Пурпур девяти небес
Часть 2
Предыдущая глава 👇
Пурпур девяти небес (Цветение)
Глава четвёртая. Второе рождение
Доу Чжао и сама не могла бы сказать, чего в ней было больше — ревности или зависти. Кровь прилила к груди, и внутри всё переворачивалось, точно море в бурю. Ей казалось: взгляни она на сына ещё хоть мгновение — и непременно сделает то, о чём потом пожалеет.
— Передай наследному господину бирки-дуйпай, — велела она Цуй Лэн. — И передай моё распоряжение: впредь не только покоями наследного господина, но и делами Второго господина и барышни Иньцзе ведает Чжу-ши.
— Матушка! — Вэйгэ поднял голову; он почувствовал: происходит что-то необычное.
— Госпожа, нельзя! — голос Чжу-ши прозвучал надрывно, лицо в один миг сделалось белым как полотно.
Всё-таки это она выбрала её когда-то — женщина всё понимала с полуслова.
Пока Чжу-ши будет рядом с детьми, она сумеет уберечь их от всяческих козней и тёмных уловок.
Доу Чжао закрыла глаза и взмахнула рукой:
— Я устала, хочу отдохнуть. Ступайте оба.
— Госпожа! — Чжу-ши со слезами на глазах принялась отбивать поклоны: бух, бух, бух.
Вэйгэ с недоумением смотрел на неё.
Доу Чжао ещё раз махнула рукой и отвернулась к стене.
— Госпожа, не тревожьтесь, — прошептала Чжу-ши. — Если понадобится, я жизни не пожалею, а за господами и барышней досмотрю. — Она ещё раз поклонилась до земли и вышла вместе с Вэйгэ.
В комнате стало тихо. Воцарились холод и одиночество, какие бывают в опустевшем доме после ухода людей.
Доу Чжао защемило сердце.
Если бы Вэй Тинъюй был понастоящему дельным человеком и согласился нести мужскую ответственность за дом, разве пришлось бы ей, женщине внутренних покоев, выходить вперёд и вести хозяйство усадьбы Вэй? Разве она тогда упустила бы перемены в детях?
Если бы свекровь чуть больше заботилась о внуках, а не пропадала вечно в молитвах и храмах, разве стали бы дети считать Чжу-ши, не связанную с ними ни каплей родной крови, самым близким человеком?
А может, она просто выбрала не ту женщину?
Будь Чжу-ши алчной, подлой, грубой, сплетницей, готовой льнуть к сильным и попирать слабых, — сыновья не хранили бы к ней такой привязанности.
Но разве могла она допустить такую особу к сыновьям, позволить ей наставлять их?
Ей даже не на кого было излить злость!
В такие минуты Доу Чжао всегда вспоминала рано ушедшую мать.
Как она могла покинуть её, совсем кроху? Как посмела оставить одну?
Если бы мать была жива, если бы научила её быть женой, быть матерью, — возможно, не пришлось бы ей натерпеться столько горечи, не пришлось бы блуждать окольными путями, и дети не отдалились бы от неё сердцем?
Ответа на это не было.
Доу Чжао чувствовала только, как всё тело охватывает усталость.
Она накрылась одеялом с головой и спряталась в тишине и темноте.
Сквозь дрёму ей слышались то затихающие, то вновь поднимающиеся рыдания. Хотелось открыть глаза, но веки были точно свинцовые — не поднять. Потом рядом тихонько заплакал Вэй Тинъюй:
— Как же я без тебя?..
Чуть позже голос его сменился голосом госпожи Го:
— Будь покойна: Вэйгэ — зять мой, я в любом случае защищу его, уберегу от беды…
«Неужели я умерла?»
Доу Чжао с усилием разлепила глаза — и увидела, что сидит на тёплой лежанке-кан. Солнце озаряло снег во дворе; свет, пробиваясь сквозь окно, затянутое корейской бумагой, заливал комнату ясным сиянием.
Напротив неё сидела миловидная молодая женщина с красной родинкой у уголка рта и играла с ней в верёвочку. Ещё четыре-пять служанок — на вид от десяти до пятнадцати лет — сидели вокруг лежанки с рукоделием.
Все они были одеты в тёплые куртки из простого хлопкового полотна и юбки из грубого холста; у кого в ушах поблёскивали маленькие серебряные гвоздики, у кого в волосах — серебряные шпильки. В этой простоте сквозила трогательная девичья опрятность и милая забота о себе; глядя на них, невольно хотелось улыбнуться.
Доу Чжао никого не знала, но все они казались ей удивительно родными.
Прежде, в родном доме в уезде Чжэньдин, их слуги одевались зимою точно так же.
«Значит, я снова вижу сон», — догадалась она.
Доу Чжао весело засмеялась и сползла с лежанки, чтобы посмотреть, чем заняты служанки. Но ноги её не достали до пола — она повисла на краю кана.
Служанки попрятали улыбки.
Миловидная молодая женщина тотчас помогла ей спуститься и приговаривала:
— Чего изволит Четвёртая госпожа? Скажите кормилице — я всё подам!
«Так это и есть моя кормилица!»
Доу Чжао едва сдержала смех.
Прежняя кормилица была белой да пышной, как паровая пампушка; эта — изящная, словно цветок на ветке. Интересно, какая будет в следующий раз?
Она со всех ног бросилась к служанкам с рукоделием и вдруг заметила, что стала куда меньше ростом: столы и стулья, раньше казавшиеся ей самыми обычными, теперь высились над ней вдвое, а то и втрое.
«Ха! До чего же подробный сон!»
Рукодельницы подняли головы и ласково улыбнулись ей.
Те, что постарше, подшивали обувь; младшие плели шнуры-лоцзы. Все работали умело, сразу видно — привычное для них дело.
Дохнуло колючим ледяным ветром.
Доу Чжао подняла голову: полог над дверью приподнялся, и в комнату в сопровождении нескольких служанок вошла женщина.
Все, кто был в комнате, тотчас поднялись и приветствовали её, называя «Седьмой госпожой».
Доу Чжао замерла, глядя на неё.
Лет восемнадцати-девятнадцати, среднего роста, тонкая и хрупкая. Лицо удлинённое, брови — ивовые листочки, рот — крошечная вишенка. Одета в кофту-бэйцзы персикового цвета с узором «драгоценная ваза» и тёмным тканым рисунком; кожа её сияла, как снег, и сама она была прелестнее цветка.
«Вот, значит, какая была моя мать…»
Собой Доу Чжао ничуть не походила на неё.
Высокая, с плавными изгибами стана, лицо — гусиное яйцо, длинные брови вразлёт, яркие полные губы, белоснежная кожа. Чуть обведёт глаза острым взглядом — и уже веет от неё мужественной силой, почти грозной. Вылитый отец, будто из одного слепка. Выйдя замуж в дом Цзинин-хоу, она, чтобы казаться мягче, подбривала длинные брови и подводила их ивовыми листочками, говорила, полуопустив веки, — тогда ещё могла подражать хотя бы трём долям материнской нежности.
Мать с улыбкой подошла ближе.
Теперь Доу Чжао разглядела её совсем ясно.
Лицо матери было белое и чистое, как лучшая яшма, — ни единого изъяна. Удивительно красивое.
Она наклонилась, шутливо щёлкнула Доу Чжао по носу:
— Шоугу (寿姑), ты что же, матушку не узнаёшь?
«Шоугу?»
Это её молочное имя?
Она и не знала, что у неё было такое детское имя.
Слёзы хлынули мгновенно.
Она неловко обхватила мать за ноги.
— Матушка, матушка!
Плакала, как беспомощный ребёнок.
— Ай-яй-яй! — Мать, казалось, совсем не почувствовала её горя и со смехом спросила кормилицу: — Что это с Шоугу? С чего вдруг расплакалась? — В голосе её не слышалось ни сомнения, ни упрёка кормилице — видно было, что она ей вполне доверяет.
— Только что была весёлая, — растерянно отозвалась кормилица и прибавила: — Может, увидела вас, вот и расплакалась. Девочки при матери и по делу и без дела слёзы льют.
— Вот как? — Мать подхватила её и усадила на лежанку. — Ах ты, дитя, всю мне юбку слезами замочила.
Доу Чжао оторопела.
Разве мать не должна была прежде всего встревожиться, отчего плачет дочь? А она — о юбке!
Неужели это… и вправду её мать?
Она вытаращила глаза.
На щеках её ещё висели две прозрачные слезинки.
Мать прыснула, достала платок, вытерла ей лицо и сказала кормилице:
— Вот глупышка! — Потом нежно обняла её, поцеловала в щёчку и спросила: — Твой отец скоро вернётся, рада? — В уголках её глаз и в бровях невольно светилось счастье.
Доу Чжао чуть не подскочила.
Как же она забыла о самом важном!
Что тогда произошло между отцом и матерью, она во всех подробностях не знала. Но, по словам Тонян, отец познакомился с будущей второй женой в столице, когда приезжал на провинциальные экзамены. Мать же ничего не подозревала: получила от отца письмо, где он сообщал, что хочет пожить-посмотреть столицу, — и не усомнилась ни на миг. День-деньской ждала его, ещё и тревожилась, что у мужа может не хватить денег, и собиралась тайком послать ему серебра со своим доверенным слугой Юй Дацином (俞大庆). Только это как-то дошло до деда, и он так распёк её, что пришлось отказаться от этой затеи.
Провинциальные экзамены проходят в восьмую луну. За окном уже лежал снег, значит, наступила лютая зима, а отец всё не возвращался. Но дед был ещё жив, и встречать Новый год отец непременно должен дома. Иными словами, предупредить мать ещё не поздно.
Однако мать крепко держала Доу Чжао в объятиях. Сколько девочка ни вырывалась, ей не удавалось встать; она с досадой громко звала:
— Матушка!
— Что это сегодня с Шоугу? — Мать удивлялась необычному беспокойству дочери и строго посмотрела на кормилицу.
Кормилица занервничала:
— Я была при Четвёртой госпоже, пока она спала; поднялись мы в час чэньчжэн. Скушала она плошку просяной каши, один мясной пирожок и один паровой рулет…
— Разве я не говорила: по утрам, как только Шоугу встанет, первым делом давать ей тёплой воды? — сурово оборвала её мать. — Ты сегодня поила её?
— Поила, поила! — зачастила кормилица, и от прежней её лёгкости не осталось следа. — Всё как вы велели: сперва согрела под одеялом, надела на Четвёртую госпожу исподнюю кофточку, а уж потом подала тёплой воды…
«Ах, зачем теперь об этом!»
Она до двенадцати лет росла у бабушки в деревенской усадьбе: летом бегала с ребятишками батраков ловить рыбу в речке и, если мучила жажда, пила прямо из реки; зимой ходила в горы стрелять воробьёв и, когда хотелось есть, жарила их на огне. И ничего — выжила, выросла.
Доу Чжао задёргала мать за рукав:
— Матушка!.. — хотела сказать ей: «Отец привезёт с собой женщину», но едва открыла рот, как в горле будто что-то застряло, и целая фраза превратилась в два невнятных слова: «отец… женщина…»
Заметив, что дочь заговорила, мать обернулась, с улыбкой посмотрела на неё и терпеливо спросила:
— Шоугу, что ты хочешь сказать?
— Матушка, — с трудом выговорила Доу Чжао, — отец… женщина…
На этот раз слова прозвучали немного яснее, но всё равно невнятно.
От напряжения у неё на лбу выступил пот.
Мать просияла, пропустив слово «женщина» мимо ушей, и радостно воскликнула:
— Ах, вот и наша Шоугу по отцу соскучилась! Гаошэн (高升) прислал весточку: отец будет со дня на день. И подарков накупил: фейерверки, праздничные фонарики, ароматные свечи. Да ещё столичные фейерверки! Такие, что рассыпаются тысячью пурпурных и алых огней! Не то что в уезде Чжэньдин — даже в самой управе таких не сыскать…
«До фейерверков ли теперь!»
Доу Чжао была сама не своя от нетерпения. Она принялась без конца повторять: «отец», «женщина».
Лицо матери постепенно застыло.
— Шоугу, — серьёзно спросила она, — что ты такое говоришь?
У Доу Чжао будто камень с души свалился. Она глубоко вздохнула и отчеканила по слогам:
— О-тец при-вё-з с со-бой жен-щи-ну…
Детский голосок, но каждое слово — ясно и отчётливо.
Мать вздрогнула, будто ей залепили пощёчину: на лице отразились потрясение, недоверие, растерянность.
Кормилица и служанки в ужасе переглядывались.
В комнате повисла мёртвая тишина.
Вдруг тёплый полог с шорохом отлетел в сторону, и вбежала запыхавшаяся служанка с тремя пучками волос на голове:
— Седьмая госпожа! Седьмой господин вернулся! Седьмой господин приехал из столицы!
— Правда?! — Мать мгновенно расцвела, подхватила юбку и бросилась прочь. Сделала два шага — остановилась, подумала, вернулась и взяла Доу Чжао на руки. — Пойдём вместе встречать отца!
Похоже, у матери зародилось подозрение.
Доу Чжао с облегчением вздохнула, обвила ручонками шею матери и громко ответила:
— Хорошо!
---
Глава пятая. Возвращение
Отцовская повозка остановилась у вторых ворот. Несколько слуг-мальчишек сновали туда-сюда, перенося вещи. Отец, одетый в тёмно-синий халат-чжидо из ханчжоуского шёлка с узором «аир» и накинутую на плечи шубу из меха серой белки, стоял у повозки, стройный и изящный, точно нефритовое дерево, овеваемое ветром, и о чём-то говорил с Гаошэном.
Заслышав шум, он обернулся и легко улыбнулся. Он был хорош собою, благороден, как чистый ветер и ясная луна.
У Доу Чжао замерло сердце.
Она знала, что отец красив.
Но таким она его ещё никогда не видела.
В её памяти отец всегда слегка хмурился; даже когда смеялся, в бровях его таилась нерастаявшая тень. Особенно когда он молча смотрел на неё: взгляд был недвижен, как вода в тысячелетнем колодце, и от него становилось холодно на душе.
А теперь — молодой, красивый, солнечный, как беспечный юноша; одно загляденье.
— Шоугу! — Отец с улыбкой заглянул ей в лицо. — Отец вернулся, а ты и не зовёшь! — И потянулся ущипнуть её за нос.
Доу Чжао инстинктивно отвернулась, уклоняясь от его руки.
Отец слегка опешил, но не обиделся — усмехнулся, вынул из повозки бумажную вертушку, подышал на неё, чтобы закрутилась, и поднёс к ней:
— Это тебе отец из столицы купил. Нравится?
Если бы она вправду была ребёнком, вертушка наверняка привела бы её в восторг. Но она уже была матерью троих детей — сама покупала такие вертушки, чтобы забавлять ребятишек. Куда уж ей было смотреть на неё!
Доу Чжао вытянула шею, заглядывая в повозку.
А мать, зарумянившись, смотрела на отца влюблёнными глазами и с ласковым упрёком говорила:
— Хорошо, что сам вернулся целым и невредимым, — зачем ещё подарки? В доме всё есть.
— Это совсем другое, — возразил отец, беря Доу Чжао из материнских рук. — Это я вам нарочно из столицы привёз.
Мать покраснела ещё сильнее, будто выпила выдержанного вина, и взгляд её затуманился.
Доу Чжао подалась вбок, пытаясь откинуть полог повозки, но руки были коротки — никак не дотянуться.
Отец заметил её старания, легонько шлёпнул по попке и посадил на край повозки:
— Чего ты ищешь?
Доу Чжао не ответила и юркнула внутрь.
В повозке толстым слоем были постланы одеяла; на них в беспорядке валялись книги, вроде «Толкований к Четверокнижию», в углу стоял чайный подогреватель, а под крышкой — глиняный чайник с дугообразной ручкой.
Больше не было ничего.
Доу Чжао растерянно озиралась внутри повозки.
Неужели она всё перепутала?
Или… Тонян рассказывала не о том?
※※※※※
Вернувшись из дальней дороги, отец первым делом, конечно, отправился засвидетельствовать почтение деду.
Мать же, под предлогом приготовлений к семейному ужину, вернулась к себе и созвала в зал всех слуг, приставленных к внутренним покоям.
— Кто из вас, негодяев, наболтал ребёнку таких пакостей?! Выйдите сами! — гремела она, хлопнув ладонью по столу. — Если же барышня укажет на кого — тогда не просто сошлют во внешний двор и оштрафуют на несколько месяцев жалованья! Я доложу старому господину, позову перекупщика, и продам виновного в глухую горную деревню — там он до конца жизни белой пампушки не увидит!
В зале стояла мёртвая тишина.
Чайная чашка на столе дребезжала от ударов её ладони:
— Вот как! Никто не признаётся? Думаете, не найду? Барышне от роду сколько лет — она и говорить-то толком не умеет, а вы уже подбили её нести при мне невесть что! А подрастёт — вы её и вовсе с пути собьёте…
Доу Чжао сидела в тёплой комнате внутренних покоев в сопровождении служанки и то и дело вздыхала.
Это ведь её собственная выдумка — кто же выйдет признаваться?
Но она не стала заступаться за слуг.
Сейчас она — ребёнок, который и говорить не умеет. По разумению матери, слова «отец привёз женщину» могли быть только наущением прислуги. Если же она начнёт оправдывать слуг, мать лишь сильнее заподозрит чей-то злой умысел — и слугам будет ещё труднее выпутаться.
Она спросила у служанки:
— Тебя как… зовут? — Голос по-прежнему будто застревал в горле, не выговаривая целой фразы.
Служанка, польщённая вниманием, услужливо ответила:
— Отвечаю Четвёртой госпоже: меня зовут Сянцао (香草).
— Мне нужна… Тонян! — сказала Доу Чжао.
Служанка удивлённо распахнула глаза:
— А кто такая Тонян?
Доу Чжао оторопела.
Тут кто-то громко доложил:
— Седьмая госпожа, Седьмой господин вернулся!
Снаружи засуетились.
Мать с ноткой напряжения в голосе распоряжалась:
— Матушка Юй (俞嬷嬷), уведите людей из покоев Четвёртой госпожи. Госпожа сегодня останется у меня. Остальные — по своим делам.
Старческий голос почтительно ответил: «Слушаюсь».
Затем опять зашумели.
Вскоре мать с улыбкой вошла под руку с отцом.
Увидев, что Доу Чжао потерянно сидит на лежанке, отец со смехом погладил её по голове:
— Что это с нашей девочкой сегодня?
Мать, не желая рассказывать мужу о «дурном влиянии» на дочь, уклончиво улыбнулась:
— Наверное, устала от игр — скоро придёт в себя.
Отец не стал допытываться.
Служанки внесли воду и душистое мыло; мать помогла отцу умыться и переодеться. Потом и Доу Чжао унесли служанки — причесали, умыли, сменили платье. Затем все вместе отправились к деду.
Дед жил в западной части усадьбы. Над парадным залом его висела доска с надписью «Хэшоу туннянь» — «Журавлиное долголетие — общие годы», отчего и двор тот звался Хэшоутан (鹤寿堂) — «Зал журавлиного долголетия».
Перед залом был пруд с искусственными скалами, позади — цветущие деревья и глицинии; уголок в усадьбе самый живописный.
На памяти Доу Чжао она бывала в Хэшоутане дважды. Первый раз — в девять лет: умер дед, и, по завещанию, траурный зал устроили там, а она приезжала на похороны. Второй — когда возвращалась на обряд снятия траура по деду.
Оба раза было многолюдно и шумно, и она так и не успела толком разглядеть Хэшоутан.
Теперь, снова в этом сне, она, прижавшись к материнскому плечу, вертела головой по сторонам.
Пруд затянуло льдом, скалы укрыты снегом, деревья облетели, от глициний остались лишь сухие плети. И хотя всё кругом выглядело уныло, изящная планировка не позволяла скрыть живописности этого места.
Она невольно кивнула.
Недаром старые ханьлиньские учёные в столице, вспоминая деда, хвалили его утончённый вкус.
Жаль только, что служить дед не захотел: не дожив до тридцати, вышел в отставку и зажил в деревне.
Пока она размышляла о всяком, они подошли к воротам Хэшоутана.
Их со смехом встретила статная, всё ещё красивая женщина средних лет.
Доу Чжао уставилась на неё.
«Почему мне приснилась тётушка Дин?»
Если уж сон, то должна была бы присниться бабушка!
Она ведь выросла при бабушке.
Только она подумала об этом, как тётушка Дин с улыбкой подошла, взяла её за ручку и сказала матери:
— Что это с Шоугу сегодня? Сидит притихшая, даже не поздоровается…
Мать сделала тётушке Дин знак и шёпотом пообещала:
— Потом расскажу.
Тётушка Дин понимающе кивнула, с улыбкой взяла Доу Чжао на руки и проводила мать в дедов кабинет.
На душе у Доу Чжао было смутно.
Дед перешёл за сорок, а наследников всё не было; тогда жена его распорядилась взять для него двух наложниц. Одной была тётушка Дин, другой — бабушка Цуй. Тётушка Дин, как и законная жена, осталась бездетной; бабушка родила лишь одного сына — её отца. В этой ветви народу было немного. Потом вошла в дом вторая жена отца и родила ей брата Доу Сяо (窦晓). Лишь тогда бабушку Цуй, в заслугу за продолжение рода, стали величать «госпожа Цуй». Отец по-прежнему звал её «наложница», зато внуки — «бабушка». А тётушка Дин так и осталась тётушкой Дин.
После смерти законной жены дед решил не жениться снова. Хозяйство вела тётушка Дин; когда вошла мать — передала его ей. Тётушка Дин занималась только покоями деда, и до последних его лет была при нём. Бабушка же жила в усадьбе в пятидесяти ли от уезда Чжэньдин и лишь на праздники Драконьих лодок, Середины осени и Новый год приезжала погостить по нескольку дней.
На сердце у Доу Чжао было тревожно, будто случилось нечто, а от неё всё скрывают.
Она незаметно наблюдала за всем вокруг.
За ужином Доу Чжао заметила, что посуда на столе — комплект бело-синего фарфора «весенний цвет яшмового зала»: плошки, тарелки, чашки, ложки — всё подобрано одно к одному.
Когда дед расспрашивал отца, Доу Чжао оставили играть на тёплой лежанке в кабинете.
Она увидела на письменном столе деда парный пресс из красного сандалового дерева с надписью «Лошадь, несущая успех».
Подумав, Доу Чжао привстала на цыпочки и пересчитала стеклянные бусины на кисти, свисавшей с меча Лунцюань, висевшего на стене.
Все эти вещи она когда-то видела.
Тогда они, как любимые предметы деда, были положены в гроб.
Она помнила: от фарфорового набора осталось четыре пиалы, два блюда, одна чашка и пять ложек; от пары прессов — лишь один; стеклянных бусин на кисти меча Лунцюань было пять.
Казалось, время пошло вспять и стёрло с этих вещей прожитые годы.
И тут послышались слова деда:
— …Это место из «Луньюя», главы «Гунъе Чан». Ты начал с фразы «благородный муж душою широк и справедлив — он предан в помыслах», затем развил: «широкий — значит ровен в обретениях и потерях; справедливый — значит одинаково взирает на своё и чужое; таким и был Цзывэнь в своей преданности, но не ведаю, обладал ли он человеколюбием». Очень хорошо. Видно, что ты глубоко постиг суть «изменённых приёмов» построения сочинения…
Доу Чжао похолодела с головы до пят.
Она знала грамоту, но отродясь не читала Четверокнижия. Разве могла она вообразить такие речи?
— Матушка, матушка! — в ужасе закричала Доу Чжао. Слёзы покатились по щекам, и она не могла их удержать.
Дед, только что с увлечением беседовавший с отцом, нахмурился.
Мать опрометью вбежала из зала:
— Батюшка, я сейчас же унесу Шоугу поиграть в другое место.
С виноватым видом она вынесла Доу Чжао из кабинета.
Навстречу поднялась тётушка Дин.
Мать ужинала за одним столом с дедом и отцом. Так как кормилица в тот день не пришла, тётушка Дин сначала накормила Доу Чжао. Когда девочка насытилась, люди за столом уже разошлись, остались лишь объедки; и вот теперь тётушка Дин как раз доедала впопыхах.
— Что случилось? — Она потрогала лоб Доу Чжао. — Днём была здоровёхонька. Уж не привязалось ли к ней что нечистое?
Доу Чжао изо всех сил прижималась к шее матери, впитывая её тепло, будто только оно могло доказать, что перед ней не призраки.
— Неужто? — Мать поёжилась и неуверенно проговорила: — Может, это козни того, кто науськал Шоугу?
— Не бойся, — уверенно ответила тётушка Дин. — Даже если кто и колдует, не страшно: мы семья добрых дел, Великий Бессмертный нас защитит, пошлёт мир и покой. Сейчас я попрошу у него две таблички-оберега, проведу над Шоугу, а потом сожгу — и всё пройдёт.
Мать закивала и с ненавистью процедила:
— Вот узнаю, кто затеял эту подлость, — с живого шкуру спущу!
— Хорошо ещё, что она сказала это при тебе. А если бы при Седьмом господине? Беда была бы, — заметила тётушка Дин.
В это время вбежал слуга и доложил:
— Старый господин, Седьмой господин, Седьмая госпожа, тётушка Дин! Из восточной усадьбы пожаловал Третий господин.
---
Глава шестая. Семья Доу
Предок Доу Чжао был бродячим торговцем-лоточником без всякой недвижимости. Волею случая он женился на служанке из купеческой семьи в уездном городке. На десять лянов серебра из жениного приданого он купил в деревне Бэйлоу уезда Чжэньдин один му и две фэня земли, с того и пошёл род — обосновался в Бэйлоу, зажил, разросся.
Так зародился знаменитый впоследствии род Бэйлоу-Доу.
Прадед Доу Чжао с десяти лет был подмастерьем в лавке шёлка и атласа, принадлежавшей прежнему хозяину его матери. В четырнадцать вышел в мастера, в двадцать стал вторым приказчиком. Хозяин хотел выдать за него служанку собственной дочери, но он не желал, чтобы его потомки век свой крутились возле чужой семьи, и мечтал взять в жёны дочь бедного учёного с западной стороны города — девицу Хао (郝).
В двадцать один год он на сбережённые восемь лянов серебра сделал свадебный подарок, женился на девице Хао и лишился места второго приказчика.
Вместе с Хао он вернулся в деревню Бэйлоу, принял от отца коромысло и тридцать му доброй земли, нажитой отцом за целую жизнь в трудах и бережливости. В страду пахал, в межсезонье ходил по деревням с товаром.
На следующее лето Хао родила ему крепкого здорового мальчика.
У околицы он повстречал заезжего купца, скупавшего хлопок.
В уезде Чжэньдин выращивали хлопок.
Купцу нужен был человек, знающий местных крестьян, чтобы закупать у них хлопок.
Отец сам вызвался. Благодаря навыкам, наработанным в шёлковой лавке, он с одного взгляда определял, подмешано ли что в хлопок, прикидывал на руке — и знал точный вес; умел и на счётах считать, и записи вести.
Когда лето кончилось, купец, сверх условленной платы, отсыпал ему ещё десять лянов серебра и уговорился, что на будущий год снова позовёт его на подмогу.
К зиме прадед Доу Чжао обошёл все деревни и сёла уезда Чжэньдин. К следующему лету он уже знал: у кого сколько хлопка засеяно, у кого хлопок хорош, у кого плох, с кем легко иметь дело, а с кем каши не сваришь. Приём хлопка, взвешивание, расчёты, укладка на склад, учётные книги — всё у него было без ошибки. Купцу же оставалось сидеть в тени под деревом, обмахиваться веером и чаёвничать.
— Похоже, есть я или нет — всё одно, — засмеялся как-то купец, обращаясь к прадеду. — Мне здесь ещё и на постой, и на еду тратиться. Вот что я придумал: выдам тебе вперёд часть денег, ты сам будешь скупать хлопок и привозить его мне. А рассчитаемся по качеству. Как тебе?
Так семья Доу начала богатеть на хлопке.
Ко времени прапрадеда Доу Чжао люди из рода Доу скупали хлопок в уездах Чжэньдин, Холу, Юаньцзи, Пиншань, Синтан и везли его в Цзяннань. Там обменивали на цзяннаньский шёлк и продавали его в Сычуани. На сычуаньские деньги везли в столицу лекарственное сырьё, обменивали его на серебро, а на серебро заказывали у ювелиров украшения нового фасона и продавали знатным и чиновным семьям уезда Чжэньдин.
Прапрадеду оставалось только спокойно учиться и сдавать экзамены на степень.
Правда, как он ни старался, как ни привязывал себя к балке и ни колол бёдра шилом, выше степени сюцая не поднялся.
Но это не помешало ему жениться на дочери цзюйжэня Чжао из деревни Аньсян уезда Синтан.
Семья Чжао была не чета семье Доу!
У них имелась родословная книга.
Земли было всего сто двадцать му, зато предки прослеживались до времён чжоуского Му-вана. К тому же «Чжао» было фамилией прежней династии; предки рода перебрались сюда из старой столицы Бяньцзина при смене династий.
Чжао из Аньсяна — это и был внешний род Доу Чжао.
У прапрадеда с госпожой Чжао родилось двое сыновей: старший — Доу Хуаньчэн (窦焕成), младший — Доу Яочэн (窦耀成).
Братья с детства отличались смышлёностью. Учились у деда со стороны матери — цзюйжэня Чжао, а повзрослев, были отправлены в столицу — в Государственное училище.
В тринадцатом году под девизом Чжидэ (至德) оба брата одновременно удостоились чести попасть в списки прошедших дворцовый экзамен.
Старший — третьим номером второго списка, младший — тридцать седьмым номером второго списка.
С этого времени род Доу по-настоящему возвысился.
Потом старший брат выдержал отбор в «отличные мужи» (шучанцзши), остался при Академии Ханьлинь и проходил службу в Ведомстве посланников. Младший же получил должность помощника начальника уезда Цзиньсянь в Наньчанской управе.
Счастье прапрадеда оказалось недолгим: не прошло и нескольких лет, как он скончался.
В час его смерти ни одного из сыновей не было рядом.
Братья вернулись на родину соблюдать траур; после снятия траура поехали в столицу ждать вакансий.
Старший как шучанцзши, служивший прежде в Ведомстве посланников, скоро получил место цензора в Палате надзора. Младший прождал более полугода и лишь благодаря хлопотам брата был определён письмоводителем в управу провинции Юньнань.
По представлениям младшего брата, Юньнань — это дикие горы, ядовитые туманы и миазмы; там чиновники умирали по пути к месту службы. Словом, не место для человека.
Оставаться в столице в ожидании места? Но они лишь начинали службу, и хорошую должность вряд ли удалось бы получить. К тому же чинов в столице повышали раз в три года; пока он дождался бы тёплого местечка, старший брат, глядишь, дослужился бы до шестого ранга второй степени.
Чем дольше он размышлял, тем противнее казалась служба, и в конце концов он взял и вышел в отставку, вернувшись в уезд Чжэньдин.
Жизнь госпожи Чжао текла достойно и спокойно. Одно огорчало: оба сына служат вдали от дома, и она боялась, что в свой час, как и муж, не увидит подле себя сыновей.
Поэтому возвращению Доу Яочэна она была рада от всей души.
Старший сын идёт по службе успешно, а младший, вернувшись, будет утешать её в старости и поможет вести хозяйство.
Доу Яочэн, увенчанный званием цзиньши, вёл торговлю, конечно, совсем не так, как его предки.
Серебро, вырученное в столице, больше не вкладывали в украшения, а давали в рост под проценты: то бедным ханьлиньским учёным, то мелким сошкам седьмого ранга, только что получившим назначение в провинцию и нуждавшимся в деньгах на подарки и обзаведение казённым паланкином и парадным платьем, то сановникам-управителям окраин, приезжавшим в столицу с докладом и нуждавшимся в средствах на угощения и подношения. Потом, по мере возвышения и опал чиновников, семья Доу начала входить в подряды на камень для речных дамб, в поставки фуража и провианта на девять пограничных округов, в торговлю соляными паями на южных реках…
Деньги текли рекой, так что у госпожи Чжао и Доу Хуаньчэна рябило в глазах и замирало сердце.
Уже будучи помощником главы Палаты надзора, Доу Хуаньчэн не раз увещевал брата:
— Полная луна идёт на ущерб, через край вода переливается. Ты бы поскромнее.
Доу Яочэн пропускал это мимо ушей:
— Кто смел, тот сыт; кто робок, тот голоден. К тому же я лишь прикрываюсь твоей славой. Выйдешь в отставку — брошу торговлю.
Доу Хуаньчэнь же считал эти деньги нечистыми:
— Купля-продажа южных товаров на севере — это трудовой хлеб, хоть и тяжёлый. А твои дела — сговор чиновника с торговцем! Нажива на горестях страны!
Доу Яочэн холодно усмехался:
— Брату, выходит, теперь эти деньги руки пачкают? А когда ты покупал единственный сунский экземпляр книги, почему не брезговал? А когда помогал сиротам сослуживцев, почему не гнушался?
— Ты!.. — У Доу Хуаньчэня от гнева дрожали губы.
Братья расставались недовольные друг другом.
Госпоже Чжао было больно на это смотреть. Она уговаривала Доу Яочэна:
— Послушался бы ты старшего брата. Он служит в Палате надзора, надзирает за всеми ведомствами, многое повидал. Он тебе зла не пожелает.
Доу Яочэн не хотел ни огорчать мать, ни уступать брату, а потому отговаривался:
— Вы только взгляните на чиновников: все друг перед другом лебезят. И рта раскрывать не надо — сами несут еду, питьё, серебро; ещё и боятся, что не возьмут. А я не таков. День без барыша — день без обеда.
Госпожа Чжао, однако, приняла это всерьёз и с усмешкой проговорила:
— Ты что же, думаешь, мать совсем из ума выжила?
А про себя размышляла: у старшего сына одно жалованье, но всякий раз, приезжая, он подносит ей то женьшень с ласточкиными гнёздами, то жемчуг и яшму. Жене и детям старшего сына ежегодно шьют новые наряды и покупают украшения. Стало быть, живётся ему совсем неплохо. Слова его разумны. Но и младшему сыну торговля достаётся нелегко. В прошлый раз, поехав в Сунцзян, ради угощения тамошних господ он так налакался вина, что теперь его мутит от одного запаха. И при всём том младший сын ни гроша не утаил — всё внес в общий дом, и весь доход делился с братом поровну.
Так она раздумывала — и всё больше жалела младшего сына.
Имеющий чин и не имеющий — совсем разное.
Недаром люди из кожи вон лезут, лишь бы выбиться в чиновники.
Сердце старой госпожи склонилось к младшему сыну, который каждый день справлялся о её здоровье.
А Доу Яочэн, оставив служебную карьеру, с помощью ловких управляющих вёл дела всё шире и прибыльнее и всё больше помышлял об удовольствиях.
Поначалу он лишь созывал друзей и устраивал весёлые застолья; потом пошли театры, певички, скачки в квартале увеселений.
Госпожа Чжао увещевала младшего сына:
— Ты человек почтенный, не пристало тебе пить за одним столом с женщинами торговцев и возчиков. Лучше купи нескольких смышлёных девочек, пригласи лучших учителей из Чжэньдина — и заведи собственную труппу. И почётно, и от скуки спасение, и по праздникам веселье в доме.
После таких слов матери чего Доу Яочэну было стесняться?
Он разошёлся вовсю.
Разлад между братьями становился всё глубже.
Госпожа Чжао видела, что так дальше нельзя, и попросила совета у родного брата.
Дядюшка Чжао подумал и сказал:
— Родные братья — а счёт ведут раздельный. Лучше раздели семью, пока ты жива. Каждый пойдёт своей дорогой, и спорить будет не о чем.
Госпожа Чжао долго размышляла и наконец со скорбной решимостью произнесла:
— Чем после моей смерти прослыть посмешищем из-за несправедливого дележа, лучше уж принять хулу за раздел теперь. Всё равно мне уже полпути до могилы.
Она вызвала старшего сына:
— …Не ссорьтесь больше из-за этих пустяков!
— Матушка, это не пустяки, — не соглашался Доу Хуаньчэн, пытаясь её переубедить. — Слава службы — на время, а добрые писания — на века. Основа рода не в одних экзаменах, а прежде всего в семейных устоях. Если есть чины, но нет устоев — хорошо, если человек устоит перед соблазнами и не поддастся роскоши; а не устоит — рухнет с вершины, и будет ему хуже, чем простому люду. Если есть устои, но нет чинов — человек живёт честно и поступает по совести; никакая скверна к нему не пристанет, и счастье само его найдёт. Так и в семье твоего брата…
— Знаю, знаю, — прервала его госпожа Чжао. — Это я хочу раздела. Не желаю больше смотреть на ваши раздоры. Особенно жаль мне твоего брата: десять лет зубрил книги — и всё впустую. Вы же родные братья; если не ты о нём позаботишься, то кто? Но братья — как супруги: день за днём, год за годом ранят друг друга — и самые добрые чувства не выдержат. Считай, что ты этим окажешь мне сыновнюю почтительность: раздели семью.
Доу Хуаньчэн поклялся перед матерью:
— Я непременно позабочусь о брате. Раздел не нужен…
Госпожа Чжао покачала головой:
— Ты выслушай меня. Отец ваш хоть и оставил огромное состояние, но оно и трети нынешнего достояния не стоит. Хочу разделить его на три части: мне, тебе и брату. Я буду жить с младшим сыном; когда уйду, мою долю оставьте ему…
«Это раздел семьи или дележка имущества?
Материнская воля или желание младшего брата?»
Доу Хуаньчэн не решился додумывать и кивнул.
Госпожа Чжао пригласила свидетелями дядюшку Чжао, тогдашнего уездного начальника и родню обеих невесток — так и разделили семью.
Раз мать оставалась с младшим братом, Доу Хуаньчэн уступил ему большую усадьбу в уезде Чжэньдин, а себе выстроил на восточной стороне города двор в пять дворов из синего кирпича.
С тех пор род Доу разделился надвое.
Ветвь Доу Хуаньчэна, жившая в восточной части города, прозвалась «Восточной Доу»; ветвь Доу Яочэна, жившая в западной, — «Западной Доу».
Доу Яочэн и был прадедом Доу Чжао.
Вышло так, как и опасался Доу Хуаньчэн. Не прошло и нескольких лет, как в доме Доу Яочэна жёны и наложницы перессорились, дело дошло до смертоубийства, а за ним выплыло немало грязи из внутренних покоев. Скандал замяли, но эта ветвь Западной Доу была подорвана. Сам Доу Яочэн не дожил и до сорока лет; дети его умирали один за другим, и уцелел лишь дед Доу Чжао — Доу До (窦铎).
Зато Восточная Доу процветала.
У Доу Хуаньчэня было два сына и три дочери, девять внуков и три внучки, одиннадцать внуков по дочерям и девять внучек. Двое сыновей и один зять один за другим удостоились степени цзиньши.
Он не забывал обещания, данного матери, и постоянно опекал ветвь Доу Яочэна.
Когда Доу Яочэн умер, Доу Хуаньчэн взял малолетнего Доу До к себе, управлял его имуществом, сам учил грамоте, вырастил, помог устроить семью — и тогда передал всё состояние Доу До до последнего гроша. А перед смертью оставил завещание: «Восточная и Западная Доу — одна семья; живут раздельно, но из одного рода не выходят».
Доу До помнил старшего дядю лучше, чем родного отца. Он почитал Доу Хуаньчэна как отца, а с двоюродными братьями был близок, как с родными. Когда родился его сын Доу Шиин, его в общем порядке причислили к поколению «Ши» Восточной Доу — в знак того, что две семьи — как одна, и никогда не разделятся.
Потому отец Доу Чжао хоть и был единственным сыном, звался Седьмым господином.
А Третьим господином, о котором доложили, был старший сын второго деда — Доу Шибан (窦世榜).
Следующая глава 👇