Там, куда не ходят поезда

Жаркое, знойное лето неумолимо заканчивалось. Зябкие августовские ночи, испещренные огнями далеких звезд, всё чаще напоминали своей мягкой, обволакивающей прохладой о приближающейся осени. И вот, в одно солнечное утро, когда пар от остывшего за ночь асфальта едва уловимой дымкой стелился у самых ног, я приехал на Курский вокзал, чтобы отправиться туда, где навеки осталось моё детство, где оно не прекратит жить, покуда жив я.

Два часа пути, и я на месте. На станции тихо, нет ни единой души. Осматриваясь по сторонам, я увидел магазинчик, который стоял тут, наверное, ещё до того, как я появился на свет. Видит бог, сам свет начался с этого магазинчика. Но чего-то не хватало, тишина не успокаивала, а настораживала. В ушах звенело. Раньше тут пели птицы, ведь по ту сторону станции стоял раскидистый еловый лес, который казался безумно загадочным. Местные говорили, что в нём бродят волки, а потому нужно соблюдать осторожность. Мы в эти россказни не верили, а может и верили, но наш с другом рыцарский дух нельзя было сломить каким-то серобоким собакам. Поэтому мы бегали по лесу, сражаясь с воображаемыми ведьмами и колдунами, прятавшими несметные клады в корнях вековых деревьев. Но сейчас передо мной лежало голое поле, на котором не виднелось даже высохшей травы. И только утренний ветерок слегка взбивал и раскидывал пыль, которая, как пустынный песок, ложилась на землю, где ещё недавно кипела жизнь. Не человеческая. Другая. Ёкнуло что-то в груди, какое-то необъяснимое чувство утраты охватило разум. Очнулся я, когда уже шёл вглубь деревни. Туда, где не слышен шум железной дороги, туда, где теплится в потрёпанном временем очаге огонёк детства.

Дорога вильнула вправо, и я остановился около забора крайнего дома. Калитка совсем обветшала и, когда я слегка толкнул её рукой, петли проскрипели протяжную, но до мурашек знакомую песню. «Оно ещё здесь», — промелькнуло в голове. Я прошёл вглубь участка, торопясь увидеться с очень дорогим сердцу человеком. Обогнуть дом не составило никакого труда — тропинка была выкошена и протоптана, а это означало, что за участком активно следили. Палисадник напротив крыльца пестрел пионами и лилиями — самыми сочными и роскошными цветами заката лета. Постучавшись, я распрямился, потирая ладони пальцами от волнения. Кажется, пришлось поправить прическу добрых три, а может, четыре раза.

Дверь открылась, и за ней показался могучий, широкоплечий мужчина с кудрявыми волосами цвета свежей соломы. Он знал, что я приеду, и потому с нетерпением ждал моего появления. «Матвей Михалыч!», — восторженно воскликнув, я крепко обнял друга, которого не видел столько времени. Не задерживаясь более на крыльце, мы прошли в дом. В полузаброшенных деревнях есть множество деревянных построек, в которых пахнет сыростью, ветошью или даже смертью, но это дом — настоящий крепыш, здоровяк, внутри которого всегда разносился благоуханный запах ароматных досок. Как только я сделал глубокий вдох, в памяти молниеносно расцвели обрывки старых воспоминаний, которые тут же слились в одно прекрасное ощущение бесконечного уюта. Мы сели завтракать.

Матвей Михайлович никогда не отличался искусной стряпнёй, ведь за неё обычно отвечал я. Но то, что делалось быстро и просто, для него труда не составляло. Так что потчевали мы настоящим аглицким завтраком, он же яичница с сосиской. Одно несколько смущало: кухня, в которой, как казалось раньше, помещались чуть ли не две семьи, была маленькой и совершенно не просторной. Впрочем, это не умаляло наплыва теплых чувств, который вызывал каждый предмет, сохранившийся в доме с тех самых пор, когда мы с Матвеем были детьми. Я ел молча, уж больно три часа в пути меня вымотали. Матвей не спеша рассказывал всякое, то и дело покуривая трубку. Было хорошо.

— Институт... да что институт, скоро уже и он закончится. Он не школа, пролетает моментально. Скоро ты увидишь, как студенчество пройдёт, только рот открыть и успеешь. Да-а, а помнишь, как мы собирались весной увидеться? Меня что-то совсем закрутило, а опомнился я только в конце мая. А там уже и сессия...

Я кивнул.

Он продолжал что-то неторопливо говорить о практике, о карьере и об однокурсниках, как вдруг я прервал его.

— Мотюх, а ты помнишь, как мы с тобой один раз в поход пошли, почти ничего с собой не взяв? Сейчас тропа через поле хоть осталась или уже заросла совсем?

— Да-а, — понурив слегка голову, протянул Матвей. — Осталась тропинка, только не знаю я, можно ли по ней сейчас пройти. Как дождик пробегает, сразу всё в грязевую кашу превращается. Там ведь тётя Люся так и пасёт коз. А если эти рогатые туда-обратно пройдут, то, сам понимаешь, капец тропинке.

— Пойдем проверим, всё равно мясо только вечером делать будем. Тряхнём стариной, так сказать. И не забудь взять бутерброды, — улыбнувшись, подмигнул я.

- Ну, пойдём, раз такое дело...

Он не стал комментировать и раздумывать, а просто встал, и, наговаривая какой-то неразборчивый речетатив, стал нарезать хлеб и сыр. Я улыбнулся ещё шире и пошёл одеваться в дорогу. Путь предстоял неблизкий.

— Бегом, пока мамы не вернулись!

После моих слов Матвей остановился, осмотрелся и, нахмурив брови, произнёс, глядя мне прямо в глаза:

— Торопись, сэр Бэдивер, сегодня Мордвуд опять строит свои козни. Вервольфы воют со стороны полей. Помчались туда, покажем этим отродьям!

— Верно, сэр Гарретт, бежим! Мой меч к Вашим услугам! Только сначала провизию захвачу!

Надев сандалии и схватив две специально заточенных дедушкой палки, мы побежали вниз к реке, чтобы пройти опасный путь, лежавший через засады чудовищ, и добраться до поляны, где стоял зловещий старый дуб, у которого непременно должен был ждать повелитель тьмы Мордвуд.

Солнце пекло так, что струи горячего воздуха поднимались от земли, создавая над полем чарующую рябь. Вся жизнь в округе будто замерла в своей первозданной красоте, сложенной из голубизны неба, золота высохшей на солнце полевой травы и густой зелени леса, учтиво сопровождавшего черную реку Клязьму по крутому её берегу. Вдали виднелись кирпичный дом, в котором жила тётя Люся и мостик, перекинутый над тонкой протокой.

— Трава заколдована, смотри! — крикнул «сэр Гарретт», изображая, что опускает забрало. — Будем прорываться с боем, — утвердительно добавил он.

— За Короля, в атаку! — прокричал в ответ я и стал догонять своего спутника.

Мы быстро оказались на мостике, за которым лежало поле. Немного запыхаясь, мы ступили на тропинку, разрезавшую золотой ковер на две части — одна уходила к реке и заканчивалась песчаным скатом, а другая доходила до небольшого леса. Туда нам и нужно было пробраться.

Пройдя всего пару метров, мы встали спиной к спине и начали бурное сражение, сопровождавшееся энергичными уханиями и аханиями. Пот лился по щекам, но мы упорно лупили воздух и траву, подпрыгивали и даже падали, но прорывались вглубь поля. Минут через десять стало ясно, что усталость нас одолевает, в связи с чем мы одномоментно решили, что волна нападавших отброшена, и теперь можно перейти на шаг.

Было очень жарко. Ни кепки, ни прихваченная полулитровая бутылочка воды не спасали, а идти было довольно далеко. Постепенно, вспотевшие тела стали приманивать уже вполне реальных обитателей сухой травы, которые обычно не прочь поживиться кровушкой разного рода скотины, а человек для них и вовсе деликатес. В общем, мошкара облепила нас со всех сторон, стала лезть даже в уши. От такой экзекуции идти стало невыносимо, ведь убийство одной мошки моментально приводило к необъяснимому появлению двух или трех новых в самых неожиданных местах. Ужасно раздражало также, что их укусы не останавливала даже футболка. Маленькие вампиры прокусывали её, оставляя на коже зудящие и болезненные волдыри. Крича от безвыходности положения, мы ринулись прямо к лесу и даже не заметили, как преодолели остаток расстояния. В тот раз мы на практике убедились, что ни один английский вервольф не страшен так, как русская мошка.

Когда мы скрылись за первыми деревьями, количество кровососов резко сократилось. Переступив через небольшую поросшую травой канавку, мы вышли к глухой опушке, со всех сторон окруженной непроходимым лесом. В центре неё стоял огромный высохший дуб, почерневший от времени. Его украшало дупло аккурат посреди ствола. Пожелтевшая от солнца трава вместе с почти черным деревом придавали месту мистическую загадочность, однако никаких сил для продолжения игры уже не было.

—Да-а, — устало протянул Мотюха. — Вот это поход...

— Нам ещё обратно идти, — тихо пролепетал я.

Матвей побродил по опушке взад-вперёд, после чего его как будто осенило. В то мгновение я даже слегка оживился.

— Мама говорила, что в траве водится много клещей. Ты знаешь, что может случиться, если тебя укусит клещ? — вдруг как не кстати вспомнил мой друг.

— К-какие клещи? — задрожавшим от страха голосом воскликнул я.

— Обычные. Они маленькие, с травы цепляются за одежду и ползут по твоему телу туда, где ты их не найдёшь. Если тебя клещ укусил, он может заразить тебя опасной болезнью. От неё мозг затекает гноем, и ты умираешь.

— Умираешь?! —охваченный ужасом переспросил я.

— Да, умираешь. Вот, меня один раз укусил клещ. — Он наклонил голову и указал на шею. Там ничего не было. — Вот сюда. Мама как увидела, сразу повезла меня к врачу. А ещё клеща нельзя вытаскивать самому, иначе...

— Иначе что?!

— Иначе его маленький носик может застрять у тебя в коже. Тогда вообще пиши пропало.

Потеряв остатки внезапно вспыхнувшей искры хорошего настроения, я судорожно стал осматривать руки и ноги на предмет наличия клещей.

—М-матвей... П-посмотри мою спину, п-пожалуйста, — хлюпая от пробивавшихся слез, попросил я.

— Да ладно, не боись ты так, — он провел руками по моей спине и одобрительно замычал. — Ты чист как после бани.

— А что если...

— Не если. Пошли теперь потихоньку домой. Скоро мамы приедут, и тогда ты точно про клещей не вспомнишь, если мы не вернемся вовремя.

— Угу, — пробурчал под нос я и медленно зашагал вслед за Матвеем в обратный путь.

Дорога была адская. Напрочь исчезли всякие мысли о прекрасном, а вместе с ними улетучились и рыцарские фантазии. Солнце медленно опускалось ниже, к той линии, где лес соприкасается с небом. Всё вокруг приобрело огненно-рыжий оттенок, но жара уходить совсем не собиралась. Радовало одно — мошка почему-то почти не беспокоила, хотя общей картины это не меняло. Усталость нарастала, из-за чего поле, и лес, и река казались одной большой пустыней. Вода кончилась ещё на опушке. Хотелось пить.

— Я не могу больше идти, — остановившись и плюхнувшись на пыльную дорогу, произнес я. — У меня мозоль, и... — я всхлипнул, — и мне очень больно! Я хотел перетерпеть, но больше не могу!

Уткнувшись лицом в ладоши, я заплакал. Плакалось очень горько, ведь что может быть страшнее гнева мамы, которая узнает, что мы без разрешения пошли далеко в поле и не вернулись. А что если мама позвонит в милицию, и нас начнут искать? Тогда уже и папа будет злиться.

— Ой-йо, что же нам делать... что делать... что делать?! — сквозь слёзы бормотал я.

Матвей остановился вместе со мной.

— Не надо плакать. Успокойся и встань, — положив руку мне на плечо, сказал он. - Ты и так весь в пыли, а теперь и на штанах здоровенное такое пятно.

Он показал пальцами размер пылевой кляксы, отчего я даже хихикнул.

— Сейчас всё решим. Матвей помялся несколько секунд, затем посмотрел в сторону дома, где уже виднелся мостик и, видимо, что-то прикинул в голове. Он сел на колени и подставил спину.

— За-а-алезай! — прикрикнул он, и я, аккуратно ступая по песчаной дороге, чтобы не давить на мозоль, подошёл к другу и залез на его, уже тогда казавшуюся большой, спину.

Ярко оранжевый, потом красный, а потом бледно-розовый сменяли друг друга на полевом ковре, пока Матвей, пыхтя и сопя, переваливаясь и накреняясь, тащил меня, словно крест на Голгофу. Когда мы после нескольких мини-привалов добрались до мостика, он остановился и присел, а я сполз на ещё теплый от жара летнего солнца металлический настил. Свесив ноги с края, мы стали смотреть на журчащую протоку. Солнце медленно пряталось за горизонт у нас за спинами, а мы продолжали сидеть и болтать ногами.

— Мама, наверное, думает, что нас похитил маньяк... — пролепетал я.

— Да брось ты! — уже восстановив дыхание, ответил Матвей. — У нас здесь маньяков не водится, только волки!

—Волки?!

Тут он звучно рассмеялся. Я почувствовал себя неловко.

— Прости, что разрыдался на дороге. Тебе ведь как старшему и от моей, и от твоей мамы прилетит. А я тут сопли размазываю.

Он положил руку мне на плечо и произнёс только одно великое русское слово: «Ничего», – а после едва заметно улыбнулся и стал смотреть на противоположный берег Клязьмы.

Расстегнув маленький рюкзачок, я протянул ему бутерброды с сыром, которые размокли и смялись на жаре.

— Ешь всё, ты меня спас, сэр Гарретт.

Матвей взял кулёк, развернул, достал один помятый бутерброд и протянул мне со словами:

— Тебе надо залечивать раны, Бэдивер. Камелот ждёт!

Мы ели, сидя на мостике, не говоря ни слова. В тот момент нам всё было понятно, и никакими словами выразить это было нельзя. Лишь журчание воды и трели сверчков врезались в тишину, воцарившуюся в округе. Небо постепенно синело, и сумерки заволакивали пространство тёмной пеленой. Безмятежность — так это называется.

Вдруг на дороге показалась моя мама. Мы удивленно повернулись к ней. Она окинула нас испытующим взглядом и молча поманила рукой. Уже через пару минут три фигуры, одна из которых немного прихрамывала, медленно удалялись от мостика по растворявшейся в темноте проселочной дороге. Наступала темная августовская ночь. О чём мы тогда говорили? Я уже и не вспомню. Помню только одно — не ощущалось ни боли, ни усталости, ни тревоги. Одно только безграничное счастье.

Мы спустились по той же дорожке к реке, и я сразу узнал эти прекрасные просторы. Мне хотелось кричать от восторга, ведь ничего на этой картине, яркости которой позавидовали бы Левитан и Поленов, не изменилось с далеких дней давно ушедшего детства. Даже кирпичи дома тёти Люси остались такими же красными. Тропинка, на наше удивление, была совсем сухой и вполне пригодной для ходьбы.

Вот только она не казалась бесконечной, как раньше. Мы миновали всё расстояние примерно за час, и я даже не заметил, как очутился прямо перед древним, зловещим дубом, который остался в памяти как сущее воплощение смерти на Земле. Матвей взял камень, лежавший в канавке, и метко забросил прямо в дупло.

— Молодец, баскетболист! — рассмеялся я. — Годы идут, а ты не теряешь хватку.

— Давненько я сюда не приходил! Может, перекусим?

— Почему бы и нет?! — одобрительно отозвался я.

Достав бутерброды, мы уселись прямо на траве. Я налил полную кружку чая из термоса и приступил к поеданию здоровенного бутерброда с сыром.

— Как же ты столько времени проводишь в деревне и не бродишь по округе? У тебя же здесь такие места!

— Ну, как-то не тянет бродить. Если б ещё цель какая была, а чтоб так... Это нет, не моя тема. Только если дед идёт куда, то и я за ним, могу сумки дотащить помочь, а иногда просто за компанию гуляю. Он ведь здесь каждое деревце помнит. Мне иногда кажется, что ему хочется поговорить со здешней природой, вот он и ходит, что-то себе под нос нашептывает. Его спросишь — он сразу теряется и забывает, что бормотал. А может прикидывается просто. Не знаю.

Пока я увлеченно слушал, бутерброд со вкуснейшим деревенским сыром был съеден совершенно незаметно. Я долил чаю в кружку и сказал:

— А дед-то у тебя настоящий аксакал. Ему уже сколько? За 80? Точно. А он всё не теряет бодрости и здравости ума. Могучий дядька. Ты весь в него.

— Не преувеличивай, я не претендую на степень по математике.

— Скромняга! — я слегка ткнул его в плечо. — Придет день и мир увидит нового Карла Маркса, не меньше!

Мы расхохотались.

— Слушай, а помнишь, как мы в шпионов играли на прогулках с твоим дедом? – у меня даже мурашки пробежали по коже от нахлынувших очень кстати воспоминаний.

— А то! Как такое забудешь?! Ему это тоже нравилось; он шел себе, оглядывался иногда, а мы брык — и по кустам. И нам весело, и ему прогулка.

— Нет, ну скажи, всегда казалось, что он нас не замечает.

— Конечно, мы дистанцию для чего держали? Чтобы объект ничегошеньки не заподозрил.

— А как мы прятались в заброшенном коровнике, когда ходили по окраине деревни, ты помнишь? Там эти кости, черепа, голые кирпичные стены, бррр... Жуткие руины! Кстати, коровник-то не снесли ещё?

— Да куда там снесли? У нас тут чтобы службе какой приехать, надо два часа трястись на разбитой дороге, а ты про снос. Это ж не надо никому, вот оно и стоит.

— Памятник эпохи, мать его! — с иронией в голосе продекламировал я. — Слушай, а рванём туда, в ту сторону. А то за переезд смысла теперь идти нет, там вместо леса сущий Фоллаут, как ядерной бомбой жахнули.

— Это ты точно про Фоллаут сказал. Пустошь! Даже трава не растёт. А когда-то мы там тоже бродили. Было время... было время, — затараторил Матвей. — Ладно, пошли. Воды у нас сколько?

— Полным-полно. Хоть мойся, хоть бельё стирай.

Хотя день и не был знойным, потому как поступь надвигающейся осени ощущалась всё более отчётливо, воды всё равно требовалось много. Туда два километра, обратно столько же, потом в другую сторону, и вот ты уже умираешь от жажды. А когда вас два здоровенных лба, воды требуется соответствующее количество. Именно поэтому большую часть моего рюкзака занимали бутылки с жизненно необходимым питьём.

Когда мы двинулись в обратный путь, намереваясь добраться до покинутого коровника, погода начала портиться. Сначала подул ветер, но не тот, который слегка поднимает пыль на летней дороге, а злой, холодный и сильный.

Пока мы шли к крайней улице деревни, Матвей стал рассказывать про новые мелодии, которые он разучил на электрогитаре. Там было что-то из «Металлики» и «Дип Пёрпл» — классики отцовской юности, как я люблю говорить. Играл он всегда потрясающе, особенно для любителя. Я с интересом слушал, ведь тоже своего рода гитарист, правда, предпочитающий звуки акустики, нежели электрические мотивы. Я увлекся обсуждением любимых песен, и остановила одну из моих реплик только увесистая капля дождя, рухнувшая прямо за воротник.

— Ай! Сейчас польёт. Давай к лесу, там переждём!

— Погнали, бегом давай!

Как испуганные кабанчики, мы ринулись к лесу, тому самому, который растёт вдоль берега Клязьмы. Красота его сосен, стоящих у самого края обрыва, бывает, как оказалось, к тому же очень полезной. Забравшись под одно древнее, пушистое дерево, мы оперлись спинами на его толстенный ствол и стали глубоко дышать. «Успели», — мелькнуло у каждого в голове. Раздались первые раскаты грома. Затем округу осветили блики молний. Было ясно, что придётся подождать какое-то время, потому что тучи имели характерный для грозовых облаков иссиня-чёрный оттенок, а это верный признак долгого дождя. Матвей посмотрел на корни, которые торчали, словно трубы из стены, из почти отвесного склона высокого песчаного обрыва. Толстые и тонкие, они переплетались, образуя причудливую сеть, в которой вполне мог запутаться какой-нибудь неосторожный зверёк.

— А помнишь, как мы с дедом тут тоже как-то раз бродили? Сначала шпионили, а потом...

— Было дело, — кряхтя и поправляя рюкзак за спиной, ответил я. — В тот раз вообще много чего случилось. Я до сих пор помню.

— Постой, — прервал меня Матвей. — Давай чай сначала допьём.

— А ловко ты это придумал! Давай!

Я разлил остатки чая по походным кружкам, и мы стали в красках вспоминать тот памятный случай...

Поездка не задалась с самого начала. Когда мы с родителями стояли у самого порога дома Матвея, мама вспомнила, что забыла все мои сменные вещи, аккуратно сложенные за день до отъезда. В общем, из одежды у меня было только то, в чём я приехал и какая-то старая пижама, взятая про запас и по-видимому случайно положенная к нижнему белью.

В первый же день единственный комплект приличной одежды был заляпан, причем не абы чем, а натуральной русской землёй. И даже обстоятельства, в которых вещи пали жертвой храбрых, были самые что ни на есть уважительные. Мама Матвея попросила нас ликвидировать муравьёв терроризировавших её любимые цветы, которые своими преступными группами селились в углублениях, сделанных для декоративной оградки. Принцип был очень простой: сначала поднималась оградка, а потом в ямки, кишевшие муравьями и их ещё не родившимся потомством, заливалась обыкновенная вода. Проблема была только в том, что таких оградок было порядка полусотни, и дело требовало, как минимум времени и выдержки.

Работа шла как нельзя лучше. На муравьиный террор мы ответили нашей карающей струей из шланга. Если бы буддисты видели, сколько невинных муравьиных душ было загублено в тот день, они бы наверняка прокляли нас всеми доступными неприличными словами, какие только смог придумать человеческий разум. Впрочем, они нас не видели, так что доказать уже ничего не удастся. В общем, дело шло в гору, но была и проблема. Работенка была очень грязная. Буквально приходилось ползать по развороченной земле на коленках и добивать беглецов.

Вы думаете, что наша славная миссия была отмечена по заслугам, что воины-освободители получили вознаграждение? А вот и нет! Когда мама Матвея вышла принимать работу и увидела тот ужас, что мы сотворили с палисадником, она в отчаянии подбежала к клумбам и с глубоким чувством горя склонилась над ними. Не стоит даже говорить, что мы находились в недоумении. Как оказалось потом, вылитое нами количество воды, исчислявшееся совсем не в литрах, было губительно для корней цветов, отчего последние вскоре приказали долго жить. Это фиаско ещё долго очерняло репутацию двух искусных охотников за муравьями...

Так или иначе, одежда была испачкана грязью в мыслимых и немыслимых местах. Мама только руками разводила.

Вечером того же дня мы сели играть в святую святых матвеевского чердака — в необъятные горы лего, из которого каждый раз нами создавалась самобытная история. Надо сказать, что история складывалась далеко не всегда. Очень часто развитие сюжета упиралось в мой скверный характер, который с годами становился всё противнее. Вредность эта, казалось, вообще не имела никакой материальной основы. Вдруг ни с того ни с сего что-то попадало в мою немилость, после чего я начинал говорить и делать гадости. Поскольку с Матвеем мы виделись не слишком часто, и то был первый раз за целый год, мой сердечный друг отреагировал на начатое мной буйное скотство по-своему, весьма своеобразно. Он ухнул меня кулаком точнёхонько в лоб. Осознав произошедшее, я, несмотря на воспитанную с годами стойкость к всяким скандалам, разрыдался и пулей ринулся вниз по лестнице. Но не успел я коснуться нижней ступени, как ноги запутались сами собой, и я кубарем покатился по деревянному спуску. Внизу от испытанного унижения меня накрыл полный катарсис. Через какое-то время боль ушла, но обида никуда не делась. До самого утра я не проронил ни слова, даже лёжа на соседней с Мотюхой кроватью. А он сопел во сне как ни в чём не бывало. Его спокойствие удава щекотало мою гордыню, отчего меня прямо-таки распирало со злости. Я даже простроил в голове историю, как в ночи безразличный Матвей берёт нож и... ну дальше и так понятно. Мысль вышла так натурально, что я по-настоящему испугался. Терзаемый подобными фантазиями, заснуть я смог только когда в окно стали пробиваться первые лучи летнего солнца.

Утром все собирались за завтраком. Моё лицо, когда я сидел за столом, конечно, следовало бы видеть, поскольку описать словами эту композицию не представляется возможным. Хрустя детским сухим кормом, именуемым Несквиком, я пристально наблюдал за мимикой и телодвижениями моего друга-обидчика, как это обычно делают герои старых вестернов. Ничто не выдавало в нём сожаления и раскаяния. Только полное спокойствие отражалось на его лице. Я уже был готов начать разговор, но вдруг из-за угла вышел дед Матвея, который спросил, не хотим ли мы пойти на прогулку. Несмотря на дипломатический бойкот, мы хором согласились. Возразила только моя мама, которая знала, что ничего, кроме тонкой пижамы, я надеть не могу. Однако даже это осложняющее обстоятельство не могло пресечь моего твёрдого намерения отправиться на разведывательную миссию. Короче, уже через полчаса мы все стояли на улице.

Хмурое небо, нависавшее над деревней с самого утра, не сулило приятной погоды, но, поскольку я хотел использовать всё имевшееся в запасе время с удовольствием, пришлось не обращать на это внимание. Мы тронулись в путь. Уже в тот момент в воздухе чувствовалась влажность, но нельзя было уверенно сказать, польёт ли дождь или всё обойдётся. Стоило нам только скрыться за первым поворотом, как невдалеке за ближайшим перекрёстком, дома скрылись под густой, как молоко, дождевой стеной. Но дедушка нас немедленно успокоил:

— Не бойтесь, это всего лишь мелкий дождик. В лесу вы его не почувствуете. — После этих слов он ускорил шаг, как будто ощущение скорого промокания прибавило ему сил.

В голове у меня мелькнула единственная мысль: «Почему тогда мы идём не в сторону станции?» — но смущения на лице я не показал. Мы с Матвеем пошли по разным сторонам дороги, чтобы достаточно удалиться от деда и занять выгодные позиции, когда линия заборов кончится.

Наконец, дождевые брызги, иначе это явление назвать нельзя, добрались и до нас. Самый противный дождь! Вроде мочит, но не льёт. Идешь первое время даже в легкой одежде — вроде всё в порядке, а уже через полчаса все мысли только о том, как бы согреться. Пижама, в которой я, как в боевом мундире, гордо выполнял важное разведывательное задание, показала себя на удивление стойкой к такого рода дождю. Даже волосы не показались мокрыми, когда мы вышли из самой густой части дождевой дымки.

Когда деревня осталась позади, до леса оставалось метров триста. Это было даже не поле, а настоящий пустырь, поросший невысокой травой и протоптанный во многих местах часто ходившими здесь людьми. Такие места были нам особенно не по душе — совершенно негде прятаться. Вдруг дед, как обычно он это делал, как бы невзначай обернулся. Для сохранения конспирации мы рухнули на землю. Ой и сыро было на ней! Поднявшись на ноги, я осознал, что весь покрыт липкими комьями и свежими пятнами. Стирать их не было смысла, так что путь пришлось продолжить незамедлительно. Моросило.

Как только мы вошли в лес, оказалось, что дед не обманул. Там и впрямь не летели брызги, но был, как водится, свой нюанс. Вся сосновая роща была укутана в густую, влажную пелену, которая, словно туман, слегка нависала над землей. Идти, не спотыкаясь о многочисленные корни, было затруднительно, особенно после бессонной ночи, но всё же азарт нарастал. Казалось, что здесь мы сможем раствориться и пропасть из поля зрения деда, продолжая наблюдать за ним. Метров через сто пятьдесят он снова обернулся. Мы смогли хорошо спрятаться за вековыми мачтовыми соснами. Матвей по-прежнему шел по противоположной стороне дорожки, и действия мы никак не согласовывали, хотя и без этого получалось не так плохо. Становилось холоднее. Чувствовалось, что глина на пижаме не высыхает, а остаётся такой же мокрой, а вот ноги и руки начинают покрываться мурашками.

Начиналась самая загадочная часть прибрежных зарослей — сосны, возвышавшиеся у самого края крутого берега, пускали корни в том числе за пределы почти отвесного склона, который тот образует. Эта особенность местности давала возможность почувствовать себя ниндзя, стоило только встать на нависавший над пропастью корень. Так мы и делали. Матвей теперь шёл чуть впереди. Когда дед поворачивался, мы молнией отскакивали к корням и цеплялись за деревья руками, чтобы случайно не упасть. В принципе, схема была надёжная, как швейцарские часы, потому что даже влажная поверхность корня не угрожала падением — руки были безотказным страховочным средством.

Мы вошли во вкус. Разведка стала напоминать погоню. Стремясь сократить дистанцию, мы намеренно бежали в сторону дедушки, громко топая ногами, а потом отпрыгивали, чуть только он оборачивался. Произнеся сухое «щас», Матвей ринулся вперёд, увеличив отрыв от меня метров на пятнадцать. Тело разогрелось, хоть и чувствовалось, как слегка намокает пижама и слабеют ноги. Видимость становилась хуже, поскольку дождь (а точнее его подобие) только усиливался. Мы бежали буквально по краю берега, который отделялся от воды максимум полуметром суши.

Совсем забыв об осторожности, я ринулся догонять Матвея. Внезапно моя нога соскользнула с корня, торчавшего из-под земли, и оказалась на самом краешке, который, не выдержав тяжести моего, пусть и небольшого на тот момент, веса, тут же обвалился. По спине током пробежал холод, который остановился где-то в районе пяток, а волосы на теле встали дыбом от осознания всего, что может произойти дальше. Я даже вскрикнуть нормально не успел, так мгновенно всё случилось! Поскольку падал я не плашмя, а даже наоборот, больше скатываясь по склону, какой-то невероятно мощный рефлекс позволил мне обеими руками схватиться за тоненький корешок, выпиравший из песчаного массива. Как только стало ясно, что падение затормозить-таки удалось, я заорал с такой силой, будто в меня впились иголки всех сосен этого леса. Секунды, которые я висел над пропастью, показались вечностью. Руки, натренированные отжиманиями и подтягиваниями, всё равно с трудом держались за крохотный корень. Чувствовались последствия недосыпа. К тому же, корешок был покрыт противной слизью. Было ужасно холодно, конечности дрожали, а рубашка вдобавок ко всему зачерпнула добротную кучу влажного песка. Истошно вопя, я дрыгал ногами, чтобы облегчить положение рук, но это только заставляло грунт осыпаться, приближая окончательное падение в реку. Тут к краю подскочил Матвей. Не медля ни секунды, он нагнулся и протянул мне руку.

— Давай, хватайся, хватайся! — кричал он.

Собрав остатки сил и сжав не выпавшие молочные зубы, я напрягся и достал до его руки. Но невдомёк было Мотюхе, что в одиночку поднять человека, держа его за руку, как Индиана Джонс в фильмах, никак не получится. Теперь я снова висел, но уже на руках у друга.

— А-а-а-а-а, — истошно вопил Матвей. Ясно было, что долго продержать такую ношу ему не удастся. Рука, намокшая от склизкого корешка, медленно, но верно выскальзывала. Тут спешно подбежал дед.

Раздался громкий шлепок. Это я рухнул с высоты прямо в воду. Жуткий холод в один момент снял всю усталость. Вдохнув поглубже, я стал пытаться держаться как можно ближе к берегу, чтобы увеличить шансы выбраться. Течение неумолимо несло меня вперёд. Матвей и дед как взволнованные олени или антилопы бежали вдоль берега, дожидаясь, когда появится спуск. В проточной воде всегда тяжело ориентироваться, потому что приходится следить сразу за тремя вещами: за плавучестью, расстоянием до берега и непосредственной целью. И ей в данном случае оказался ближайший пологий склон, поросший какой-то травой. Напрягая уставшие ноги и руки, я пытался попасть в течение и грёб прямо к этим зарослям.

Один рывок — и моя рука ухватилась за пучок сухих колосьев. Какое облегчение! Подбежавшие Матвей с дедом стали тянуться ко мне, как вдруг трава резко порвалась. В то мгновенье я стал судорожно перебирать руками, хватаясь даже за землю, только бы не поплыть дальше, потому что там шёл сплошной обрыв. Судорожно ковыряя пальцами почву, я нащупал несколько колосков, взявшись за которые мне удалось приблизиться к берегу настолько, что мои спутники смогли схватить меня подмышками и выволочить на твердую землю. Секунд тридцать я банально не мог прийти в себя. Казалось, вся короткая жизнь пролетела перед глазами. Когда мозг достаточно насытился кислородом, а сердце поумерило бой, стало ясно, что я всё-таки жив, отчего тот миг показался самым счастливым на свете. Но стоило только оклематься, как промокшая до нитки пижама напомнила о себе. Посиневшие от холода губы дрожали, кожа вся была покрыта мурашками. С меня тотчас сняли мокрые вещи и обтерли чем было под рукой. Матвей нагнулся и спросил:

— Ну ты как? Я так за тебя испугался, что чуть сам в воду не упал, пока бежал на помощь. Ты это... прости, что не удержал, пожалуйста... — хлопая меня по плечу говорил он.

— Д-д-да н-ниче-г-го, — улыбаясь сквозь дрожащие от холода губы, произнёс я.

Матвей снял с себя большую футболку и надел на меня.

— В самый раз! — с иронией прокомментировал он.

—А т-ты? — в недоумении глядя на по пояс раздетого друга, спросил я.

— А я смертельных номеров не исполнял!

Мы рассмеялись.

— Ребята, поднимайтесь скорее, — попросил дед, — нам надо домой, а то Игорьку не хватает только простудиться.

Мы спешно встали и направились к дому. Обратная дорога показалась очень короткой, хотя расстояние мы преодолели приличное. Конечно, было холодно, ведь майка, годившаяся мне в вечерние платья, почти не грела. Но согревало в те минуты другое. То, что зовётся дружбой.

Спустя час капли дождя стали падать реже, а ещё через пятнадцать минут сквозь бледный просвет в облаках пробился первый солнечный луч. Запахло свежестью. Мы допивали чай и душевно беседовали, вспоминая то поездку в багажнике, то катание на лодке — одним словом — наши совместные приключения.

Вечерело. Пора было возвращаться в дом. В лучах уходившего августовского солнца я разжигал сложенные домиком березовые дрова. Казалось, что теперь солнце уходит насовсем, как будто эти красные отблески станут последними, и никогда снова мы их не увидим. Ах, как же хочется иногда остановить время, чтобы насладиться моментом хоть немного подольше! А может, он потому и момент, чтобы мы научились ценить его скоротечность?

Смеркалось. Уходящее за рекой зарево переливалось разными цветами, и костёр становился теперь главным источником света. Всё в жизни меняется — ландшафты, люди, вкусы, но одно всегда остаётся прежним — звук потрескивания окутанных языками пламени дров. Всегда он о чём-то напоминает, погружает в молчаливую думу. Даже в такой момент, когда надо жарить шашлык.

Пошебуршив угольки, оставшиеся от дров, я нанизал на шампуры заблаговременно замаринованные куски купленной на деревенском рынке свиной шеи и стал жарить. Когда мясо покрылось со всех сторон благородной корочкой, пришло время его снимать.

— Поужинаем на улице? — спросил я.

— Конечно! Когда ещё мы сможем позволить такую роскошь?

— Ну тогда неси всё с кухни, сейчас устроим.

Мы ели с таким удовольствием, будто это была самая сочная и вкусная свинья из когда-либо выращенных на Земле. Через десять минут битва с голодом была выиграна, и мы остались один на один с ночной деревней, которая, как и прежде, была практически безмолвна. На небе сияли мириады далеких звёзд, напоминавших своей холодной красотой о скором окончании лета. Вот он, вечный покой, который длится до утра, а затем снова вскипает, словно морская пена! Взглянув на одну упавшую звезду, Матвей вдруг спросил:

— Слушай... скажи, а зачем мы сегодня пол деревни обошли? У тебя был какой-то план обойти все тропы наших давних прогулок? Если да, то нам удалось. Правда, я проголодался, как волк.

— Я поступлю по-еврейски и отвечу вопросом на вопрос. Ты бы хотел хотя бы на пару дней вернуться туда... ну, то есть в детство, в те дни, когда мы были мелкими и беззаботными?

— Хотел бы, — глубоко выдохнув, ответил Матвей, — я вообще периодически вспоминаю о тех временах...

— Ну вот! — на полуслове перебил его я. — Тогда, думаю, ты меня поймёшь. Вообще, я очень хотел пройтись по местам, где остались далекие, светлые дни, чтобы понять, живо ли ещё хоть где-то наше детство, самое счастливое время в жизни. И знаешь, мне показалось, что оно ещё во всю теплится в очаге, что зовется памятью. Стоит только взглянуть на что-то, прочувствовать, как следует вспомнить, как детство вспыхивает, оживает, распрямляется в тебе, и так уютно становится, будто в объятиях любимого человека.

— А не кажется ли тебе, что эти мысли мешают жить дальше, идти вперёд, например?

— Не-е-е, — протянул я, — ведь мы никто без нашего прошлого, и всё, что у нас есть, без него тоже ничего не стоит. Мы не обретаем себя, тепло тоскуя о детстве, мы вспоминаем, кто мы и почему. Как же оно может навредить? Ведь многое из того, что мы знаем об окружающих, корнями уходит туда, в прошлое. Поэтому мне так дороги мгновения с теми, кто творил его вместе со мной.

Я многозначительно посмотрел на сидевшего рядом друга.

— Спасибо тебе, сэр Бэдивер, — улыбнувшись, подмигнул Матвей и протянул мне руку.

— И тебе спасибо, сэр Гарретт, — умиротворённо ответил я, крепко пожав его могучую лапу.

Откинувшись на спинки потрескавшихся пластиковых шезлонгов, мы всю ночь до рассвета наслаждались бескрайним звездным полотном, лишь изредка обмениваясь короткими фразами. В такие моменты волей-неволей мир кажется безгранично большим, а ты в нём — крошечной песчинкой, которая счастлива лишь от того, что она есть. А вот почему она есть — обязательно стоит помнить.

Приближалась осень. В это время затухает, чахнет жизнь, а вместе с ней иногда загибается и душа человека, истощенная работой и вечной серостью, застывшей как один бесконечный день. Но даже в такое тяжелое время моё сердце согревает память о тех, кто был там, до куда не ходят поезда и не ведут дороги…

Автор — Игорь Орлов

Художник-иллюстратор — Ё М А