Пурпур девяти небес
Часть 4
Предыдущая глава 👇
Глава десятая. Мать
Услышав слова Доу Чжао, Шуанчжи посмотрела на неё с некоторым испугом.
Доу Чжао это не трогало.
Пока не заподозрят мать и старшие, пусть себе служанки перешёптываются сколько угодно — дальше пересудов дело не пойдёт.
Доу Чжао велела Тонян отнести её обратно в комнату.
В Западной усадьбе Доу жизнь текла просто. Хотя натянутая, как тетива, обстановка у Хэшоутана держала слуг в напряжении, до настоящей паники было далеко.
Стоило Шуанчжи сообщить, что Тонян и Сянцао отныне будут служить при Четвёртой госпоже, как все разговоры перекинулись на них.
Кто со смехом бранился:
— Ах, эта пострелёнок Сянцао! Всё-таки добилась своего. Интересно, через кого подкатила?
Но больше было тех, кто знакомился с Тонян: наперебой назывались — «я Иньсин», «я Динсян». Спрашивали:
— Сестрица, а ты в каких покоях служила? С чего вдруг тебя перевели к Четвёртой госпоже?
Тонян, не привыкшая к такому радушию, отвечала сбивчиво.
Когда выяснилось, что она чернавка из прачечной, все растерянно переглянулись.
Тонян от этого смутилась ещё сильнее.
— Ну всё, — улыбнулась Шуанчжи, выручая её, — поговорите после. Сейчас дайте Тонян осмотреться. — Подумав, прибавила: — У нас с сестрицей Ханьсяо в комнате есть свободные кровати. Сегодня неизвестно, когда вернутся Седьмой господин с Седьмой госпожой, а Четвёртую госпожу нельзя оставлять одну. Пусть Тонян переночует у нас, а дальше — как распорядится Седьмая госпожа.
Тонян с облегчением вздохнула.
Остальные тоже опомнились: кто сам вызвался помочь Тонян перенести вещи, кто — постелить ей постель.
Тонян же ни на шаг не отходила от Доу Чжао:
— Кто же при барышне останется? Подожду, пока Сянцао придёт.
Доу Чжао улыбнулась.
Тонян была человеком твёрдых правил.
Когда Доу Чжао выходила замуж в дом Цзинин-хоу, будущее её было туманно, и она не решилась взять Тонян с собой. А когда устроилась и хотела перевезти её к себе — Тонян уже скончалась от болезни.
При мысли об этом глаза её покраснели, и она легонько сжала руку Тонян.
Тонян серьёзно посмотрела на неё и строго проговорила:
— Четвёртая госпожа, не тревожьтесь: я от вас не отойду ни на шаг.
Сказано было так, будто все остальные — злодеи; лица у служанок потемнели, взгляды в сторону Тонян сделались недобрыми. Та же ничего не замечала: прямая и сосредоточенная, стояла подле Доу Чжао, нимало не смущаясь.
Шуанчжи оставалось лишь досадливо поджать губы и распорядиться, чтобы в прачечную сходили и предупредили: вещи Тонян перенесут, а место её уберут.
Все разошлись по делам, и заговаривать с Тонян больше никто не стал.
Доу Чжао и Тонян остались в комнате, молча глядя друг на друга.
Вскоре вбежала Сянцао:
— Четвёртая госпожа! Седьмая госпожа и матушка Юй вернулись!
Об отце — ни слова.
У Доу Чжао сжалось сердце.
— А отец?
Сянцао отёрла со лба пот:
— Седьмой господин, старый господин, Третий господин и Третья госпожа ещё в Хэшоутане.
«Советуются ли, как быть с наложницей? Или как заставить мать уступить?»
Доу Чжао забеспокоилась, с помощью Тонян спустилась с кана и со всех ног бросилась наружу.
Тонян и Сянцао кинулись следом.
Мать с мрачным лицом, поддерживаемая матушкой Юй, входила в дом.
— Матушка, матушка! — бросилась к ней Доу Чжао.
Лицо матери чуть смягчилось; она наклонилась, взяла её на руки, поцеловала в щёчку и передала Ханьсяо:
— Поиграй с Четвёртой госпожой в верёвочку.
Ханьсяо поспешно приняла её. Но Доу Чжао вцепилась в материнскую одежду и не отпускала.
Мать внезапно раздражённо сказала:
— Что же ты, дитя, не слушаешься? У матушки дела, поиграй с Ханьсяо. — Заметив Тонян и Сянцао, указала на них: — Или вон с ними поиграй.
Доу Чжао понимала: сейчас матери не до неё. Она послушно затихла у Ханьсяо на руках. Но едва мать с матушкой Юй скрылись во внутренних покоях, девочка сползла на пол и побежала туда же.
Дежурные служанки не посмели её остановить.
Она беспрепятственно вошла.
Мать, уткнувшись в столик на кане, плакала:
— …Ты же видела: человек ещё в дом не ступил, а он уже так его защищает, будто боится, что его обидят хотя бы малостью. Что мне ещё говорить? Пусть делает по-своему — пусть приводит эту женщину! Хочу посмотреть, что в ней за диво, какими уловками она его так окрутила, что он забыл и родителей, и жену с детьми, и честь с достоинством!
Глаза матушки Юй блеснули. Она тихо проговорила:
— Седьмой господин хочет взять наложницу — дело невеликое. Может, послать кого-нибудь к вашему брату, рассказать…
— Нет! — не успела она договорить, как мать резко вскинула голову и торопливо заговорила: — Брат в начале года поедет в столицу на весенние экзамены. Он сейчас заперся и читает книги. Если он узнает, что я замужем всего три года, а Ваньюань уже заводит наложницу, он, с его-то нравом, ни за что не оставит этого. Нельзя ради моих дел губить будущее брата! — И настойчиво, снова и снова втолковывала матушке Юй: — Ты служила ещё моей матери. В ином деле, если бы ты даже что-то сделала за моей спиной, я не стала бы винить: знаю, ты ради меня. Но это — совсем другое. Уже сорок лет в нашей семье Чжао не было ни одного цзиньши. Если из-за тебя что-то случится — ты ввергнешь меня в бесчестье, сделаешь вечной грешницей перед родом Чжао!
Матушка Юй кивнула и отвернулась, утирая слёзы.
«Неужели дядя и вправду так хорош?»
Доу Чжао скривила губы и мысленно сказала матери: «Не стесняйся, тревожь его сколько угодно. Он станет цзиньши в год динвэй. И едва получив степень, тут же добудет себе хлебное место в северо-западных краях, уедет туда со всей семьёй и в Чжэньдин больше не вернётся».
Она видела дядю лишь однажды — в день своей свадьбы.
«У матери есть родной брат». Прощаясь с родными, она ради матери трижды земно поклонилась дяде.
Дядя был, кажется, очень растроган; его взгляд создал у неё обманчивое чувство: «вот и в нашей семье выросла дочь». Она тогда страшно обрадовалась. Думала: дядя служит на северо-западе, дорога дальняя, связь трудная; вторая жена отца признаёт лишь собственную родню; дядя — человек учёный, гордый, не станет терпеть унижения — потому и не навещает дом Доу. А тут приехал с места службы проводить её — значит, помнит о племяннице. Она даже рассчитывала, пользуясь встречей, хорошенько попотчевать дядю и расспросить о матери.
Но вышло так, что едва она уехала, дядя тотчас отправился обратно на северо-запад, и с тех пор — ни весточки о нём.
Если прежде он остерегался второй жены, то чего было остерегаться после того, как она вышла замуж в дом Цзинин-хоу?
Этого Доу Чжао так и не поняла.
Потом старшая дочь дяди, Чжао Бижу, жившая с мужем в столице, нанесла ей визит — и была спроважена после трёх чашек чая.
Разве можно на такого рассчитывать?
Доу Чжао сомневалась. Она стояла, спрятавшись за резной перегородкой-лоудичжао, и размышляла.
«Если мать согласилась на наложницу, значит, вторую жену потом возвысили до законной?»
Но вторая жена при каждом случае говорила, что её «взяли в дом Доу честным сватовством, с большой процессией и парадным паланкином», — и никто не возражал!
Вторая жена могла разогнать верных служанок матери, могла запугивать и подкупать слуг в доме Доу, — но не могла же она заставить почтенных госпож уезда Чжэньдин говорить заведомую ложь!
«Может, между ними была ещё одна женщина?»
Но и это не сходилось: вторая жена вошла в дом уже с беременностью, а сестра Доу Мин была младше Доу Чжао всего на два года и семь месяцев…
Чем дальше размышляла Доу Чжао, тем сильнее запутывалась.
Вошла Ханьсяо.
— Седьмая госпожа, — осторожно проговорила она, — пришла Третья госпожа.
Мать поспешно вытерла слёзы, велела звать «третью невестку в комнаты» и сама поднялась навстречу.
Третья тётушка с серьёзным лицом вошла в сопровождении двух служанок.
Увидев мать, она покраснела глазами и, взяв её под руку, усадила на кан.
Служанки почтительно вышли.
Третья тётушка, не дожидаясь, пока матушка Юй подаст чай, заговорила:
— Знаю, у тебя на душе горько. Уговаривать не стану; хочешь плакать — поплачь. Но наплачешься — соберись с силами. Глядя на Седьмого дядюшку, тебе ещё предстоят тяжёлые бои!
— Знаю, — ответила мать, и слёзы снова невольно потекли. Но она не стала жаловаться, а виновато сказала: — Насчёт Третьего брата — замолви за меня словечко. Я сгоряча наговорила ему лишнего. Пусть не судит строго: я молода, неопытна.
— Если ты так говоришь, значит, держишь нас с Третьим братом за чужих, — тоже прослезилась Третья тётушка. — По правде, всё из-за твоего Третьего брата! Не сунься он со своей прямотой — не устроил бы Седьмой дядюшка этого переполоха…
— При чём тут Третий брат? — всхлипывая, перебила мать. — Они хоть и двоюродные, но Третий брат относится к Ваньюаню как к сыну. Приди к нему Ваньюань с делом, разве мог он сидеть сложа руки? Во всём виноват сам Ваньюань: бес его попутал… Но больше всего мне обидно… мы росли вместе; по чувствам наша пара должна быть крепче всякой другой. Захотел наложницу — почему не обсудил со мной? Я не согласилась — он встал на колени в снегу и не встаёт… Свёкор в сорок два года только и получил единственного сына… За кого он меня держит? В какое положение ставит? Как подумаю — мороз по коже… — И она снова уткнулась в столик.
— Не плачь, не плачь! — Третья тётушка обняла её. — У кого в жизни не бывает колдобин! Седьмой дядюшка ещё молод, немудрено и обмишулиться. Я уж, не стыдясь, скажу: твой Первый дядюшка — человек, кажется, степенный и сдержанный? А как стал цзиньши, тоже было, заводил и книги, и наложниц. Старшая невестка тогда все глаза выплакала. А погляди через несколько лет: прошла у него эта дурь, понял, что дома лучше, — и живёт с ней душа в душу. Старшей невестке уже под сорок, а родила Ланьгэ… Выходит, порой надо мягкостью одолевать твёрдость, а не биться лбом об лёд!
— Я понимаю, о чём ты, — ответила мать, выпрямилась, вытерла слёзы. — Только у меня к тебе, Третья невестка, есть просьба. — И не стала продолжать прежний разговор.
Третья тётушка слегка удивилась и поспешно сказала:
— Говори, говори. Всё, что в моих силах.
— Раз эта женщина собирается войти в наш дом, мне нужно на неё взглянуть, — сказала мать. — Хочу, чтобы вы с Первой невесткой составили мне компанию.
Таков был обычай почтенных семей: даже согласившись на наложницу, жена сперва должна посмотреть на избранницу; если та окажется особой распутной или с изъяном в поведении, отказ жены не считался бы «ревностью». Не то что у скоробогатых купцов, у которых без всяких церемоний — понравилась, и веди в дом.
Третья тётушка понимающе закивала:
— Хорошо, хорошо. Пойду сейчас к Первой невестке.
— Тогда уж побеспокой её, — сказала мать, поднимаясь. — А я скажу Ваньюаню, чтобы он привёз эту женщину из столицы в Чжэньдин.
Третья тётушка ничего не ответила, лишь с улыбкой потрепала мать по руке:
— Выросла всё же наша Седьмая невестка!
В голосе её слышались и вздох, и радость.
---
Глава одиннадцатая. Вторая жена
На душе у Доу Чжао было смутно.
Если внезапно появившаяся женщина — её будущая вторая мать, то попытка матери сыграть на её происхождении, скорее всего, обернётся горьким разочарованием.
Вторую жену её звали Ван, девичье имя Инсюэ (映雪), дочь Ван Синъи (王行宜).
Ван Синъи, второе имя Юшэн, родом из деревни Наньва уезда Линшоу Северной Чжили. В тридцать шестом году под девизом Чжидэ, в год цзичоу, он выдержал дворцовый экзамен. Служил сначала секретарём Ведомства чинов, потом был повышен до помощника начальника отдела колесниц и выездов Военного ведомства. В ту пору монгольский Алтан-хан не раз вторгался в северные пределы, и командующий обороной Датуна, Чансин-хоу Ши Дуаньлань, просил дозволения открыть конные торги, чтобы умиротворить кочевников. Ван Синъи подал государю доклад «Прошение о запрете конных торгов», в котором доказывал, что в предложении Ши Дуаньланя — «десять невозможностей и пять заблуждений». Тогда главный евнух-письмоводитель Чэнь Дун покрывал Ши Дуаньланя, и Ван Синъи обвинил его в «пяти злодействах и пятнадцати преступлениях». На четвёртом году под девизом Юнмин Ван Синъи был бит батогами перед дворцом — сто ударов — и брошен в тюрьму смертников. В темнице он наотрез отказался писать покаянную грамоту, за что подвергся мучениям и прославился среди учёных. Когда Чэнь Дун скончался от болезни, стараниями его наставника — великого секретаря кабинета и главы Ведомства чинов Цзэн Ифэнь и прочих — на шестом году под девизом Юнмин Ван Синъи был приговорён к ссылке в гарнизон Синин.
Ещё несколько лет монголы по-прежнему тревожили границы, и конные торги разрушились.
На четвёртом году под девизом Чэнпин, то есть на третий год после того, как вторая жена вошла в их дом, по рекомендации Цзэн Ифэнь Ван Синъи был возвращён на службу.
Сперва его назначили уездным начальником Синьтай в Шаньдуне, потом перевели секретарём Ведомства наказаний, затем — помощником начальника Ведомства обрядов, затем — в отдел воинских дел Военного ведомства: за полгода он четыре раза сменил должность.
К тому времени минуло десять лет после ссылки; сменилось два государя.
Впоследствии Ван Синъи возвышался всё стремительнее. Когда Доу Чжао заболела, он уже дослужился до великого секретаря Восточного павильона и главы Ведомства обрядов — высшая ступень для подданного.
Род Ван был в Наньва небольшой, из поколения в поколение пахал землю и читал книги. После беды с Ван Синъи его жена, госпожа Сюй, распродала всё имущество, чтобы спасти мужа. Когда тому заменили казнь ссылкой, старший сын Ван Чжибин отправился с ослабевшим, неспособным идти отцом в гарнизон Синин; жена же с только что вошедшей в дом, не прожившей и месяца старшей невесткой госпожой Гао, вторым сыном Ван Чжибяо и дочерью Инсюэ осталась дома. В семье не было ни клочка земли, и госпожа Гао добровольно продала своё приданое — выручила триста лянов серебра: на тридцать лянов купили четыре му хорошей земли, чтобы кормиться, а всё остальное уходило на пропитание и одежду Ван Синъи и Ван Чжибина в далёком Синине. Жили они в страшной нужде.
Были семьи, как Гао, понимавшие высокий долг, а были и корыстолюбивые — как семья Лэй, с которой была помолвлена Ван Инсюэ.
На восьмом году под девизом Юнмин, когда Цзэн Ифэнь вынужден был выйти в отставку и стало ясно, что Ван Синъи не вернут на службу, четырнадцатилетней Ван Инсюэ вернули помолвку.
Стиснув зубы, она продала свадебные дары семьи Лэй и через доверенного слугу своей невестки затеяла скупку хлопка. Только так и удавалось наполнять бездонный колодец — ссылку в Синине, и только потому Ван Синъи дожил до нового назначения.
Поэтому, когда Третья тётушка передала матери, что отец уже послал человека и привёз ту женщину в Чжэньдин, а мать, посоветовавшись с Первой тётушкой, решила встретиться с нею в усадьбе из приданого Первой тётушки, — Доу Чжао с громким плачем вцепилась в материнскую юбку и не отпускала.
Мать, подавляя раздражение, успокаивала её.
А Третья тётушка, глядя на девочку, вдруг нашлась:
— Оно и к лучшему. Если кто спросит, скажем, что взяли Шоугу в усадьбу Первой невестки — поиграть.
Мать согласилась и с рассеянным видом поехала с ней в усадьбу.
Первая тётушка уже ждала у вторых ворот.
Она взяла мать за руку, оглядела с головы до ног и одобрительно кивнула:
— Я боялась, что ты не справишься. Теперь вижу — зря боялась.
Мать была одета в парадную алую кофту с широкими рукавами и узором «драгоценная ваза и стебель хурмы» — цвет законной жены. Чёрные волосы уложены в низкий пучок-домацзи; у пучка приколота жемчужная пионоветка из жемчужин величиной с лотосовое семечко. Изумрудные браслеты на белоснежных запястьях между алых рукавов горели, как весенняя вода. Всё в ней дышало достоинством, строгостью и благородным покоем.
Третья тётушка тоже похвалила:
— Седьмая невестка всегда умела одеться, а сегодня особенно хороша.
На губах матери мелькнула горькая усмешка и тут же исчезла.
Она присела перед Первой и Третьей тётушками:
— Сегодня прошу вас, невестки, помочь мне.
— Само собой, — разом отозвались те, поднимая её; смотрели они на неё по-матерински ласково. — Не позволим Седьмому дядюшке своевольничать.
Мать немного успокоилась.
Первая тётушка с улыбкой взяла Доу Чжао на руки:
— Шоугу, у меня за домом камелии расцвели. Не нарвёшь ли ты с ними веток для ваз? — Но взгляд её упал на Тонян и Сянцао, шедших следом.
Доу Чжао изо всех сил обхватила Первую тётушку за шею:
— Хочу… к матушке! К Первой тётушке! К Третьей тётушке!.. — залилась она таким громким плачем, что Первая тётушка вздрогнула.
Мать поспешно взяла её обратно и, краснея от стыда и досады, проговорила:
— Ума не приложу, что с ребёнком: который день не отходит от меня ни на шаг; стоит мне уйти — рыдает так, что никому покоя нет…
Первая тётушка вздохнула и погладила Доу Чжао по волосам:
— Старики говорили: сердце матери и дочери — одно. Умный ребёнок: чувствует, что у тебя на душе горько, вот и боится.
От этих слов мать залилась слезами и лишь крепче прижала к себе Доу Чжао.
— Пусть побудет с тобой, — со вздохом сказала Третья тётушка. — Она ведь ещё мала.
Мать тихонько ответила: «Угу».
Миновав зал, они прошли в цветочную беседку в заднем дворе.
Снег валил крупными хлопьями; на ветвях мэйхуа алели цветы.
У окна, выпрямившись, стояла стройная женщина в кофте нежно-малинового цвета; за окном цвели зимние сливы, и вместе они составляли пленительную картину.
У Доу Чжао ёкнуло сердце.
«Это вторая мать!»
Эту фигуру она не забудет никогда!
Когда дед и бабушка один за другим скончались и Третий дядюшка отвозил её в столицу, чтобы воссоединить с отцом, она вот так же стояла у окна и цепко разглядывала её.
В ночь, когда дом Цзинин-хоу прислал в дом Доу официальный сговор, она вот так же стояла у окна и молча, с каменным лицом смотрела на неё.
После того как Доу Чжао заставила Вэй Тинъюя взять подаренную ею служанку наложницей, а затем отдать её другому, — в Новый год, когда она приехала в родительский дом с визитом, вторая мать вот так же стояла у окна, стиснув руки.
Когда Доу Чжао хотела сосватать младшему брату Доу Сяо внучку Цзэн Ифэнь и получила отказ, вторая мать вызвала её в дом и стояла у окна с искажённым яростью лицом…
Доу Чжао не отрываясь смотрела на эту фигуру.
От трепета и страха до беззвучного смеха — она босыми ногами прошла по кругам преисподней.
Кто же жалел её саму о её ранах и стенаниях?
Мать замедлила шаг.
Снежинки сыпались, как пух ивы.
Фигура обернулась.
Чистый лоб, высокая переносица, прозрачный взгляд — тонкая, одухотворённая красота, будто созданная дыханием гор и вод.
Мать подскочила, как кошка, которой наступили на хвост:
— Как?! Это ты? Ван Инсюэ? Как ты здесь?!
Она пошатнулась; руки, державшие Доу Чжао, ослабели, и девочка удержалась, лишь обхватив мать за пояс.
Первая и Третья тётушки растерянно переглянулись; Третья тётушка проворно приняла Доу Чжао.
Ван Инсюэ с безупречным достоинством вышла из беседки.
Она остановилась на крытой галерее, присела перед матерью и тихо произнесла:
— Старшая сестрица.
— В нашей семье Чжао я единственная дочь, — холодно усмехнулась мать, — и не знаю, с каких пор у меня появилась ещё и младшая сестра? — И хотя она изо всех сил держалась прежнего спокойствия и изящества, в лице её сквозила растерянность. — Вы, верно, обознались!
Ван Инсюэ опустила взгляд и опустилась на колени на холодные каменные плиты галереи. Выражение её лица было смиренным и почтительным, как всегда перед старшими в доме Доу:
— Сестрица, наши семьи жили по соседству. У меня нет сестёр, а у вас — только один брат. Мы росли вместе, как родные. Мой нрав вам известен лучше всех. Пусть мой дом обеднел, но я не из тех, кто потерял стыд. Семья Гао знала, в какую беду мы попали, — и всё же отдала за нас дочь. Невестка и брат не прожили в браке и месяца, а невестка сама предложила, чтобы брат сопровождал отца в Синин. Теперь мой племянник, Наньгэ, тяжело болен; даже продай мы четыре му земли, на которых только и держится семья, — не собрать денег на лекаря. Я думала: кто согласится мне помочь — пойду к нему хоть рабыней, хоть служанкой. И не чаяла, что встречу… вашего супруга. — С этими словами она трижды низко поклонилась матери. — Вина моя уже совершена, и говорить тут нечего. Остаётся лишь молить госпожу: если вы согласитесь принять меня в дом, я забуду прежнее и буду служить вам всем сердцем, со всем усердием. Сестрица… — в глазах её блеснули слёзы. — Вините судьбу: она сыграла с нами злую шутку. — Она поклонилась ещё раз. — Я буду вам верной служанкой!
— Ха! — Мать хмыкнула, блестящими глазами глядя на неё, и, вскинув бровь, спросила: — А если я не соглашусь?
Ван Инсюэ на миг опешила, потом невесело усмехнулась:
— Тогда прошу сестрицу пожаловать мне белую тесьму.
Ни слова не говоря, мать выдернула из-за пояса алый шёлковый кушак и бросила на землю:
— Достаточно ли длинен?
Ван Инсюэ с уверенным видом медленно поднялась и, подойдя к матери, с улыбкой подобрала кушак, спокойно проговорила: «Благодарю, сестрица», — повернулась и пошла в беседку.
Снег ложился на её чёрные, как смоль, волосы и мгновенно таял.
Это была усадьба из приданого Первой тётушки; случись здесь смерть — репутация её была бы погублена.
Первая тётушка испугалась:
— Седьмая невестка, кто эта девица? Откуда вы знакомы?
Мать, глядя на захлопнувшуюся дверь беседки, потерянно прошептала:
— Это дочь Ван Юшэна из Наньва… Её отец и мой отец были соучениками, наши семьи дружили… Она младше меня на два года… Когда я выходила замуж, она подарила мне два платочка, сама вышила на них лотосы-близнецы… Я не думала… Мне и во сне не снилось… Недаром Ваньюань ни в какую не называл её имени… Они расставили мне ловушку!..
Первая и Третья тётушки перепугались:
— Ван Юшэн? Не тот ли это Ван Синъи, которого сослали за вражду с Чэнь Дуном?
Мать кивнула, и по щекам её покатились слёзы.
— Что же это Седьмой дядюшка так обезумел! Её отец — цзиньши года цзичоу, однокашник твоего Пятого дядюшки! — Первая тётушка заметалась. — Так нельзя! Надо сказать младшему дяде… — И приказала Третьей тётушке: — Задержи госпожу Ван, а я позову людей!
Так как наложница в столь юные годы хозяина была делом не слишком почётным, всех слуг в беседке и вокруг неё Первая тётушка заранее отослала.
Третья тётушка тоже поняла всю серьёзность положения.
Семья Доу не боялась гнева сильных, но боялась молвы, будто она довела до смерти дочь опального цзиньши.
Она сдавленно ответила «да», подобрала юбку и бросилась к беседке.
Мать неподвижно стояла на каменном мостике, а снег всё падал и падал, укутывая её, — вот-вот она превратится в снежное изваяние.
Рядом с нею оставалась только маленькая Доу Чжао.
---
Глава двенадцатая. Гостья
Надо же: мать и Ван Инсюэ оказались давними знакомыми!
Доу Чжао давно не могла понять: почему некоторые женщины ради того, чтобы быть с мужчиной, готовы бросить семью и пожертвовать добрым именем?
Неужели любовные утехи так важны?
Но когда любовь остывает и благодарность кончается, мужчина, бросая любовницу и возвращаясь в семью, зовётся «блудным сыном, который одумался». А женщина?
Как ей тогда жить на этом свете?
Они сидели в малой зале позади парадного зала и слушали, как в зале дед распекал отца.
Опыт подсказывал Доу Чжао: нельзя ни переоценивать противника, ни недооценивать его.
По чести сказать, Ван Инсюэ была не только умна и ловка, но и проницательна, отлично умела взвешивать обстановку; превыше всего для неё всегда была выгода, а уж решившись на что-то, она действовала без колебаний и промедлений.
Такому человеку дед обещает: он примет её как наречённую дочь, найдёт хорошую партию, за счёт семьи Доу устроит ей блестящую свадьбу. Зачем же ей всё равно непременно идти за её отцом?
Семья Доу — не худородные выскочки, нажившиеся на службе; с её положением Доу никогда не позволили бы ей стать наложницей. Мать — законная жена, взятая в дом честным сватовством из семьи Чжао; даже будь за ней вина, ради чести рода Доу её не выгнали бы просто так.
Неужели Ван Инсюэ, едучи в Чжэньдин, всё это не обдумала?
Это не в её характере!
Мысли вихрились, и вдруг Доу Чжао вздрогнула.
«Сестра!
Её младшая сестра Доу Мин родилась в год динвэй, третьего числа седьмой луны.
Недаром говорят: “родится на седьмом месяце — выживет, на восьмом — нет”.
Иными словами, если Доу Мин родилась недоношенной, Ван Инсюэ должна была войти в дом не позже первой луны.
По уставу после смерти жены муж должен год носить траур. Но бывают исключения. Если муж в походе, а жена умерла, и дома некому служить родителям и растить детей, дозволяется жениться в течение ста дней. Отец не воин, но законная бабушка рано ушла из жизни; если бы с матерью… в доме некому было бы вести хозяйство — под это правило, хоть и с натяжкой, подойти можно.
Значит, мать умерла до Нового года.
А если Доу Мин родилась не недоношенной?»
Доу Чжао не сдержала улыбки.
Ван Инсюэ ещё предстоит укрепиться в семье Доу; пусть её убьют — она не признается, что была с отцом в тайной связи.
И отец, мечтающий ввести её в дом, ни за что никому не откроет, что Ван Инсюэ беременна.
Это всё равно что играть в «большое и малое», а перед самой раздачей увидеть за спиной противника огромное зеркало: каждая его кость как на ладони.
Кровь у Доу Чжао закипела.
Пока мать жива, чем дольше тянется время — тем выгоднее для них!
Но главное условие: мать должна остаться в живых!
Весёлая, она взяла из вазы на столе золотистый мандарин и протянула матери:
— Матушка, покушай мандарин!
Мать через силу улыбнулась, взяла мандарин, но так и сидела, глядя в одну точку.
Доу Чжао развлекала мать, как могла: разделила мандарин на дольки, одну сунула матери в рот, остальными накормила сидевших с ними Первую и Третью тётушек.
Те, чтобы разрядить обстановку, со смехом подыгрывали ей.
Она щебетала и звонко смеялась.
Постепенно лицо матери ожило.
Вечером она заснула, держась за материнскую полу.
На другой день в дом пожаловали: Третий дядюшка, Шестой дядюшка, Первая тётушка как старшая жена рода, Третья тётушка, помогавшая ей в делах, — и с ними Вторая госпожа из Восточной усадьбы, то есть вдова второго двоюродного деда.
Старший двоюродный дед, его супруга и Второй дядюшка уже скончались.
— О деле я наслышана от племянников, — сказала Вторая госпожа. Росту она была невысокого, хрупкая, но взгляд имела удивительно ясный и острый, что придавало ей необычайную строгость. — Где сейчас госпожа Ван? Послали ли кого в Наньва с вестью?
— С ней остаётся Дин, — с горечью ответил дед. — А в Наньва я ещё ночью отправил гонца. — И со стыдом прибавил: — Вторая невестка, всё это оттого, что я не сумел воспитать сына…
— Об этом после, — взмахом руки прервала его Вторая госпожа. — Сейчас главное — выяснить, как далеко у них зашло!
Она одним ударом вскрыла суть.
Доу Чжао прониклась уважением.
Дед растерялся, открыл было рот, но, видимо, вспомнив, каких глупостей наделал отец, смолчал.
Вторая госпожа распорядилась:
— Ваньюань тебе как сын; с ним поговоришь ты, — сказала она Третьему дядюшке. — А с госпожой Ван — ты, — велела Первой тётушке.
Оба почтительно ответили и разошлись.
После этого Вторая госпожа поманила мать и усадила подле себя:
— Не будь Чжао — не было бы и Доу. Отца и мать твоих уже нет, а брат молод и самолюбив — не пристало ему заниматься такими делами. Но у Доу есть старшие! Будь покойна: в обиду тебя не дадим.
У Доу Чжао был только один дядя — на восемь лет старше матери. Мать родилась уже после смерти отца; бабушка умерла, когда ей было десять, и росла она при старшем брате и невестке. При жизни бабушки им, вдове с двумя детьми, жилось хоть и не голодно, но боязно: то налоги, то озорники у ворот. Дом Доу в ту пору уже был зажиточен, и бабушка часто приводила детей в гости. Две семьи связывало давнее родство, а у Доу в обычае была широта и добросердечие — оттого отношения становились всё теплее. Дядя Чжао Сы с детства учился в родовой школе Доу и был очень дружен с Доу Шиином, Доу Вэньчаном, Доу Юйчаном и Доу Хуачаном — с дядьями и братьями. Так и сговорили родителей — без всяких преград.
Услышав от Второй госпожи упоминание о покойных родителях, мать припала к ней на грудь и заплакала.
Шестой дядюшка был старше отца на четыре года; они вместе с детства читали книги, вместе получили степень шэнъюаня и вместе провалились на провинциальных экзаменах. Сейчас он, закрывшись, готовился к следующему испытанию. Глядя на плачущую мать, он смутился и тихо сказал:
— Может, перейдём в кабинет младшего дяди? Нам, дядьям, слышать иные речи не слишком пристало…
Вторая госпожа сердито зыркнула на него и строго спросила:
— Ты ездил с Ваньюанем в столицу. Знал ли ты об этом деле?
Шестой дядюшка испуганно съёжился:
— Я тут ни при чём, ни при чём! Если бы вы не велели мне вернуться пораньше, разве Ваньюань натворил бы такого? — тихо пробормотал он, и в голосе его слышалось упрямство.
Вторая госпожа от гнева долго не могла вымолвить ни слова.
Шестой дядюшка, Доу Шихэн, был поздним ребёнком Второй госпожи. Когда он родился, его старшие братья уже достигли успехов на учёном поприще, и Вторая госпожа не была с ним так строга, как с ними. А отец Доу Чжао был единственным сыном, и дед хоть и глядел грозно, на деле баловал его. Из всех двоюродных братьев эти двое были особенно близки. Доу Чжао помнила: когда отец перебрался в столицу, он отвёл Шестому дядюшке отдельный дворик, и тот при каждом приезде останавливался у него. Потом они вместе служили в Академии Ханьлинь. Отец славился толкованием «Чжоуских перемен», а Шестой дядюшка — толкованием «Цзо чжуань»; в академии их шутя звали «двумя светочами рода Доу».
Мать опешила.
Поняв, что Вторая госпожа хочет отвести подозрения от своего сына, она вежливо проговорила:
— Дождь ли пойдёт, мать ли замуж соберётся — не удержишь. Раз Ваньюань сам задумал это, то будь Шестой дядюшка хоть неотлучно при нём — что бы изменилось?
Лицо Второй госпожи немного смягчилось. Она прикрикнула на сына:
— Не поблагодаришь невестку?
Шестой дядюшка отвесил матери поклон.
Мать поспешно ответила на поклон.
Глаза Доу Чжао блеснули.
Шестой дядюшка не сказал ни слова извинения, ни слова утешения, — стало быть, он на стороне отца.
Вторая госпожа, видимо, это поняла и поднялась:
— Пройдёмте в малую залу позади.
Она оставляла парадную залу мужчинам.
Возражений, само собой, не было.
Мать и Третий дядюшка помогли Второй госпоже подняться, как вдруг вбежал слуга:
— Старый господин! Управитель из дома Цзинин-хоу подал визитную карточку. Говорит, их госпожа — родня нашей Седьмой госпоже; возвращаясь на родину с визитом, хочет нас навестить.
Все изумились.
Доу Чжао — и подавно.
«Госпожа Цзинин-хоу — это ведь моя свекровь!
И она тоже тут как тут?»
— Это сестрица Тянь из деревни Силиу, — радостно пояснила всем мать. — Их семья и наша — старые знакомые ещё из Бяньцзина; предки когда-то даже роднились. Только её отец по службе преуспевал, а сама она вышла замуж в столицу, в дом Цзинин-хоу, — потому мы и виделись редко. Не думала, что она меня навестит! — И она взглянула на деда.
Раз уж прибыла дальняя гостья, дело с сыном пришлось пока отложить.
Дед велел впустить управляющего из дома Цзинин-хоу.
Тот подал визитницу, обменялся любезностями; стало известно, что госпожа Цзинин-хоу в пути и времени у неё в обрез, а нанести визит она сможет завтра к началу часа сы.
Мать уже не слушала, что творилось в зале: она раздавала распоряжения матушке Юй — вымести пыль, расставить утварь, составить меню.
Доу Чжао сидела на кане и загибала пальцы.
«Интересно, приедет ли с ней Вэй Тинъюй?
Свекровь говорила, что мы виделись в детстве, — уж не в этот ли раз?»
Пока она размышляла, в комнату торопливо вошла Третья тётушка.
Доу Чжао позвала Тонян:
— Отнеси меня… к матушке.
Тонян просияла:
— Четвёртая госпожа! Вы заговорили!
Доу Чжао опешила и лишь через миг поняла, в чём дело. Она велела:
— Скорее… войди… прежде Третьей тётушки.
— Хорошо! — радостно отозвалась Тонян и понесла её к матери. — Седьмая госпожа, радость! Четвёртая госпожа заговорила!
— Да? — с улыбкой сказала мать, поддразнивая её: — Ну-ка, скажи мне что-нибудь.
Доу Чжао без тени смущения проговорила:
— Хочу поехать в гости… к дяде!
Мать засмеялась.
Засмеялась и Доу Чжао.
Всё же Вторая госпожа, хоть и была за мать, но ещё больше спешила обелить собственного сына.
А каков этот дядя — надо было проверить.
Тут вошла Третья тётушка; Тонян вышла, а Доу Чжао осталась на кане. Третья тётушка, поглаживая её ручку, тихо сказала матери:
— Всё выяснили: оба говорят — «родилось чувство, но долг сдержал».
Мать презрительно фыркнула.
Третья тётушка с лёгкой укоризной улыбнулась:
— А ты не думай, правда это или нет! Они так говорят — и мы тому верим. Раз между ними, по их словам, ничего не было, приедет родня из Наньва — и отдадим ей госпожу Ван.
Мать кивнула:
— Понимаю.
Снаружи послышался растерянный голос Ханьсяо:
— Седьмой господин, Седьмая госпожа сейчас беседует с Третьей госпожой…
Она не договорила: полог с шорохом отлетел, и в комнату вошёл отец с побелевшим от ярости лицом.
— Седьмой дядюшка вернулся! — с улыбкой проговорила Третья тётушка, пряча мать за своей спиной. — А где твой Третий брат и остальные?
— Третья невестка, — отец небрежно сложил руки в приветствии, на лбу его вздулись жилы. — Тётушка Дин накрыла в малой цветочной зале семейный ужин. Гуцю переоденет меня — и тотчас придёт.
Третья тётушка заколебалась.
Мать положила руку ей на плечо.
— Иди, Третья невестка, — мягко сказала она. — Третий брат и остальные, верно, заждались. Мы с Ваньюанем сейчас будем.
Третья тётушка сделала знак матушке Юй и с улыбкой вышла из внутренних покоев.
---
Следующая глава 👇