Пурпур девяти небес
Часть 3
Предыдущая глава 👇
Глава седьмая. Сомнения
Узнав, что пришёл Доу Шибан, отец сам вышел встретить его и проводил в дом.
Тот держал в руках корзину с мандаринами. Так как все были свои, мать и тётушка Дин не стали прятаться. После обмена приветствиями Доу Шибан указал на корзину и с улыбкой сказал деду:
— Это старший брат прислал. Я захватил немного — пусть дядя отведает. — И, вынув из корзинки мандарин, протянул Доу Чжао: — Шоугу, угощайся.
Доу Чжао ещё не совсем опомнилась.
Мать легонько подтолкнула её.
Она пробормотала:
— Благодарю.
Доу Шибан со смехом погладил её по голове.
А дед сказал:
— Садись на кан. У меня есть «Большой красный халат», что прислал Шэньсин.
Тётушка Дин тотчас ушла в чайную комнатку заваривать чай.
Доу Шибан без церемоний забрался на кан и сел, поджав ноги, напротив деда.
Доу Чжао, сжимая мандарин, тихо прижималась к матери и не сводила с Доу Шибана глаз.
Третий дядюшка, который десять лет назад скончался, теперь живой стоял у неё перед глазами и угощал мандарином!
Она вспомнила, как в пору жизни на хуторе третий дядюшка каждые несколько месяцев навещал бабушку и всякий раз привозил ей какую-нибудь мелочь: то модный платочек, то нарядное украшение для волос, то диковинное лакомство. А однажды подарил пару глиняных куколок из Уси: большеглазые, круглолицые, в красных расписных золотом кофточках; они, улыбаясь, складывали ладошки в приветствии. Ребятишки на хуторе едва не лопались от зависти. Она поставила этих кукол на подоконник, и только когда в двенадцать лет покидала хутор, их убрали в сундук; вместе с нею они проделали путь из уезда Чжэньдин до столицы и остались в усадьбе Цзинин-хоу.
В те дни каждый приезд третьего дядюшки был для неё как луч солнца: он озарял её, заставлял сиять.
Она никогда этого не забывала.
Взгляд Доу Чжао затуманился; она услышала, как Доу Шибан со смехом говорил:
— …Здоровье старшего брата день ото дня хуже. Ланьгэ недавно писал: с начала осени у брата уже трижды случались сердечные приступы. Только из-за того, что работы на реке не закончены, он не смеет дать себе послабление. Старший брат пишет, что, как только это время минует, он собирается просить отставку и вместе с младшим дядей углублённо изучать «Ицзин».
Дед рассмеялся:
— Служебная карьера почётна, но бумаги — мука. Кто ж его заставлял идти в чиновники! — Однако улыбка его постепенно угасла, и он серьёзно спросил: — Грудная жаба у него чем дальше, тем злее. Врачей приглашали?
— Всех знаменитых лекарей Цзяннани перебрали, — отвечал Доу Шибан. — Да только ни у кого доброго средства нет. Все твердят одно: покой и ещё раз покой. А разве старший брат умеет сидеть сложа руки…
Доу Чжао слушала, но мысли её унеслись далеко.
Старший дядюшка, Доу Шиян, был старшим сыном старшего брата деда. Он был старше её отца на тридцать девять лет, а деда — моложе на четыре года. Как и дед, с детства учился у прадеда; с дедом они считались дядей и племянником, а по сути были как родные братья. Когда Доу Чжао начала помнить себя, его уже не было в живых. Говорили, будто он надорвался на строительстве речных дамб и умер на посту начальника округа Янчжоу. Деяния его были записаны на зелёной каменной стеле в родовом храме. На четвёртом году под девизом Цзяньу в Цзяннани разлились великие воды, многие дамбы прорвало, и только тот участок, что был построен при старшем дядюшке, устоял невредимым. Заслуги его извлекли из забвения, и государь особой грамотой почтил память дядюшки.
Ланьгэ был единственным сыном старшего дядюшки, родившимся у него в сорок три года. В двадцать один он выдержал провинциальный экзамен и стал цзюйжэнем, но потом, сколько ни пытался, дальше продвинуться не мог. Государь, памятуя заслуги его отца, милостиво назначил его письмоводителем уезда Цзюйжун. Когда он приезжал в столицу благодарить за милость, сородичи из рода Доу наперебой устраивали ему приёмы. Доу Чжао из-за второй жены отца держалась от родни отдалённо — послала лишь поздравительный подарок.
«Не предупредить ли третьего дядюшку?»
Но послушает ли он её?
Доу Чжао колебалась.
В это время тётушка Дин с двумя служанками внесла чай и закуски.
Мать спустила её на пол и стала помогать разливать чай и расставлять угощение.
Доу Шибан поднял чашку, отхлебнул, похвалил: «Хорош чай!» — и с чувством прибавил:
— Вот уж поистине: «живущие у горы кормятся горой, живущие у воды кормятся водой»!
Шэньсин было взрослым именем второго дядюшки Доу Чжао — Доу Шици, родного брата Доу Шияна; он был на восемь лет моложе его и на четыре года старше Доу Шибана. В двадцать шесть лет он уже выдержал дворцовый экзамен и с тех пор служил в провинции; в отставку вышел с должности главы налогового ведомства провинции Цзянси.
Доу Чжао об этом человеке только слышала, но никогда не видела: когда она была в Чжэньдине, он служил в провинции; когда вышел в отставку и вернулся домой, она уже вышла замуж и жила в столице.
«Большой красный халат» родом из гор Уи; судя по словам третьего дядюшки, сейчас он, похоже, служит в Фуцзяни.
Дед расхохотался:
— «У горы кормятся горой, у воды — водой»! Главное тут — «кормиться». Куда тебе! Мы все у тебя на содержании!
В роду Доу было много служивых, а ради экзаменов и вовсе «закрывали уши к внешним делам, всем сердцем уходя в книги мудрецов».
Доу Шибан вёл хозяйство обеих усадеб — Восточной и Западной Доу.
Он лишь сухо посмеялся в ответ, и вид у него сделался смущённый.
Доу Чжао припомнила.
Третий дядюшка сдавал провинциальные экзамены вместе со вторым, четвёртым и пятым дядюшками; сдавал и с шестым дядюшкой, и с её отцом, и со старшим двоюродным братом Доу Вэньчаном, и со вторым братом Доу Юйчаном, с третьим — Доу Сючаном, с четвёртым — Доу Жунчаном… и, кажется, так никогда и не выдержал.
Заметив это, отец поднял чашку и зачастил:
— Пей, пей чай! — Потом громко распорядился: — Третий брат нечасто к нам заглядывает. Передай на кухню: пусть приготовят несколько закусок под вино, я с батюшкой и третьим братом пропущу по чарке.
— Не нужно, не нужно, — взглянув на отца, улыбнулся Доу Шибан. — Мне старший брат поручил передать младшему дяде несколько слов. Уже темнеет; скажу — и назад. — И прибавил: — Вот-вот Новый год, у меня дома дел невпроворот.
— Это не займёт и часу, — засмеялся дед.
Отец же потянул мать за руку:
— Раз у третьего брата к батюшке разговор, давай-ка вернёмся к себе. — И, не обращая внимания на её удивление, подтолкнул к выходу из Хэшоутана. — Третий брат пришёл в такой час — наверняка с важным делом.
Мать успокоилась. К тому же она давно не видела мужа, и взгляд её мягко обвивал его, как плющ:
— Что ж. Пойду помогу мужу пораньше лечь.
— Да-да-да, — рассеянно отозвался отец, оглядываясь на Хэшоутан.
Доу Чжао проследила за его взглядом.
Кругом было тихо. Снег под луной мерцал холодной россыпью, и тёплый свет в окне дедова кабинета казался особенно уютным.
Доу Чжао засомневалась.
Мать же ничего не замечала: по дороге весело разговаривала с отцом, и так они дошли до своих покоев.
Их встретила служанка с седыми висками; она присела в поклоне и приветствовала «Седьмого господина» и «Седьмую госпожу».
Вид у неё был строгий, но взгляд ласковый.
Доу Чжао сразу прониклась к ней симпатией.
Мать передала ей девочку:
— Матушка Юй, пусть Шоугу переночует с тобой в тёплой боковушке.
Матушка Юй с улыбкой ответила: «Слушаюсь».
Отец удивился:
— А где кормилица Шоугу?
— Простудилась, — отвечала мать, проходя в дом. — Боюсь, как бы она не заразила Шоугу.
Отец двинулся следом.
Все вошли в зал.
Отец с матерью направились во внутренние покои, а матушка Юй с Доу Чжао на руках — в тёплую боковушку позади них.
Она ещё не дождалась той женщины — разве можно ей было так уходить от матери!
— Матушка, матушка! — заёрзала она на руках у матушки Юй.
— Четвёртая госпожа, не плачь, не плачь, — уговаривала её матушка Юй, ускоряя шаг. — Поиграем с тобой в верёвочку, ладно?
Отец нерешительно предложил:
— Может, пусть Шоугу сегодня поспит с нами?
— Но… — Мать с укором посмотрела на отца.
Он словно не заметил и велел матушке Юй:
— Несите её сюда.
Матушка Юй замешкалась, покосилась на мать; увидев, что та молчит, прикусив губу, с улыбкой сказала:
— Седьмой господин с дороги, устал…
— Велено нести — неси! — рассердился отец.
Матушка Юй больше не медлила и передала Доу Чжао матери.
Но отец тотчас взял её и сам отнёс во внутренние покои.
Служанки внесли горячую воду и полотенца, стали помогать умываться.
Мать прислуживала отцу, отец забавлял Доу Чжао, а Доу Чжао жалась к матери. Поднялась весёлая суматоха; было в ней необычайное тепло и оживление, и на душе у Доу Чжао стало сыто и радостно.
Когда наконец всё утихло, она, вцепившись в материнскую одежду, улеглась между родителями.
Мать, подперев щёку рукой, тихо и нежно говорила с отцом:
— Ты по-прежнему живёшь в переулке у храма Цзинъань? Баошань был с тобой? — Рука её, протянутая над Доу Чжао, легко поглаживала руку отца. Алое расшитое лотосами-близнецами брюшное покрывало ярко пламенело при свете лампы, и из-под него невольно виднелась белоснежная пышная грудь. Доу Чжао стало жарко, она поскорее зажмурилась и мысленно забормотала: «Матушка, я знаю: разлука для молодожёнов слаще медового месяца, и негоже мне мешать твоему счастью. Но у меня нет иного выхода. Вот прогоню ту женщину — и сразу уйду…»
Отец, закрыв глаза, что-то промычал и сказал:
— Спи давай. Завтра с утра отец будет проверять мои занятия. — И повернулся на другой бок.
Материнская рука повисла в воздухе.
Она надула губки.
Отец уже тихонько посапывал.
В комнате стало ещё тише.
Мать легла, легонько ущипнула Доу Чжао за нос и прошептала:
— Ах ты, маленькая разбойница!
Такая мать — настоящая, без притворства, по-своему трогательная и наивная — едва не рассмешила Доу Чжао.
Вдруг вбежала служанка, шаги её были торопливы, и, остановившись за пологом, доложила:
— Седьмой господин, Седьмая госпожа! Пришла тётушка Дин: старый господин зовёт Седьмого господина по срочному делу. Велено идти немедленно.
Мать изумилась.
А отец, только что спавший, мигом вскочил:
— Что ты сказала? Старый господин зовёт прямо сейчас? — Голос его был напряжён.
Служанка ответила: «Да».
Отец помедлил.
Мать проговорила:
— Иди скорее. Может, это связано с тем, что передал на словах третий дядюшка… — Она тоже села.
— Да-да, — пробормотал отец, откинул одеяло, накинул халат и спрыгнул с кровати. Не обращая внимания на мать, которая кричала ему вслед, чтобы накинул что-нибудь потеплее, он торопливо ушёл с тётушкой Дин в Хэшоутан.
Матушка Юй неслышно подошла и тихо спросила:
— Седьмая госпожа, не послать ли кого-нибудь взглянуть?
— Не надо, — с сомнением в голосе отозвалась мать. — Вдруг там речь о делах дворцовых — тогда неловко… Да и тётушка Дин там. Я потом у неё спрошу.
У Доу Чжао на сердце копилась тревога.
Тётушка Дин с самого прихода и до ухода не поднимала головы и ни разу прямо не взглянула на мать.
---
Глава восьмая. Развязка
Доу Чжао хотелось подсказать матери, но она вспомнила, что в боковых покоях всё ещё заперта целая комната ненаказанных служанок.
Она быстро села на кровати и громко позвала:
— Папа!
Если мать достаточно умна, она должна догадаться: взять её на руки и пойти к отцу. А если дед и рассердится, можно свалить всё на неё — не станет же он считаться с несмышлёным ребёнком?
Однако она явно переоценила и материнский ум, и собственное влияние.
Увидев, что дочь расшумелась, мать недовольно нахмурилась:
— Уже поздно, что это за ребёнок — всё не спит? — И велела матушке Юй: — Унесите барышню. У меня от её крика голова раскалывается.
Матушка Юй виновато улыбнулась матери и проворно принялась одевать Доу Чжао:
— Четвёртая госпожа, будьте умницей. Матушка Юй отнесёт вас к кормилице. Не плачьте…
Доу Чжао очень хотелось, как деревенские бабы на хуторе, закатить глаза, показывая матери всё своё презрение.
Ну до чего же мать наивна!
Будь она такой, её бы давно съели без остатка.
Доу Чжао вцепилась в свисавший у кровати полог и с плачем требовала отца, но в конце концов матушка Юй насильно унесла её в тёплую боковушку позади внутренних покоев.
Без матери Доу Чжао разом притихла и безвольно позволила уложить себя на кан.
Матушка Юй молча поправила ей растрепавшиеся волосы; взгляд её сделался задумчивым.
— Ты тоже чувствуешь, что сегодня творится что-то неладное? — тихо проговорила она. — Я пойду погляжу потихоньку, а ты сиди смирно, не шуми. Договорились?
Доу Чжао мгновенно оживилась.
«Вот уж воистину: настоящий мастер не выставляет себя напоказ!»
Кто бы мог подумать, что матушка Юй так проницательна и ловка.
Она широко раскрыла глаза и закивала часто-часто, как курочка, клюющая зёрнышки.
Матушка Юй опешила, потом рассмеялась ласково и с чувством произнесла:
— До чего же смышлёная у нас Четвёртая госпожа: мала, а всё понимает. Не то что Седьмая госпожа… — Тут она осеклась и пробормотала себе под нос: — И что это я с ребёнком такое говорю… — И, обернувшись, позвала служанку: — Ханьсяо, побудь с Четвёртой госпожой, а я схожу в Хэшоутан.
Ханьсяо была лет семнадцати-восемнадцати, с правильными чертами, мягкая и степенная.
Услышав распоряжение, она удивилась, но тотчас с серьёзным видом ответила «слушаюсь» и смышлёно прибавила:
— Если что — я немедленно пошлю Шуанчжи за вами.
Матушка Юй довольно кивнула и быстро вышла из боковушки.
Ханьсяо уложила Доу Чжао на тёплый кан. Видя, что та не плачет и не скандалит, а сидит тихо, как взрослая, она слегка улыбнулась и мягко спросила:
— Четвёртая госпожа, убаюкать вас?
Доу Чжао покачала головой.
Улыбка Ханьсяо стала шире.
— Тогда поиграем в верёвочку?
«Неужели она так любит верёвочку?»
Доу Чжао снова покачала головой.
— А чего вы хотите? — спросила Ханьсяо.
— Ждать… мамушку, — выговорила Доу Чжао.
Ханьсяо с удивлением посмотрела на неё.
Доу Чжао не обратила на неё внимания: притянула большую подушку, оперлась на неё и задумалась.
Ханьсяо усмехнулась и укрыла ей ноги тонким одеялом.
«Я почувствовала неладное по тому, как отец относится к матери. А с чего насторожилась матушка Юй?»
Чего ещё она не знает?
Доу Чжао размышляла, и веки её тяжелели.
«Нет, нужно дождаться матушку Юй.
Я должна знать, что случилось!
И ещё Тонян — кто она такая на самом деле?»
Доу Чжао тряхнула головой, силясь развести верхние и нижние веки.
Но через несколько вздохов веки снова сами собой смежились.
«Нельзя спать!
Засну — и, чего доброго, опять перенесусь обратно.
Что будет, если я снова окажусь в том сне с глициниями?»
— Ханьсяо, — изо всех сил тараща глаза, проговорила Доу Чжао, — мамушку… найди!
— Нельзя, — тихонько покачала головой Ханьсяо. — Я должна быть при вас.
— Я… послушная, — сказала Доу Чжао.
Ханьсяо помедлила; видя, что взгляд Доу Чжао становится всё настойчивее, нерешительно согласилась:
— Ладно, схожу погляжу, где там матушка Юй. — И позвала Шуанчжи.
Шуанчжи была круглолицая девочка; она молча села рядом с Доу Чжао.
Вскоре Ханьсяо вернулась:
— Четвёртая госпожа, матушка Юй и госпожа ушли к старому господину.
— А, — отозвалась Доу Чжао и попросила Ханьсяо сходить за матушкой Юй.
Ханьсяо наотрез отказалась:
— …Если заметят, я и живой не останусь, в лучшем случае шкуру спустят.
Что правда, то правда.
Доу Чжао сама вела хозяйство и знала, чем это грозит.
Оставалось только ждать возвращения матушки Юй и матери. Она злилась на себя: почему она так скована по рукам и ногам, почему не может, как в том сне с глициниями, делать всё, что вздумается?
Время шло, а мать с матушкой Юй всё не возвращались. Веки Доу Чжао слиплись окончательно.
Она провалилась в сладкий сон.
То ли через мгновение, то ли через вечность Доу Чжао проснулась.
Не раздумывая, вскочила.
Кто-то рядом позвал:
— Четвёртая госпожа!
Открыв глаза, Доу Чжао увидела круглое улыбающееся лицо Шуанчжи.
Она с облегчением выдохнула.
«Всё ещё в этом сне».
На душе разом стало спокойно. Она спросила Шуанчжи:
— Ханьсяо? Мамушка? Матушка?
— Ханьсяо позвала матушка Юй, — с улыбкой ответила Шуанчжи, помогая ей одеваться, и крикнула служанке принести горячей воды.
В боковушке стало оживлённо.
Тут Доу Чжао заметила, что уже совсем рассвело.
Прищурившись, она спросила:
— Ханьсяо… где?
— У старого господина, — ответила Шуанчжи. И вдруг краем глаза заметила, что тёплый полог над дверью приоткрылся и кто-то заглядывает внутрь.
Лицо её помрачнело, и она тихо прикрикнула:
— Кто там прячется за пологом?
Одна из служанок тотчас откинула полог.
Той, что стояла снаружи, деваться было некуда; она испуганно теребила пальцы:
— Я… я к Четвёртой госпоже… — Потом с напускной храбростью выпалила: — Четвёртая госпожа поручила мне разузнать об одном человеке…
Доу Чжао посмотрела — это была Сянцао.
Сердце её дрогнуло. Она громко позвала:
— Сянцао!
Шуанчжи и служанка недоумевали, но всё же пропустили её.
Сянцао торжествующе вскинула подбородок перед Шуанчжи и служанкой и по-собачьи преданно подбежала к Доу Чжао:
— Четвёртая госпожа, я нашла Тонян! — Она помедлила, и в глазах её заблестела надежда.
Доу Чжао слегка улыбнулась.
Таких служанок она перевидала в усадьбе Цзинин-хоу предостаточно.
Чтобы возвыситься, они готовы ухватиться за любую, даже тончайшую ниточку.
Она не осуждала ни таких людей, ни такие поступки.
Если бы все довольствовались своим местом, к чему было бы жить?
Вот только Сянцао действовала слишком суетливо: доверилась несмышлёному ребёнку, не умея толком взвесить обстановку и заглянуть вперёд. Но всё равно Доу Чжао была ей благодарна. Иначе как бы она получила вести о Тонян?
— Наградить… Сянцао, — велела она Шуанчжи.
Шуанчжи засомневалась.
Всё же Четвёртая госпожа как хозяйка была… слишком юна!
Не спросить ли сперва указаний у Седьмой госпожи?
Пока она размышляла, Сянцао, с заблестевшими глазами, уже присела перед Доу Чжао в благодарственном поклоне, а потом склонилась к ней и затараторила:
— Тонян — младшая служанка из прачечной, что во дворе за домом. Седьмая госпожа подобрала её, когда ездила в храм Дацы на богомолье. Я весь дом расспросила, пока нашла её. Зачем она вам? Может, позвать её? Она покладистая. В прачечной всю грязную и тяжёлую работу сама хватает; её там старшие служанки любят. Стоило мне расспросить — они сразу отвели меня к ней…
Доу Чжао всё стало ясно.
Те, кто мог находиться при матери или при ней, были в доме Доу слугами почтенными, известными; откуда им было знать чернавку из прачечной? И наоборот: Тонян как чернавка в случившемся не участвовала и знала обо всём лишь по рассказам. Это объясняло и то, почему слова Тонян не совпадали с действительностью…
Веки её дрогнули.
«Действительность!
Неужели в глубине души я считаю всё происходящее настоящим?
Тогда где же я сама?»
Мысли, которые она прежде гнала, снова закружились в голове, и от них Доу Чжао стало жутко до холодного пота.
В комнату вбежала служанка.
— Сестрица Шуанчжи, беда! — Вид у неё был перепуганный, будто перед ней враг. — В Хэшоутане — шум!
У Доу Чжао ёкнуло сердце.
Шуанчжи уже торопливо спрашивала:
— Что случилось?
— Седьмой господин, пока был в столице, связался с какой-то женщиной, — побледнев, зачастила служанка. — Хочет ввести её в дом наложницей, а Третьего господина из восточной усадьбы позвал, чтобы тот замолвил слово. Старый господин в ярости, схватился за меч, хотел убить Седьмого господина!
— Ах! — В комнате поднялся переполох. — А дальше что?
— Слава богам, Третий господин ещё не ушёл — удержал старого господина. Но Седьмой господин упёрся: хочет, чтобы та женщина вошла в дом. Стоит на коленях в снегу, молит старого господина согласиться. Тут пришла Седьмая госпожа — а Седьмой господин давай просить её. Седьмую госпожу едва удар не хватил: и не соглашается, и плачет, и бранит Седьмого господина за неблагодарность. Даже старый господин вставить слова не может. Увидев это, Третий господин послал Дафу потихоньку за Третьей госпожой.
— Вот почему сестрицу Ханьсяо позвала матушка Юй, и с тех пор её не видно!
— Что же, та женщина красивее Седьмой госпожи?
— Так старый господин согласился или нет?
— Выходит, в доме новая хозяйка будет?
Служанки наперебой судачили, и никто не обращал внимания на Доу Чжао.
А Доу Чжао сидела неподвижно, как глиняный идол, потрясённая до глубины души.
С тех пор как она взяла в руки хозяйство усадьбы Цзинин-хоу и стала полноправной госпожой, она всё недоумевала: почему третий дядюшка — человек, которого в роду Доу уважали за умелое ведение всех дел, — то и дело ездил на хутор к бабушке, женщине из наложниц, не имевшей с ним никакой близости?
Оказывается, он приезжал к ней.
Тонян говорила: мать удавилась по принуждению.
А третий дядюшка, выступивший тогда на стороне её отца, мучился невыразимой, неизбывной виной перед ней — вот и приезжал.
Доу Чжао вспомнила, каким взглядом смотрел на неё третий дядюшка.
Всегда добрым, ласковым, с тенью жалости.
Вспомнила и завещание, оставленное им перед смертью: всё собрание старинных картин и каллиграфии прежней династии завещал ей.
Тогда род Доу ещё не делился, собственного имущества у третьего дядюшки не было, а родным сыновьям Доу Фаньчану и Доу Хуачану он оставил лишь несколько тушечниц и изделий из яшмы.
Она всегда считала, что всё это — от особой любви третьего дядюшки к ней.
Воистину: видимое не всегда правда, слышимое не всегда правда, и даже прочувствованное — тоже не всегда правда.
Доу Чжао глухо проговорила:
— Хочу… Тонян.
---
Глава девятая. Служанка
Когда тётушка Дин по истечении года с лишним так и не понесла, законная бабушка Доу Чжао страшно встревожилась. Случайно прослышала она, что на хуторе семьи Доу живёт семья по фамилии Цуй: там родились и выжили восемь сыновей и две дочери. Детей кормить было нечем, двух сыновей отдали в зятья в чужие дома, а теперь надумали выдать четырнадцатилетнюю старшую дочь замуж по обмену за невестку для третьего сына.
Законная бабушка сочла это знамением Неба. Взглянула на старшую дочь Цуй: та была рослой, крепкой, но черты лица сохраняли миловидность, — и, не посоветовавшись с дедом, за двести лянов серебра ввела её в дом.
Через десять месяцев родился отец Доу Чжао.
Как только ребёнку миновало сто дней, дед позвал к себе законную бабушку и, указав на лежащего в пелёнках Доу Шиина, сказал:
— Сама вырасти этого ребёнка. Не дай безграмотной Цуй его погубить.
Так Цуй была отослана в маленький хуторок Дунцзи, где у семьи было всего сто с лишним му земли, — и жила там до самой смерти.
Поэтому в сущности бабушка Цуй оставалась деревенской женщиной.
В те годы, что Доу Чжао жила с нею, бабушка не только учила её поливать огород за домом, ловить гусениц, полоть, но и показывала, как управляться с посевами, как кормить кур и свиней… По её словам: «Научишься ухаживать за землёй — нигде с голоду не помрёшь!»
Выросшая в такой обстановке, Доу Чжао знала, когда весной сеять, когда осенью снимать урожай, когда сажать овощи, когда выводить цыплят, и даже умела по зимней погоде предсказывать, каким будет следующий год. Она походила не на девицу из потомственного чиновного дома, а на дочь деревенского помещика.
Впервые она увидела Тонян вскоре после своего десятого дня рождения. Взрослые были заняты весенней пахотой; бабушка с управляющим ушла в поле, а она с несколькими служанками стояла под вязом у дома и смотрела, как деревенские ребятишки обрывают молодые побеги вяза.
На плечо Доу Чжао упала мохнатая гусеница. Она перепугалась, потом поймала гусеницу и стала пугать служанок; те с визгом толкались и метались — поднялся переполох.
Откуда ни возьмись выскочила Тонян: как безумная, бросилась колотить её служанок с криком:
— Она барышня! Барышня из рода Доу! Как вы смеете так с ней обращаться?! Убью! Убью вас!..
Вспоминая об этом, Доу Чжао испытывала волнение.
Когда в дом вошла вторая жена отца, всех, кто служил матери, либо продали, как слишком молодых, либо отпустили на волю в награду за службу, либо отослали обратно в родню; никто не рассказывал ей о матери. Даже любившая её бабушка не раз повторяла:
«Человек должен смотреть вперёд. Что толку выспрашивать о прошлом? Думай лучше о том, как жить дальше, как, выйдя замуж в дом Цзинин-хоу, угодить свекрови».
Никто не знал её сокровенного страха.
Как умерла мать?
Почему все молчат об этом?
Наперсница второй жены, госпожи Ван, тётушка Ху сказала, будто мать умерла из-за того, что родила девочку…
Выходит, это она погубила мать?
Потому её и сослали в деревню к бабушке?
Любила ли её мать? Жалела ли, что родила?
С годами спрашивать становилось всё страшнее.
Смерть матери стала для Доу Чжао незаживающей раной.
Именно Тонян открыла ей правду и даже на упрёки бабушки возразила:
«Не знаю я ваших высоких правил. Знаю одно: это госпожа Ван погубила Седьмую госпожу. Госпожа Ван — враг Четвёртой госпожи, и Четвёртой госпоже нельзя почитать врага как мать! Поступая так, вы не помогаете ей, а губите её, ввергаете в непочтительность!»
Доу Чжао до сих пор помнила потрясение на лице бабушки.
Бабушка тогда ничего не сказала и оставила Тонян на хуторе.
Скольких людей прислуживало когда-то её матери! Но лишь Тонян потратила восемь лет, чтобы разыскать её, лишь Тонян вступилась за неё.
Характер её был ясен без слов.
Сейчас Доу Чжао не могла ступить ни шагу, и ей позарез нужен был человек, который слушался бы её беспрекословно.
Лучше Тонян не найти!
Сянцао, вопреки протестам Шуанчжи, сама сходила и привела Тонян.
Тонян смотрела на Доу Чжао растерянно; в её скованности сквозило волнение.
— Четвёртая госпожа, — тихо позвала она.
Тогдашняя Тонян была юной, румяной, с кротким и застенчивым взглядом — совсем непохожей на измученную, растрёпанную женщину, которую помнила Доу Чжао.
У Доу Чжао защемило сердце.
Она спросила:
— Ты… знаешь… меня?
— Знаю, — тихо ответила та. — По дороге Сянцао рассказала. Вы — дочь Седьмой госпожи, Четвёртая госпожа из рода Доу.
Если знает, что она — дочь Седьмой госпожи, уже хорошо.
Доу Чжао с улыбкой кивнула, протянула ручки, чтобы Тонян взяла её, и сказала:
— Идём… в Хэшоутан. Шуанчжи… веди.
Тонян без колебаний взяла её на руки. А Шуанчжи всё медлила:
— А вдруг…
— Я… иду! — сверкнула глазами Доу Чжао.
Шуанчжи смущённо улыбнулась.
Тут подскочила Сянцао:
— А я? Четвёртая госпожа, а мне что делать?
Не может же вокруг человека быть все одинаковые. Порой достоинство оборачивается недостатком, а недостаток — достоинством.
— Следуй, — улыбнулась Доу Чжао.
Сянцао радостно ответила «слушаюсь» и пошла впереди.
Теперь и Шуанчжи нельзя было не идти.
Они отправились в Хэшоутан.
У ворот их остановил слуга:
— Старый господин велел никого не пускать!
Тонян тревожно посмотрела на Доу Чжао.
Шуанчжи растерянно опустила руки — казалось, вот-вот скажет: «Я же говорила».
Зато Сянцао с улыбкой шагнула вперёд и игриво окликнула:
— Братец! Мы по приказу Седьмой госпожи принесли Четвёртую госпожу… — Она покосилась на Хэшоутан и понизила голос: — Там ведь шум поднялся? Вот мы и принесли барышню. Не верите — так сходите, доложите.
Слуга не стал больше упираться и пропустил их во двор.
Шуанчжи тихо заметила:
— Ты уж слишком смела! А если бы он и вправду пошёл к Седьмой госпоже за указаниями…
— Не пошёл бы! — уверенно улыбнулась Сянцао. — Мы не смеем соваться к Хэшоутану — а они и подавно не смеют!
Доу Чжао мысленно одобрила.
Из Хэшоутана доносился осипший, пронзительный голос матери:
— …Теперь что ни скажи — поздно! Захотел взять наложницу — почему не сказал прямо мне? А пошёл просить Третьего брата, чтобы тот говорил с отцом! Да потому, что сам знаешь: так ты поступаешь против меня, роняешь достоинство благородного мужа! Но мысли-то у тебя поганые: собой ты ослеплён, вот и захотел подстраховаться — придавить меня старшими! Ну так давай созовём старших из обеих семей, пусть рассудят!..
— Седьмая невестка, седьмая невестка, — взмолился третий дядюшка. — Наложница — не велика беда. Раз ты против — забудем. Зачем же поднимать старших, срамиться на весь город? Ваньюань, да поклонись же жене, попроси прощения! Дело закрыто. Кругом моя вина. Уж простите меня ради моего лица, простите!
Ваньюань было взрослым именем отца.
Мать затихла, а отец что-то негромко забормотал — не разобрать.
Доу Чжао поторопила:
— Входим!
Тут Сянцао и Шуанчжи струхнули, зато Тонян с решительным видом внесла Доу Чжао в зал.
Люди Хэшоутана не посмели остановить Доу Чжао.
— Кто такие? — раздался окрик: у входа в зал стояла тётушка Дин. Лицо её было сурово, как никогда прежде; такой Доу Чжао её ещё не видела.
Тонян испуганно втянула голову, но тут же выпрямилась и дрожащим, но почтительным голосом ответила:
— Это Четвёртая госпожа… Она попросила принести её сюда…
На шум подняли головы сидевшая с ледяным лицом в парадном кресле мать и третий дядюшка, потиравший руки от волнения. А отец, стоявший на коленях лицом к алтарю, вскочил и в гневе закричал:
— Что здесь происходит?!
Деда в зале не было.
Не успела Доу Чжао и рта раскрыть, как мать с холодной усмешкой поднялась.
— Сам набедокурил — и на ребёнка кричишь? — сказала она, подошла и взяла Доу Чжао на руки. Мягко спросила: — Что случилось? — но взгляд её остро впился в Тонян.
Доу Чжао, опередив Тонян, заговорила:
— Матушка, матушка! Хочу… Тонян! Хочу… Тонян!
Мать, вспомнив о служанках, запертых в боковых покоях, нахмурилась.
Тонян она не узнала.
Пристроить Тонян в дом чернавкой, чтобы та имела кусок хлеба, было для неё делом пустяковым — такое не держат в памяти.
Вошла дрожащая от страха служанка и доложила:
— Пришла Третья госпожа!
Третий дядюшка встрепенулся; ему не терпелось поскорее выпроводить Доу Чжао с её спутницами и перейти к делу:
— Подумаешь, какая-то служанка! Нравится Шоугу — отдайте ей, и дело с концом. — И подал знак отцу.
Отец немедленно подхватил:
— Эту, как её… Тонян — жалую Шоугу.
Третья тётушка нравом была живая, на язык лёгкая, к людям сердечная. Хотя она и не была старшей женой рода, её любили все от мала до велика и часто просили быть посредницей. Мать догадывалась, зачем пришла третья тётушка.
Ей и самой хотелось поскорее выбить из отца мысль о наложнице.
В конце концов, Тонян — служанка их дома, никуда не денется. Людей из покоев Шоугу уже заперли; пусть эта Тонян пока присмотрит за девочкой, а потом, когда всё уладится, можно и проверить, что она за человек.
Мать позвала матушку Юй:
— Определи эту Тонян в покои Шоугу.
Матушка Юй с недоумением оглядела Тонян, но почтительно ответила: «Слушаюсь».
Здесь столько людей, и матушка Юй рядом — даже если бы мать вздумала свести счёты с жизнью, её бы удержали.
Доу Чжао не тревожилась. Она потянула Тонян за рукав, давая знак уходить.
Тонян ещё не опомнилась: только что была чернавкой из прачечной — и вдруг стала личной служанкой барышни. Она даже не поблагодарила как следует и, неся Доу Чжао, нетвёрдой походкой вышла из Хэшоутана.
Сянцао и Шуанчжи уже узнали новость.
Шуанчжи поздравляла Тонян и вежливо говорила:
— …Значит, теперь вместе служить будем.
Сянцао удручённо опустила голову; в лице её были и досада, и уныние.
Доу Чжао с лёгкой улыбкой указала на Сянцао и сказала матушке Юй:
— Хочу… Сянцао.
Сянцао и удивилась, и обрадовалась.
Матушка Юй думала сейчас так же, как Седьмая госпожа: Сянцао и без того служила в покоях Седьмой госпожи, всё о ней известно, бояться нечего. Она наказала Сянцао:
— Раз Четвёртая госпожа тебя выделила — будешь при ней. Смотри, служи хорошо, не гневи барышню…
Сянцао уже сияла до ушей.
Людей из покоев Четвёртой госпожи уличили и заперли; при нраве Седьмой госпожи их уж точно не оставят. А она попала в милость к барышне — глядишь, со временем выбьется в служанки первого разряда!
Чем дальше она думала, тем безоблачнее казалось будущее. Едва матушка Юй отвернулась, она кинулась рассыпаться в благодарностях:
— Четвёртая госпожа, я буду служить вам верой и правдой…
Доу Чжао махнула рукой, останавливая её словоизлияния, и указала на Хэшоутан:
— Слушай… мне… рассказывай.
Следующая глава 👇