только пятидесятилетний корень. Я вспомнил, что Ван Синъи — однокашник Пятого брата; человек железной воли, а дочь его — достойная девица. И вот до чего они дошли. Мне стало жаль их, и я велел Гаошэну купить ей два пятидесятилетних корня. Она пришла поблагодарить… — Лицо отца постепенно заливалось краской. — Я узнал, что она кормится скупкой хлопка, и пообещал свести её с нашим управляющим, потом помог с другими лекарствами… Она спросила, женат ли я… я сгоряча пошутил… — Голос его упал до шёпота. — Из-за отца она с братом часто ездит в столицу, к старым знакомым отца… нрав у неё лёгкий… рассказала, что в столице есть интересного… выпили вместе вина…
Мать закрыла глаза и глубоко вздохнула. Лишь спустя долгое время открыла их и спросила:
— Она что же, ни разу не спросила, кто ты такой?
— Нет, — тихо ответил отец. — Я… откуда же мне было знать, что всё так обернётся…
Ладонь матери с треском ударила по столику; изумрудные браслеты на запястье зазвенели:
— Тьфу! Не поверю, что она не знала, кто ты! На сотни ли вокруг Чжэньдина все семьи так или иначе живут под крылом дома Доу! Пусть даже она не знала тебя в лицо — но стоило тебе пообещать свести её с вашим управляющим, неужели не догадалась? Она с детства бывала у нас в доме! Неужто не знала, за кого я вышла? А если бы ничего о тебе не знала — разве легла бы с тобой после двух корней женьшеня и одного обещания? Неужто не побоялась бы, что перед нею распутник…
— Гуцю! Гуцю! — сгорая со стыда, прервал её отец. — Она и правда не знала! Поняла всё только потом… Если бы не беременность, она бы и не поехала со мной в Чжэньдин…
— Ты не веришь мне? — Лицо матери потемнело, как небо перед грозой.
— Верю! Верю! — зачастил отец. — Как бы то ни было, она — слабая женщина, и с ней такое случилось… Словом, во всём виноват я один. Ты уж помоги мне!
— Ты… — Мать закусила губу; кисть в её пальцах натянулась струной.
— Гуцю, Гуцю, не сердись! — взмолился отец. — Если это выйдет наружу, мне и людям в глаза смотреть будет стыдно… Хоть ради того, что мы с тобой — муж и жена, помоги мне пережить эту беду! Гуцю, Гуцю… — Он с мольбой смотрел на неё.
— Хорошо, — улыбнулась мать, только улыбка эта была безотрадной. — Пусть Ван Инсюэ подпишет кабальную бумагу — и я впущу её в дом.
— Как же так можно! — вскинулся отец. — Да разве после этого семье Ван можно будет людям в глаза смотреть? Это уж слишком! Нельзя, нельзя!
— А как, по-твоему, быть? — бесцветно спросила мать; в лице её сквозила усталость.
Отец замялся:
— Дадим побольше свадебных даров, а приданого от семьи Ван не потребуем… Я слыхал, Фэн Баошань, когда брал наложницу, так и делал… Он говорит, это всё равно что купить наложницу, только ради приличия называется «свадебными дарами»… А коли передумаешь — дары возвращают сполна…
— Выходит, это как в купеческих семьях, когда берут вторую жену?
Отец опешил и лишь спустя время пробормотал:
— Разве же это одно и то же? Вы будете жить в одном доме, и все в роду Доу знают, кто старшая, кто младшая…
— Ты, я вижу, всё продумал! — усмехнулась мать, но улыбка не коснулась её глаз. — Свёкор ведь посадил тебя под домашний арест. Ступай-ка к себе. А это дело я обсужу с невестками.
Отец вскочил от радости и схватил мать за руку:
— Гуцю, значит, ты согласна! — Он сиял, как ребёнок, наконец-то получивший сладости.
— Согласна, — мать приподняла уголки губ, взяла его руку и, склонившись, легонько поцеловала. — Иди скорее. Не то свёкор опять призовёт тебя на расправу!
Отец с улыбкой смотрел на неё и нежно поправил ей волосы на виске:
— Гуцю, до чего же ты добра ко мне!
Мать засмеялась — и смеялась так, что по лицу покатились слёзы.
Отец ушёл, довольный.
А мать всё смеялась, только смех её становился всё тише, а слёз — всё больше.
— Матушка! — Доу Чжао бросилась ей на грудь.
Мать медленно гладила её по голове и тихо говорила:
— Ван Инсюэ всё подстроила… Пусть не с самого начала, но уж потом-то — наверняка… Шоугу, твой отец не верит мне. А ты, ты веришь своей матушке?
— Верю! Верю! — закивала Доу Чжао, и глаза её увлажнились.
— Да что толку в твоей вере? — усмехнулась мать; слёзы, прозрачные, как утренняя роса, повисли на её белом, без единого изъяна лице. — Ах ты, маленькая разбойница, ничего-то ты ещё не понимаешь! — Она ласково ущипнула её за нос.
«Я знаю! Знаю!
Я всё знаю!»
Доу Чжао заливалась слезами.
Она ведь не была на самом деле двухлетним ребёнком.
Раз отец решился рассказать о беременности Ван Инсюэ, значит, его загнали в угол, и он готов идти ва-банк.
Род Западной Доу скуден потомством. Согласие отца могло покрыть Ван Инсюэ позором внебрачной связи, но упорство матери, не пускавшей её в дом, вызвало бы у старших рода недовольство, а то и обвинение в «недобродетельности». К тому же позор этот остался бы лишь в умах немногих старших в роду Доу: ради чести семьи они ни за что не проговорятся — и не только сами не проговорятся, но, услышав какие-либо слухи, станут всеми силами обелять Ван Инсюэ. Такой позор ей нипочём.
Ван Инсюэ обвела отца вокруг пальца — это же очевидно! А отец, при всём своём уме, словно оглох и ослеп. Сердце его уже на её стороне. С такими уловками, едва войдя в дом, она ещё невесть что устроит. Если же матери по каждому поводу придётся так объясняться — разве это жизнь?
Чтобы ввести Ван Инсюэ в дом, отец сначала грозил разводом, потом, присев на корточки, молил…
Сколько ещё унижений ждёт её впереди!
Юноша под магнолией был мечтою матери.
Мечта разбилась — проснуться или утонуть в ней навсегда?
Доу Чжао вздрогнула.
Так вот почему мать выбрала смерть!
Она подняла голову и потрясённо смотрела на мать.
Мать улыбалась и плакала.
Взгляд её проходил сквозь невидимые преграды и терялся в неведомой дали.
— Шоугу, мама устала. Пойди поиграй с матушкой Юй.
— Матушка! Матушка! — Доу Чжао вцепилась в материнские ноги и разрыдалась.
Теперь она не отойдёт от матери ни на шаг.
— Умница моя! — Мать целовала её в щёку; слёзы ледяными каплями падали девочке на шею, пробирая дрожью. — Недаром Первая невестка называет тебя смышлёной… Воистину, сердце матери и дочери — одно… Только ты и знаешь, как горько мне… Но у меня больше нет сил… Вини свою никудышную мать… слабую, бессильную… Я уйду — у тебя останется дядя… — Голос её дрожал. — Может, так и лучше… Долги их передо мной вернутся тебе… Чем мучить друг друга день за днём, пока не источится последняя капля добрых чувств… пока мы не станем самим себе ненавистны…
— Нет! Нет! — невнятно выкрикивала Доу Чжао. — Пока живы — есть надежда! Только живи!..
Мать сжимала её в объятиях, будто хотела врастить в себя; и лишь долгое время спустя понемногу разжала руки и громко позвала матушку Юй.
Доу Чжао выла в голос и исступлённо кричала:
— Матушка, не умирай! Матушка, не умирай!
Матушка Юй остолбенела, а потом, плача, опустилась на колени у материнских ног:
— Лучше дайте мне ножницы — и покончим разом…
— Мамушка, мамушка… — Мать обнимала её за плечи. — Я больше не выдержу… Ещё и перед сестрицей Тянь притворялась, будто мы с мужем душа в душу… А у самой сердце кровоточило…
— Дитя без матери — что трава при дороге, — приговаривала матушка Юй, обнимая Доу Чжао. — Уйдёшь — что станется с Четвёртой госпожой? Чужие люди, как ни добры, — всё не родное. Старая госпожа рано ушла; неужто хочешь, чтобы и твоя дочь повторила твою судьбу?
— Матушка, не уходи! Я буду послушной! — Доу Чжао захлёбывалась плачем. — Не уходи…
— Шоугу, Шоугу… — Сердце матери разрывалось.
Все трое плакали навзрыд.
В усадьбе Доу одно за другим зажигались окна.
Встревожились и дед, и отец.
Следующая глава 👇