Радикальная эстетика Майкла Джексона. Часть 5: художник-ловкач.

Источник:

Ранее: часть 1, часть 2, часть 3, часть 4.

Лиша: Итак, мы возвращаемся к нашему обсуждению новой книги Уиллы «Радикальная эстетика Майкла Джексона. Том второй: как он ответил своим критикам и переосмыслил искусство». Я так рада снова поговорить с вами об этой замечательной книге!

Харриет: Привет вам обеим!

Уилла: Привет, Лиша и Харриет!

Лиша: В прошлый раз мы рассмотрели первые два короткометражных фильма, вышедших сразу после обвинений в адрес Майкла, чтобы понять, как он отреагировал на скандал в СМИ в 1993 году. «Искупитель из Восточной Европы», более известный как тизер HIStory, был первым короткометражным фильмом, вышедшим после обвинений. Это невероятно сложное произведение, в котором автор размышляет о природе власти и пропаганды, изображая их, как ни странно, нейтральными силами, которые можно использовать во благо или во зло, в зависимости от того, как ими хотят распорядиться.

Уилла: Это очень интересный взгляд, Лиша. Может быть, нам стоит назвать тизер HIStory скорее риторическим приемом, чем пропагандой, ведь он не указывает нам, что думать, как это делает пропаганда. Вместо этого он побуждает нас сомневаться в том, что мы думаем. Он берет существующие стереотипы, которые заставляют нас смотреть на мир определенным образом, переосмысливает их и обращает их против самих себя, меняя наше восприятие.

Лиша: Хорошо сказано! Это отличный аргумент.

Харриет: Так и есть. Мне вспомнилось, как сам Майкл объяснял тизер HIStory: «Это не про идеологию или что-то такое». Раньше меня немного смущало это утверждение, но теперь, кажется, я его понимаю. Как ты и сказала, Уилла, это о сомнениях. Вернее, об идеологии сомнений!

Лиша: Да, идеология сомнения и стремление лучше понять, как работает подобное влияние. Майкл обращается к довольно тревожным образам, но умудряется перевернуть их с ног на голову и использовать совершенно по-другому.

Уилла: Да, и то, что он делает, удивительно. Одна из функций искусства — побуждать нас смотреть на мир по-новому. Например, талантливый режиссер может показать нам что-то обыденное или очевидное в новом свете, непривычном для нас ракурсе. И удивительно, что Майкл смог взять такие ужасные клише, связанные с тоталитаризмом и нацистской Германией, и не просто переработать их, перевернув смысл с ног на голову, но и сделать что-то «вдохновляющее и поднимающее настроение», как ты сказала, Лиша.

Лиша: Это помогает нам понять, что подобные зрелища могут оказывать на нас как конструктивное, так и деструктивное влияние. И его можно сравнить со «Scream», вторым фильмом Майкла, вышедшим после обвинений в его адрес. «Scream» фокусируется на темных сторонах власти и пропаганды: «сговорах, отвратительной лжи, замешательстве, заблуждениях». Но в нем есть и более легкие, игривые элементы — например, сцена, в которой Майкл и Джанет играют в видеоигру, а на экране мелькает слово «MEDia».

Уилла, эта сцена в «Scream» очень напомнила мне последнюю главу твоей книги «Художник-ловкач». Должна сказать, что, когда я впервые прочла эту главу, я буквально не могла перестать смеяться! Я говорю о той части, где телохранители объясняют, насколько искусно Майкл манипулировал СМИ. Это показалось мне одновременно забавным и гениальным.

Например, ты рассказываешь о том, как один из телохранителей, Мэтт Фиддс, тщательно вырезал все негативные публикации о Майкле, прежде чем передать ему газету. Ему было дано особое указание делать это, исходя из предположения, что негативная огласка может расстроить певца. Так продолжалось до тех пор, пока однажды сам Майкл Джексон не попросил его прекратить это делать.

Я всю жизнь проработал в этой сфере. Моя карьера связана с коммерциализацией медиа. Медиа — это моя игра. Дай мне посмотреть на мою работу.

Эта цитата меня смешит — и, думаю, она очень перекликается со сценой видеоигры в «Scream», где он и Джанет играют на публику, как будто это какая-то большая игра.

Харриет: Мне очень нравится эта история, главным образом потому, что она опровергает представление о Майкле как о жертве, которое обычно складывается из-за его отношений с печатными СМИ, и предлагает более жизнеутверждающую трактовку.

Лиша: Это правда! Это переворачивает с ног на голову нарратив о жертве, раскрывая ловкача с поличным.

Уилла: Да, эта история поражает воображение на нескольких уровнях, и ты права, Лиша, это хороший пример того, как Майкл, артист-ловкач, реагировал на истерию СМИ вокруг своей персоны. Мне нравится твоя интерпретация того, как Майкл и Джанет играли с прессой!

Как вспоминает Фиддс, в то время ходило много слухов о том, что у Майкла «отвалился нос» и тому подобных вещах. Есть немало свидетельств того, что это неправда, в том числе комментарии людей, которые знали Майкла лично: его матери, сестры Джанет, давних друзей, таких как Дэвид Нордал и Брэд Сандберг, а также нескольких телохранителей, которые проводили с ним много времени. Например, Фиддс говорит, что «в мою эпоху», то есть в последнее десятилетие жизни Майкла, «никаких операций не было, он ничего не делал — вообще ничего». По его словам, наедине Майкл выглядел «абсолютно нормально».

Раньше я читал истории... о том, как у него отвалился нос, и не мог этого понять. Потому что Майкл, которого я знал, выглядел абсолютно нормально.

Кроме того, есть множество фотографий и видеозаписей, отчет о вскрытии и подробное описание его лица, сделанное представителями The Daily Mirror в рамках судебного разбирательства по делу о клевете.

Я считаю, что иск против Mirror особенно важен. В июне 1992 года на обложке журнала была опубликована статья о том, что Майкл Джексон был «ужасно изуродован и покрыт заметными шрамами после пластической операции» и что он был похож на «призрака, лицо которого покрыто рубцами, с дыркой в носу, одной щекой выше другой и странно обвисшим подбородком». Это полная чушь, конечно же. Стивен Кинг познакомился с Майклом в 1993 году, когда они работали над сценарием «Ghosts», и вспоминает его как «необычайно красивого человека». Кинг предположил, что «он, вероятно, уже начал делать пластические операции, которые испортили его потрясающую внешность», так что, судя по всему, Кинг впоследствии поверил в слухи о том, что Майкл изуродовал свое лицо с помощью пластической хирургии. Но в 1993 году он видел перед собой очень красивого мужчину. И это было за год до выхода статьи в Mirror.

Хэрриет: Полагаю, в статье Mirror имелась в виду фотография Майкла, сделанная во время мирового турне Dangerous, которое только началось в том же месяце. Тысячи поклонников видели его вживую и сходили с ума от восторга, так что никакого «отвратительно изуродованного призрака» не было. И мы знаем, что это так, судя по всем имеющимся фотографиям и видеозаписям Dangerous.

Уилла: Ты права, Харриет, — эти поклонники точно не считали его «отвратительно изуродованным»! И потом, трудно замаскировать лицо, когда танцуешь часами, как это делал Майкл во время тура Dangerous. Он не скрывал свое лицо под маской. Так что статья в Mirror была ложной, и Майкл подал на них в суд за клевету. Однако они подали встречный иск, и после нескольких лет судебных разбирательств Апелляционный суд Великобритании постановил, что Майкл должен пройти «особую проверку», чтобы доказать, что статья не соответствует действительности.

Mirror встретились с ним в 1997-1998 году, в разгар скандала с пластической хирургией, и увидели его лицо «собственными глазами». Кроме того, пластический хирург, нанятый Mirror, «изучал лицо певцаоколо 40 минут при специальном освещении». После этого издание признало, что статья была ошибочной, и принесло извинения.

Хэрриет: Какой нелепый процесс. И на него ушло шесть лет? И Майклу пришлось пройти настоящий медосмотр? Неужели нельзя было просто посмотреть тур Dangerous?!

Уилла: Это хороший вопрос! И меня очень возмущает, что Майклу пришлось пройти через все это. Однако есть и положительный момент: конкретное доказательство того, что статья в Mirror не соответствует действительности. В противном случае редакция Mirror не стала бы молчать.

Харриет: Ты права, это была важная победа.

Уилла: Несмотря на это, в таблоидах и СМИ постоянно появлялись статьи о том, что Майкл испортил свое лицо и особенно нос из-за чрезмерного увлечения пластической хирургией, и что бы он ни говорил, это не имело никакого значения: люди были просто одержимы этой историей.

Таким образом, у Майкла появилась нестандартная реакция: он перестал бороться с этими безумными историями, и вместо этого стал намеренно доводить их до абсурда. В упомянутом тобой случае, Лиша, Фиддс рассказывает, что не показывал Майклу страницы с такими статьями, потому что «думал, что они тебя расстроят», но ответ Майкла его удивил:

Я сам придумал эту историю. Это была моя идея. Я заклеил нос пластырем от аллергии, чтобы все думали, что он вот-вот отвалится. Я хочу, чтобы моя жизнь была величайшей загадкой на свете.

Фиддс говорит: «Я, как идиот, прятал от него эти статьи, а он тем временем сам подбрасывал их в прессу». Ему стоит посочувствовать! Он думал, что защищает Майкла от критики, а оказалось, что за всеми этими безумными историями стоял сам Майкл!

Лиша: Это удивительно! И очень показательно с точки зрения того, как Майкл понимал медиа и умел их коммерциализировать.

Харриет: И очень показательно с точки зрения его стойкости.

Лиша: Безусловно. И подумайте о том, что некоторые из самых поразительных элементов его творчества, например использование собственного лица в качестве арт-объекта, не были продиктованы каким-то диким, случайным художественным порывом. Напротив, это был продуманный ответ, основанный на тщательном анализе множества различных медиаисточников.

Уилла: Верно, а также благодаря глубокому пониманию искусства и социальных изменений. У него были важные и глубокие культурные причины для такого ответа.

Лиша: Именно. С точки зрения музыкальной индустрии, это похоже на прием дзю-дзюцу. Например, когда Mirror ложно утверждали, что Майкл «отвратительно изуродован» и похож на «призрака, лицо которого покрыто рубцами», Майкл обращался к композитору Эндрю Ллойду Уэбберу с предложением сняться в киноверсии «Призрака оперы»! Простите, но это на самом деле смешно! Я имею в виду, что это было в буквальном смысле монетизацией той ложной истории в Mirror!

Уилла: О, ты права! Я знала, что он говорил с Ллойдом Уэббером о «Призраке оперы», но не знала, когда именно!Забавно! И это еще один пример того, как Майкл взял то, что люди проецировали на него, преувеличил это, а затем отразил обратно, чтобы заставить их столкнуться лицом к лицу со своими страхами и желаниями.

Лиша: Это прекрасный пример того, как можно взять эти безумные истории и превратить их в преимущество. Но, как ты и отметила, это была не просто грубая коммерциализация без каких-либо художественных целей. По словам Ллойда Вебера, Майкл много раз смотрел театральную постановку «Призрака оперы» в 1988 году, когда она впервые открылась на Бродвее. Ему очень понравилась постановка, и он уже тогда предложил снять фильм по ней, ещё до того, как это стало выгодно с коммерческой точки зрения. В 2004 году вышла киноверсия, и как же мне хотелось, чтобы его взяли на роль Призрака! На мой взгляд, это была бы блестящая роль!

Уилла: Мне тоже так кажется! Судя по всему, ему нравилась версия «Призрака» с Лоном Чейни 1925 года, и он был в восторге от версии Ллойда Уэбера, легко понять почему. Есть любопытные параллели между тем, как люди реагировали на образ Призрака, и тем, как воспринимали публичный образ Майкла. Мы также знаем, что он был талантливым актёром. Так что я согласна — он мог бы сыграть эту роль просто великолепно.

Лиша: «Призрак оперы» также перекликается с другими фильмами, которыми, как мы знаем, он восхищался: «Человек-слон» и «Семь лиц доктора Лао», которые он когда-то собирался переснять.

Уилла: Да.

Лиша: Все это — отличный пример того, как Майкл, артист-ловкач, работал со своим материалом. Но как именно определить, где хитрость? Есть ли какое-то общее правило, позволяющее выявить хитреца?

Уилла: Ну, это очень сложный вопрос. Ловкачи — одни из самых древних и распространённых культурных персонажей. Они встречаются в народных сказках по всему миру, и в каждой культуре они проявляются по-своему. Однако в блестящей книге «Ловкач творит этот мир: озорство, миф и искусство», вышедшей в 1998 году, Льюис Хайд выделяет несколько общих черт. Во-первых, ловкачи склонны к тому, что Хайд называет «смешанной полярностью», то есть, например, могут двигаться назад, создавая впечатление, что движутся вперед, — короче говоря, танцевать лунную походку! Так что фирменный танцевальный шаг Майкла — это архетипический жест ловкача!

Харриет: Блестяще! В этом смысле лунная походка — своего рода указатель или ключ, помогающий нам понять подход Майкла к своему творчеству и его эстетику.

Лиша: Это идеальный логотип или символ всего его творчества.

Уилла: Так и есть! И Майкл был склонен к этому как минимум с 1983 года, когда он сделал лунную походку своим фирменным движением. Хотя на самом деле это было неотъемлемой частью его личности с юных лет. Почти все, кто когда-либо работал с ним, от Motown до Invincible и далее, вспоминают о его любви к розыгрышам.

Еще одна общая черта ловкачей во всем мире заключается в том, что они являются «нарушителями границ». Как объясняет Хайд,

Мы постоянно проводим различия — между правильным и неправильным, священным и мирским, чистым и грязным, мужским и женским, молодым и старым, живым и мёртвым — и в каждом случае ловкач переступает черту и стирает границы.

Конечно, Майкл Джексон тоже был «нарушителем границ», смешивая категории расы, гендера, сексуальной ориентации, национальности, возраста, социального положения, религии и так далее. На самом деле трудно найти границу, которую он не пересек.

Харриет: Даже не знаю, что и сказать!

Лиша: Я тоже! Уилла, это возвращает меня к твоему анализу «Scream» и к портрету Энди Уорхола, который был использован в этом фильме. Уорхол явно считал свое лицо произведением искусства, как и Майкл Джексон. Но есть одно важное отличие. Майкл нарушал границы дозволенного, а Уорхол — нет. Не хочешь объяснить почему?

Уилла: Что ж, Уорхол тоже нарушал границы — например, между высоким и массовым искусством. Он также раздвигал границы сексуальности, особенно как гей в то время, когда многие художники пытались создать вокруг себя ауру гиперсексуальности. Уорхол этого не делал, он наслаждался размытыми представлениями о сексуальности. Он также нарушал гендерные границы. Вот несколько его автопортретов в женском образе:

В то время это было очень смелым шагом, а сегодня в каком-то смысле это кажется еще более смелым шагом.

Конечно, Майкл тоже бросал вызов гендерным стереотипам и поднимал их проблемы. Но по-настоящему людей шокировало то, что он нарушал расовые границы, это вызвало шквал критики в прессе и «огромное беспокойство», как объясняет Сьюзан Фаст. Она очень точно описывает этот культурный кризис:

Эти различия были непреодолимыми, неустранимыми и вызывали огромное беспокойство. Пожалуйста, будь чернокожим, Майкл, или белым, или геем, или натуралом, отцом или матерью, отцом для своих детей, а не ребенком, чтобы мы, по крайней мере, знали, куда направить нашу либеральную (не)терпимость. И постарайся не смешивать все коды одновременно.

Или, как недавно выразился один мой друг, консерваторы ополчились на него за то, что он путает гендерные различия, а либералы — за то, что он путает расовые различия.

Лиша: Это блестящая цитата и по-настоящему интересное утверждение! И я бы хотела процитировать тебя по поводу «самой большой разницы между тем, как Джексон и Уорхол работали с лицами как с произведением искусства», потому что, на мой взгляд, это многое проясняет:

Меняющаяся внешность Джексона нарушала расовые границы, в отличие от Уорхола. Уже один этот факт может объяснить, почему критики и публика в целом так по-разному реагировали на лицо Джексона как на произведение искусства в сравнении с Уорхолом. Расовые различия в США охраняются с таким рвением, что дерзкое нарушение Джексоном этих границ привело к катаклизму, последствия которого ощущаются до сих пор. На самом деле трудно передать всю смелость его поступка.

Уилла: Да, особенно в США культурные представления о черном и белом строго контролируются и яростно защищаются. Как говорит Исаак Жюльен, «пересечение расовых границ обычно влечет за собой наказание». В случае с Майклом мы видим это в резкой реакции на обвинения в растлении. Не думаю, что это совпадение: в конце 1980-х его кожа начала светлеть, а в начале 1990-х его обвинили в растлении детей и сурово наказали.

Харриет: Да, это мощно. И я полностью с тобой согласна. Реакция ведущих СМИ на обвинения со стороны белых была своего рода символическим сдерживанием расовых предрассудков.

Уилла: Так и было. Еще одно существенное различие между Уорхолом и Майклом заключается в том, что Уорхол стирал границы между жизнью и искусством, и люди не знали, как интерпретировать происходящее. Другими словами, Уорхол превратил свое лицо в объект художественного выражения, чего Майкл никогда не делал. Поэтому, когда Уорхол экспериментировал с париками и макияжем, люди просто закатывали глаза и говорили: «Ну он же художник». Майкл этого не делал — не давал никаких явных подсказок о том, как интерпретировать его действия. Поэтому, когда он менял свою внешность и продолжал это делать, люди не могли понять, что это значит. Было ли это какое-то заболевание, например витилиго? Или психологическое расстройство, например дисморфофобия?Было ли это проявлением внутренних демонов? Означало ли это, что он ненавидел своего отца? Свою расу? Себя? И как только эти обвинения стали достоянием общественности, критики начали задаваться вопросом, не являются ли они отражением морального разложения. Уэсли Моррис поднял этот вопрос в своей рецензии на «Покидая Неверленд»:

Изменение внешности могло быть следствием витилиго — нарушения пигментации, от которого он страдал. Но…что, если его внешность стала полусознательным проявлением монстра, таившегося внутри?

Другими словами, его лицо стало своего рода психологическим зеркалом, которое отражало все, что люди проецировали на него, в том числе страхи тех, кто считал его чудовищем.

Хэрриет: Пересечение жизни и искусства — очень интересная параллель между Энди Уорхолом и Майклом Джексоном. И еще интереснее разница в том, как они подходили к этому пересечению! Отказ Майкла подробно объяснять, что происходило на физическом уровне, — очень важный момент. Как ты и сказала, Уилла, в результате мы додумывали сами. И в итоге его лицо стало своего рода зеркалом, отражающим нас, а не его.

Уилла: Именно.

Харриет: Мне вспомнилось описание лица Майкла, сделанное Кобеной Мерсер в «Метафорах монстров», где она называет его не столько зеркалом, сколько маской. Опираясь на французского философа Ролана Барта и его небольшое эссе «Лицо Гарбо», Мерсер описывает эту маску как «эстетическую поверхность, на которой... общество крупными буквами пишет свои собственные заботы». Это очень похоже на то, о чем ты говоришь, Уилла.

Я считаю, что этот процесс и отсутствие явного смысла лежали в основе способности Майкла вызывать отклик у людей — его способности так много значить для нас, — потому что это позволяло каждому из нас увидеть в нем что-то от себя или того, что для нас важно. Но, как ты и сказала, Уилла, этот «трюк» работал и в обратную сторону, обнажая самые потаенные страхи и предрассудки людей.

Уилла: Статья Мерсер оказала на меня большое влияние, так что я не удивлена, что ты видишь сходство, Харриет! Я полностью согласна с тем, что она назвала лицо Майкла Джексона местом, где «общество крупным планом изображает свои собственные пороки», и думаю, ты права в том, что это одна из главных причин, по которой зрители так остро реагировали на его образ — как в положительном, так и в отрицательном смысле. Те, кто отождествлял себя с ним, чувствовали сильную связь с ним, а те, кто его отталкивал, были раздражены и возмущены. Как ты и сказала, это работало в обе стороны, и Майкл использовал это в своем творчестве.

Харриет: Это просто потрясающе.

Уилла: Так и есть. Мерсер очень умело подчеркивает эту двойственность — особенно ужас и игривость «Thriller» — и их взаимодействие играет ключевую роль. Ужас обнажает наши страхи, а игривость поддерживает интерес и делает эти страхи приемлемыми. И эта игривость — еще один признак того, что перед нами ловкач.

Но я бы хотела ненадолго отвлечься, потому что, на мой взгляд, смешение жизни и искусства в творчестве Майкла очень важно. Ловкачи никогда ничего не объясняют, и он тоже — по крайней мере, не делал этого напрямую. Это только усиливало «огромную тревогу», о которой писала Сьюзан Фаст. Если бы он выступил с каким-то заявлением как художник и объяснил, что, например, его лицо — это произведение искусства, которое проблематизирует представления о расе и гендере, он, возможно, смог бы развеять эту тревогу и избавить себя от многих проблем.

Но — и это самое важное — это также уменьшило бы силу его искусства. Именно в этой тревоге и был смысл. Он заставил нас ее почувствовать, и теперь наша задача — понять, почему это так сильно на нас повлияло. Почему для него было так важно изменить свою внешность? Почему люди так злились, чувствовали угрозу и предательство? Что его изменившаяся внешность — и наша глубокая реакция на это — говорят нам о нас самих, как на индивидуальном, так и на культурном уровне?

Харриет: Но он бросил вызов чему-то большему, чем раса и пол. Он бросил вызов более широким понятиям о различиях и инаковости и предложил нам задуматься о том, как мы формируем эти представления.

Уилла: Безусловно. Это действительно важный момент, Харриет.

Харриет: Но я рада, что он никогда не говорил: «Смотрите, вот что я сейчас делаю!» Это опустило бы завесу над всем происходящим и сузило бы смысловой потенциал его искусства.

Уилла: Полностью с тобой согласна. Хороший пример — переработанная версия «Black or white»: https://vkvideo.ru/video-22948100_456240363

Примерно на 8:40, когда главный герой исполняет танец пантеры, мы видим на разбитом им стекле нацистские и расистские граффити. Этот образ был добавлен в ответ на возмущение общественности по поводу танца пантеры, чтобы объяснить его гнев: смотрите, он разбивает стекло в ответ на расизм! — и это действительно сделало его гнев более понятным. Но это также ограничило «семантический потенциал» танца пантеры, сделало его гораздо менее выразительным.

Харриет: Отличный пример, Уилла.

Но я задаюсь вопросом, избавили бы его объяснения от проблем в конечном итоге. Возможно, это только усугубило бы ситуацию. Я имею в виду, что не уверена, восприняли бы его всерьез комментаторы того времени и поняли бы, что он хотел сказать. Многие критики намеренно искажали его слова, чтобы нападать на него, даже когда его посыл был однозначен, как в случае с «They don't care about us».

Уилла: Да, ты права. Многие критики просто не хотели его понимать. В конце концов, он объяснял себя через свои работы. Как написал Армонд Уайт вскоре после выхода «Black or white», фильм проясняет, что «внешность Джексона не так уж поверхностна и жалка, как может показаться белым». Тем не менее критики, особенно белые, настаивали на том, чтобы видеть его именно таким — потому что это укрепляло чувство превосходства белых.

Хэрриет: Если говорить шире, то с точки зрения белого британца, желание Майкла быть белым воспринималось как самая очевидная причина происходящего, независимо от того, что говорили ведущие СМИ. Я не думаю, что кто-то был виноват в этой доминирующей точке зрения (хотя СМИ этому способствовали).Я думаю, что привилегированное положение белых означает, что они не всегда готовы или открыты к рассмотрению художественного выражения расовой принадлежности и расовой идентичности в их сложном и многогранном контексте. Опять же, я сомневаюсь, что многие прислушались бы к объяснениям Майкла.

Уилла: Хм...Я понимаю, что ты хочешь сказать, и думаю, что привилегированное положение белых действительно могло привести к своего рода слепоте или глухоте, как ты выразилась. Почти всегда бывает так, что бесправные понимают власть имущих лучше, чем те понимают их. Им приходится это делать, чтобы выжить.

Харриет: Именно. И к тем, кто «у власти», конечно, относятся и те, кто даже не ощущает и не до конца понимает свою власть по сравнению с другими.

Уилла: Безусловно. Это побочный эффект привилегированного положения — вы можете позволить себе не замечать других. Но в то же время утверждение, что чернокожий мужчина хотел быть белым, также является проявлением привилегированного положения белых.

Харриет: О, конечно.

Уилла: Все это указывает на еще одну характерную черту ловкачей по всему миру. Как пишет Хайд, «ловкачи известны тем, что меняют свою внешность», что «ставит под вопрос их самоидентификацию». Конечно, Майкл тоже менял свою внешность, и это вызвало бурную негативную реакцию. Я думаю, что одна из причин такой резкой реакции заключалась в том, что это бросало вызов самоидентификации, как предполагает Хайд, особенно в том, что касается отношения к расе.

Джули-Энн Скотт писала об этой угрозе идентичности — нашей идентичности, а не его — в статье 2012 года:

Когда тело бросает вызов тому, что считается естественным, мы вынуждены подвергать сомнению смыслы, от которых привыкли зависеть, и сталкиваться с хрупкостью того, что мы страстно желаем считать истинным. То, как мы критикуем Джексона за то, что он бросает вызов общепринятым представлениям о личности, подчеркивает важность, которую мы придаем этим представлениям в нашей повседневной жизни, и напоминает нам о том, что категории, которые мы пытаемся сделать несущественными, по-прежнему имеют для нас огромное значение.

Далее она написала:

Мы не пытаемся поставить Джексону медицинский или психологический диагноз просто из любопытства или беспокойства, а скорее для того, чтобы смягчить тревожное воздействие его «образа», который бросает вызов нашим представлениям о собственной идентичности.

Харриет: И это возвращает нас к реакции ведущих СМИ на обвинения в адрес Майкла в 1993 году. Как ты уже упоминала, Уилла, важно, что это произошло вскоре после того, как кожа Майкла стала светлее. Так что такая бурная реакция была вызвана в большей степени «тревожной силой его выступления».

Лиша: Полностью с тобой согласна — это не совпадение.

Уилла: Мне тоже кажется, что это не случайность. Снова процитирую Айзека Джулиена: «Пересечение расовых границ обычно влечет за собой наказание», и Майкл был наказан довольно жестоко.

Но он не сдался. Он реагировал творчески, но при этом неожиданно, и я до сих пор пытаюсь это осмыслить. Это указывает на еще одну характерную черту ловкачей — их ум и любовь к «творческому обману», например к маскировке и другим иллюзиям. Поэтому, когда имеешь дело с ловкачем, никогда нельзя быть уверенным в том, что видишь.

Любопытно, что этот аспект поведения ловкачей может иметь корни в природе.

Харриет: Ах да, ты пишешь об этом в своей книге, подробно рассказывая о том, что в фольклоре существует множество ловкачей, которые предстают в образе животных. Я знала о кролике Б’рер из афроамериканских сказок о рабах — защитнике обездоленных, — но не представляла, сколько еще подобных примеров существует.

Уилла: О, их так много! В Африке есть Заяц, который позже превратился в Кролика Б’рера — важную и вдохновляющую фигуру в афроамериканских сказках о рабах, а еще позже, возможно, он стал Багзом Банни и Спайком из «Speed demon». Есть еще Сунь Укун, великий Король обезьян из Китая, и Обезьяна-предвестник из народа йоруба — эти образы обезьян-ловкачей позже нашли отражение в дружбе Майкла с Баблзом.

Харриет: О, когда я прочла об этой идее в твоей книге, я была потрясена! Это заставляет задуматься.

Уилла: Эта связь пришла мне в голову, когда я читала «Обезьяну-предвестницу» Генри Луиса Гейтса-младшего. Он много пишет об Эсу, фокуснике, которого часто сопровождает обезьяна, возможно, та самая «обезьяна-предвестница». Этот образ Эсу и обезьяны сразу напомнил мне Майкла и Бабблза.

Лиша: Я тоже была поражена этой блестящей идеей, Уилла. И я думаю, что это еще один яркий пример того, как Майкл коммерциализировал медиа в духе Барнума. Как всегда, если копнуть поглубже, окажется, что за этим кроется нечто большее.

Подобно тому, как уничижительный термин «Waco Jacko» впервые появился в британских таблоидах в середине 1980-х годов, он был особенно оскорбительным, потому что перекликался с вековым расистским стереотипом, в котором людей африканского происхождения сравнивали с обезьянами. «Джэко», по всей видимости, отсылает к знаменитой лондонской обезьяне-бойцу по кличке Джакко Макако.Честно говоря, удивительно, что столь оскорбительное высказывание было опубликовано аж в 1980-х годах.

Но если я правильно понимаю, именно после этого рядом с Майклом стал часто появляться шимпанзе Бабблз. Так ли это?Я знаю, что к тому времени у него было много экзотических животных, но разве не в этот период Бабблз стал по-настоящему знаменитым?

Уилла: Да, думаю, ты права.

Харриет: Я тоже. Я почти уверена, что Бабблз впервые появился в эпоху Bad. Термин «Waco Jacko» впервые появился в британских таблоидах в середине 1980-х, а альбом Bad вышел в 1987 году, так что все сходится с твоей хронологией, Лиша.

Лиша: Я хочу разобраться в этом подробнее, потому что подозреваю, что это не просто совпадение. Бабблз стал частью рекламной кампании альбома Bad и тура, он даже появился в короткометражном фильме «Leave me alone». Как выразился Роберт Томпсон, профессор популярной культуры из Сиракузского университета, «именно тогда странности начали приобретать мифические масштабы». В качестве примера можно привести культовую фарфоровую скульптуру Майкла и Бабблза работы Джеффа Кунса 1988 года, которая действительно отражает и сохраняет значимость того момента.

Уилла: Да, но я должна сказать, эта скульптура всегда вызывала у меня тревогу — отчасти из-за своей показушности. Но в то же время я понимаю, что ты имеешь в виду, Лиша. И, возможно, этот дискомфорт — часть замысла…

Лиша: Несомненно! Это вызывает самые разные сложные чувства. И я полагаю, что внимание, которое Майкл привлёк к себе, появившись на сцене с Бабблзом, было невероятно ценным с точки зрения продаж пластинок. Но в то же время это стало ответом на дегуманизирующий расистский стереотип — неявным подчёркиванием того, что и так было очевидно: человечность Майкла не подвергалась сомнению.

Уилла: Верно подмечено, и, похоже, кличка Бабблз тоже неслучайна. Критики приклеили к Майклу оскорбительное прозвище, а он взял и перевернул все с ног на голову. В своей книге Гейтс отмечает, что «Обезьяна-символ» представляет собой «ироничную инверсию общепринятого расистского образа чернокожего как обезьяноподобного», и, похоже, Бабблз проделал то же самое, хотя и по-другому.

Лиша: Именно так! Блестящий анализ.

Уилла, ты рассказывала нам о том, что в истории животных изображали как ловкачей. Мы дошли до зайца и обезьяны, но я знаю, что есть и другие. Кто они?

Уилла: Ну, есть еще паук Ананси из Западной Африки и Карибского бассейна, который, как Заяц и Кролик, относительно мал и слаб, но очень умен и часто одерживает верх над теми, кто намного сильнее его. А на северо-западе Тихоокеанского побережья, где я живу, многие индейские сказки о ловкачах посвящены Койоту и Ворону, особенно любви Ворона к перевоплощениям.

И это правда: птицы, такие как вороны, грачи и сойки, известны своей игривостью и сообразительностью. На YouTube есть много видео на эту тему, и мне они очень нравятся! Вот одно видео, где вороны играют в снегу. А вот одно видео, где ворон катается на сноуборде! Эта ворона — невероятная сноубордистка! Как и эта ворона! Я просто обожаю их!

Лиша: Я тоже! Их игривость так завораживает.

Уилла: Это правда! И что немаловажно, эта игривость включает в себя способность маскироваться. Например, вот ролик, в котором ворон лает, как собака, и есть множество других примеров подражания.

Я сама видела это на прошлой неделе. Я вышла на прогулку и услышала крик ястреба, но не увидела его. После каждого крика я оглядывала небо, но ястреба нигде не было. В конце концов я поняла, что это ворона притворяется ястребом — и у нее это отлично получается! Она сидела высоко на дереве, и я наблюдала за ней в бинокль. Она делала глубокий вдох и издавала оглушительный крик — совсем как ястреб. Это было завораживающее зрелище, и оно дает представление о том, почему древние племена считали ворон ловкачами.

Хэрриет: Это очень интересно, Уилла. Короткометражный фильм «Ghosts» тоже начинается с ворона, который управляет ходом фильма — сначала с вывески «Нормальная долина», а затем с балок над головой в особняке Маэстро. В разные моменты он словно насмехается над жителями деревни и даже над нами, зрителями. Это кажется очень символичным.

Уилла: Да! Я чувствую то же самое, и мне нравится ирония в том, что ворон сидит на приветственном знаке города, когда жители проходят мимо с горящими факелами, намереваясь прогнать Маэстро. Кажется, что он насмехается над их лицемерием.

В «Ghosts» есть и другие ловкачи. Когда жители деревни впервые попадают в особняк Маэстро, они проходят мимо маленькой статуи шута — древней фигуры. Позже, когда Маэстро призывает свою труппу танцующих призраков, первой фигурой, которую он вызывает, оказывается еще один шут — танцующий шут в звенящей трехрогой шляпе. На самом деле эти два ловкача — ворон и шут — словно духи-хранители особняка Маэстро.

Позже мы понимаем, что Маэстро тоже ловкач и очень умело скрывает свою личность. Конечно, Майкл тоже был мастером перевоплощений и использовал это на протяжении всей своей взрослой жизни — отчасти для того, чтобы скрыться от внимания общественности.

Харриет: Он увлекался физическими трансформациями — это была его идея фикс на протяжении всей карьеры.

Уилла: Так и есть. Мы видим примеры «творческого обмана» во многих его фильмах — например, в начальных сценах «Say, say, say», где Мак и Джек, артисты-ловкачи, заставляют зрителей купить бесполезное «чудодейственное зелье, которое гарантированно наделит вас невероятной силой». На вырученные деньги они поддерживают местный детский дом. Таким образом, они используют свои уловки, чтобы выманить деньги у тех, кто может с ними расстаться, а затем отдать их нуждающимся, — своего рода социальная реорганизация.

Магия — это еще одна форма «творческого обмана», и, по слухам, Майкл был искусным ловкачем. Судя по всему, это увлечение он разделял со своим другом Мохаммедом Али. По словам Джермейна, они сблизились на почве любви к магии. Но Майкл не ограничивался простыми трюками с монетами и картами. Он занимался самыми разными видами творческого обмана. Его друг Марк Лестер говорит, что он называл себя «иллюзионистом», и мы заглянули за завесу одной из этих иллюзий в рассказе Фиддса выше.

Важно отметить, что Хайд считает этот «творческий обман» «необходимым условием существования искусства», и это перекликается с мнением самого Майкла. Он был невероятно творческим человеком, и самые продуктивные периоды его жизни совпали с периодами больших трудностей. Даже в самые тяжелые моменты, когда большинство из нас свернулись бы в клубок от отчаяния, он творил. Тизер HIStory, короткометражные фильмы «Scream», «Childhood», «You are not alone» и «Earth song» были созданы сразу после обвинений в растлении, и, судя по всему, в это же время он вносил существенные изменения в «Ghosts». Таким образом, потрясения, с которыми он столкнулся, пробудили в нем творческий порыв — именно этого и следовало ожидать от ловкача, чья изобретательность часто помогает ему избежать неприятностей.

Хэрриет: Это интригует. Я думаю, что можно сделать более общий вывод: некоторые художники — и среди них есть величайшие в истории — способны создавать великолепные произведения даже в периоды сильных душевных терзаний или боли. Полагаю, что в архетипе «мучимого гения» — вспомните Бетховена или Ван Гога — есть доля правды, и это перекликается с образом ловкача.

Уилла: Да, это правда, и есть более современные примеры. Например, почти все романы Луизы Эрдрич посвящены огромным утратам — как личным, так и культурным, ведь она из племени индейцев-локота. Ее романы одновременно изысканны и душераздирающи. А в музыке есть песня Эрика Клэптона Tears in Heaven, написанная после смерти его четырехлетнего сына.

Харриет: Это отличные примеры.

Уилла: Но для меня одним из самых важных качеств ловкачей является их способность выходить за рамки привычного поведения и создавать новые способы существования и взаимодействия с миром. И опять же, истоки этого могут быть связаны с миром природы. Например, Хайд объясняет этот аспект сказок о ловкачах, сравнивая волка и койота. Волк — существо, привязанное к «своему пути». За тысячелетия эволюции у него сформировался набор инстинктивных моделей поведения, которым он неукоснительно следует. Но иногда такое зацикленное поведение можно обернуться против него самого. Если охотник приманит волка ядом или капканом, тот будет попадаться в него снова и снова.

Но койоты не такие, как все: они не следуют инстинктам. Один или два койота могут попасться в ловушку охотника, но стая быстро это понимает. Охотники давно знают об уме и хитрости койотов и рассказывают, что те не просто избегают ловушек, но и часто переворачивают их, чтобы те не причинили вреда другим. А иногда они гадят на ловушку или мочатся на нее, как бы показывая охотникам, что они думают об их затеях!

Лиша: Это забавно!

Уилла: О, от этой статьи я чуть не лопнула со смеху! Хайд предполагает, что, как и в случае с воронами, интеллект койотов и относительная свобода от инстинктов сделали их идеальными героями сказок о ловкачах.

Одна из причин, по которой коренные народы выбрали койота в качестве образа ловкача, заключается в том, что поведение этого зверя действительно очень гибко и, следовательно, он является непревзойденным победителем в изменчивом мире.

Далее Хайд предполагает, что эта способность к адаптации — относительное отсутствие инстинктов — может иметь свои преимущества: «Спустя двести лет волк, застрявший на своем “пути”, находится под угрозой исчезновения, в то время как койоты поедают чистокровных пуделей в Беверли-Хиллз».

Харриет: Ого!

Уилла: Он прав! То же самое можно наблюдать и в поведении людей. Наши культурные представления могут заставлять нас придерживаться привычных способов восприятия, мышления и действий, как инстинкты заставляют волка действовать определенным образом.

Харриет: О, определенно, настолько, что нас легко можно одурачить.

Уилла: Вот именно! Но ловкачи могут показать нам новые способы видеть, думать и реагировать.

Хэрриет: Это интересно. И эта проблема адаптивности ради выживания лежит в основе того, почему нам так интересно рассматривать Майкла как артиста-ловкача.

Многолетнее изучение истории афроамериканской поп-культуры по-настоящему открыло мне глаза на то, насколько изобретательными и гибкими в своих выступлениях были чернокожие артисты. Например, в жанре менестрелей чернокожие артисты взяли форму искусства, которая жестоко высмеивала их самих, и превратили ее в осмысленное самовыражение, сохранив при этом расистский подтекст для белой публики. Это был способ осторожно балансировать и переворачивать с ног на голову расстановку сил, способ бросить вызов общественному строю. Этот подход уходит корнями в завуалированную коммуникацию в культуре рабов, в том числе в их песнях. Это был способ выжить, продиктованный насущной необходимостью жизни на плантации.

Уилла: Когда я читала твою книгу, Харриет, меня просто поразил этот аспект шоу менестрелей! Сначала я и представить себе не могла, что чернокожие артисты будут участвовать в чем-то столь унизительном для них. Для меня было настоящим откровением узнать, как эти артисты умудрялись тонко обыгрывать смысл негритянского грима, чтобы их выступления нравились и белым, и чернокожим зрителям, но при этом они оказывали своего рода скрытое сопротивление.

Харриет: Это творческое великолепие, не так ли? И благодаря этому, я думаю, мы можем понять, почему образ ловкача — своего рода защитника маргинализированных и бесправных, способного менять облик и бросать вызов существующему порядку вещей, — стал значимым в афроамериканской культуре. Этот образ был частью более широкой культурной стратегии выживания. И, как ты пишешь в своей книге, Уилла, эта стратегия, или «чувствительность», как ты ее называешь, «до сих пор пронизывает афроамериканские художественные традиции».

Уилла: Конечно!

Харриет: И Майкл Джексон — прекрасный тому пример. Начиная с его очевидного «попустительства» негативным отзывам о себе в СМИ, заканчивая тем, как он играл с расовыми стереотипами (и побуждал нас задуматься об этих стереотипах и распределении власти), и его нежеланием давать исчерпывающие объяснения.

Но в твоих книгах об этом и обо всех других темах, которые мы затронули, можно найти еще много интересного. Я очень надеюсь, что читатели обратят внимание на твои книги и извлекут из них столько же пользы, сколько мы с Лишей. Они представляют собой замечательное научное исследование, полное прекрасных идей и интерпретаций. Еще раз поздравляю тебя!

Уилла: Большое спасибо! Для меня это очень много значит!

Харриет: Что ж, спасибо, что пригласили меня поболтать!

Лиша: Да, еще раз поздравляю тебя, Уилла! И я не могу передать, насколько я восхищаюсь твоей потрясающей работой. Большое спасибо за то, что ты делишься своими знаниями и идеями. Это действительно на многое открывает глаза!

Харриет: Твои мысли всегда гениальны, Лиша!

Итак, для тех, кто хотел бы приобрести книги Уиллы, на сайте издательства есть промокод скидки, верно?

Уилла: Надеюсь, что так! Издательство Routledge предоставило мне код WILLA25, чтобы я могла поделиться им с поклонниками, и они могли получить скидку 25 % на книги. К сожалению, срок действия этого кода истек, но я недавно связалась с Routledge, и они продлили его еще на три месяца. Так что я надеюсь, он все еще действителен.

Харриет: Отлично.Так что книги, наверное, лучше заказывать напрямую у издательства Routledge, а не покупать на Amazon.

Вот ссылка на двухтомный комплект в твердом переплете, но при желании, тома можно купить по отдельности в твердом переплете или в формате электронной книги: первый том и второй.

Уилла и Лиша, спасибо за чудесные беседы!

Уилла: О, спасибо, Харриет! Мне всегда очень приятно с вами обеими разговаривать!