НИНА ШАЛИМОВА: «Театр – такой вид искусства, который препятствует удешевлению реальной жизни»
Нина Алексеевна Шалимова – один из участников экспертного совета международного фестиваля-лаборатории «Человек театра». Она притягивает глубиной своего восприятия мира – театрального и того, что за его пределами, красотой и остротой своего мудрого и точного слова, силой характера, тонким чувством юмора, яркой энергетикой человека решительного, честного и любящего театр. Побеседовать с ней за чашкой черного кофе в закутке библиотеки Союза театральных деятелей в челябинском Доме актера было откровением и подарком. Многоуровневые размышления, облаченные в слова, тихие и такие нужные паузы в дыму тонких сигарет, внезапные вспышки эмоций – и снова спокойное течение мысли… Беседа, как театр, как признание в любви и преданности этому искусству.
Очень живое дело
– В 2012 году вы принимали участие в записи телепередачи «Культурная революция» на телеканале «Культура». Тема была обозначена примерно так: возможен и нужен ли театр в провинции. Что вы сегодня думаете по этому поводу?
– Там чуть-чуть не так стоял вопрос. Речь шла о том, что театр не должен быть провинциальным. То есть слову «провинциальный» изначально придавался отрицательный смысл. Между тем провинция – это чрезвычайно богатое и в России очень разнообразное явление. Во-первых, слово красивое – провинция! Оно такое – на взлет идет. Во-вторых, Сибирь, Урал, Владимирщина или Рязанщина – это всё разные провинции. Не говорю уже про Дальний Восток и Крайний Север. Это особый воздух, особое небо, особое пространство. И отсюда во многом разный психический склад личности… Театр в провинции не только может быть провинциальным, а, отчасти, должен и не может быть другим. Театр – одно из ярчайших представлений искусства, несущее «местное веяние», говоря словами театрального критика Аполлона Григорьева, свет и аромат реальности, атмосферу, небо и землю, из которой живет человек и под которым живет человек.
– У всех провинциальных театров это получается?
– Иногда получается, иногда не очень. Театр – это форма жизни. И в ней бывают моменты взлета, когда всё сошлось, всё получилось. Бывают паузы, инерция. Бывает и упадок. А потом – вновь обновление, снова взлет. Проживание жизни театром отмечает и то, и другое, и третье. Спектакли – как вехи, сигналы на этом пути… Иногда жизнь начинает пригнетать, и не получается. Но никто никогда не хочет плохого. Просто что-то получается, а что-то нет. Это очень живое дело. Нам надо это понимать.
– Если взять такие города, как Екатеринбург, Новосибирск, Пермь, которые претендуют на звание, в том числе, культурных центров, – их мы тоже отнесем к провинциальным? Или они уже…
– Вот вы тоже употребляете слово «провинциальный» в негативном смысле. Я его употребляю совершенно иначе. Вообще-то, еще чеховский Петя Трофимов настаивал на том, что «Вся Россия - наш сад». То, что могут с некоторым столичным снобизмом, помноженным на провинциальную фанаберию, называть словом отрицательным – «провинция», на самом деле – вся Россия наша! Которая вовсе не упаковывается в границы Невского проспекта и прилегающих к нему площадей и улиц, и вовсе не умещается в пределы Садового кольца. Более того, возможно, что за этими пределами Россия и начинается и идет до самого Северного Ледовитого океана.
Спектакль как богатство
– Вы не могли бы охарактеризовать театральную среду в Челябинске?
– Без претензий на полную объективность и глобальные обобщения. Мне очень близко то, как и чем живет в искусстве Новый Художественный театр. Я с большой радостью наблюдаю, как к этой пульсации живой художественной жизни тянутся актеры других театров. Кто тянется, конечно. Чтобы это пульсирование не прекратилось, нужна очень большая внутренняя человеческая работа каждого сотрудника театра.
Приезжая каждый раз в Челябинск, я жду, когда жизнь развернется лицом, объятьями к академическому театру драмы имени Наума Орлова, в котором я видела удивительные актерские силы. Так хочется, чтобы судьба, наконец, оказалась благосклонна к нему, чтобы нашелся режиссер, который согласится связать свою жизнь с Челябинском, внутренне прикипит к драмтеатру и захочет, чтобы то лучшее, что там есть – в труппе, цехах, запульсировало, зажило по-настоящему. Потому что есть чему!
Талантливый очень театр кукол. Вовсе не потому, что ему дали за один из спектаклей «Золотую маску», а просто там жизнь тоже пульсирует, живая творческая жизнь. Что-то может получиться, что-то ах как не получиться. Это абсолютно неважно. Важно, что чувствуется живое биение живой творческой жизни.
– Какие российские театры, режиссеры вас особенно зацепили, потрясли за последние сезоны?
– Очень, очень, очень остался во мне спектакль чеховский диптих Сергея Женовача – «Записные книжки» (премьера состоялась в Студии театрального искусства в 2010 году. – Ред.), «Три года» (там же, 2009 год. – Ред.). Замечательно пережила я «Бег» Юрия Бутусова (премьера состоялась в 2015 году в театре им. Е. Вахтангова. – Ред.). Открытие актера Артура Иванова, которое там произошло – батюшки, какой артист! Как мощно он вышел на кульминацию! Абсолютный актерский шедевр. И вообще, очень богатая постановка. Впечатлил меня и «Русский роман» Миндаугаса Карбаускиса (спектакль по произведению литовского драматурга Марюса Ивашкявичюса. Премьера состоялась в 2016 году в театре им. В. Маяковского. – Ред.), и «Гроза» Андрея Могучего (премьера состоялась в 2016 году в Большом драматическом театре им. Товстоногова. – Ред.).
Второй год уже я не могу расстаться с «Грозой» Евгения Гельфонда (Новый Художественный театр, 2016 год. – Ред.). Я лучше многих знаю Островского просто потому, что всю жизнь им занимаюсь. Впервые в сценической истории этого писателя судьба Бориса Григорьевича вызвала во мне такое острое человеческое сострадание. Петр Оликер очень точно взял тему, которую ему подбросил режиссер: что такое для образованного, знающего профессионала, умницы, человека, который дышал воздухом товарищества, какой-то большой, интересной жизни – что такое для него оказаться не в своем пространстве и быть вынужденным в нем оставаться, потому что сестру жаль. Если ты уедешь, то она останется бесприданницей, и судьбы у нее не будет… Как там вскрыта эта длинная, рядом текущая, переплетающаяся жизнь Дикого и Кабанихи! Сколько в этом узнаваемого, не случившегося счастья. Вроде пьеса заигранная, вроде все знают ее, все помнят, как плохо изменять мужу и чем это кончается. И вот вдруг абсолютно человеческая история. Меня впечатлил уже первый выход, когда артисты вышли на сцену преображенные. Конечно, режиссер и художник им очень помогли, когда одели их в костюмы условно чеховского рисунка, цве́та, линии. Они вышли преображенные, чтобы разведать, что же там, в Калинове, что же там, в этой пьесе…
Долго я находилась под впечатлением и сейчас вспоминаю как волшебный абсолютно феномен «Вишневый сад» Новосибирского городского театра (режиссер Сергей Афанасьев, премьера состоялась в 2017 году. – Ред.). Как помнится мне «Дуэль» Владимира Рогульченко в Краснодаре (премьера состоялась в 2004 году в Краснодарском муниципальном молодежном театре. – Ред.). Очень много спектаклей, которые остаются с тобой как твое богатство, как книжка, хорошо прочитанная…
Когда я хочу хорошего театра, я иду в Малый театр. Там до последнего времени было несколько спектаклей, посмотреть которые для меня то же самое, что перечитать Льва Николаевича Толстого. «Дети солнца» Адольфа Шапиро (премьера состоялась в 2008 году. – Ред.). Я всех своих студентов туда гоню. Мне очень хочется, чтобы они пережили эти минуты щемящего счастья. «Правда хорошо, а счастье лучше» Женовача (премьера состоялась в 2003 году. – Ред.) или Мольер с Бочкаревым (спектакль «Мнимый больной» по пьесе Мольера с участием актера Василия Ивановича Бочкарева, режиссер Сергей Женовач, премьера 2006 года. – Ред.).
Как хорошая проза, так и хорошая актерская игра – смотрю, и сердце отдыхает. У Женовача или в Малом театре я гарантирована от пошлости, от подделки. Игра может быть и не очень вдохновенной, но она никогда не подменяется придуриванием, никто не шакалит, никто не работает на вздрючке, никто не истерит, никто не выдает неопределенную природную энергетику за художественный темперамент. Все на своих местах, все грамотно.
Воспринять спектакль
– Можно ли стать хорошим театральным критиком, живя в регионах, не имея достаточной насмотренности, возможности общаться с профессионалами в этой среде?
– Я думаю, да, если ты любишь театр. И тут очень важно любить театр как вид искусства. Отличие профессионала от даже одаренного дилетанта в том, что профессионал любит театр вообще, а дилетант любит определенный театр, и всем другим типам, идеям и формам театра у него уже не находится в его мировоззрении места. Это очень большая опасность для критика, живущего в провинции. Она восполняется, прежде всего, чтением книг о театре из давней и недавней истории, внимательным отслеживанием театрального процесса. Всемирная сеть предоставляет массу возможностей для знакомства со спектаклями не только наших обеих столиц, но и Европы, Америки.
Находиться даже чисто умозрительно в театральном процессе, живя в провинции, можно. С единственной целью – не впасть в узость местничества: вот тот театр, который я люблю – здесь все хорошо, а во всех остальных – хоть что-то да не то. Это самая большая опасность. Она, кстати, абсолютно одинакова и для провинции, и для обеих столиц. Одна моя коллега, известный театральный критик, лет 20 назад сказала: «Я могу точно оценить критика по тому, как он относится к Анатолию Праудину». Прошло 20 лет, и она же мне говорит: «Для меня многое становится понятным в коллеге, если я опознаю, как он относится к Бутусову». К сожалению, момент узости восприятия свойственен людям нашей профессии гораздо чаще, чем этого хотелось бы. И это вовсе не зависит, еще раз повторю, от географии.
– Возможно, это чисто человеческий момент. Мы все, так или иначе, накладываем свои субъективные переживания, опыт. В связи с этим вопрос: можно ли оценить спектакль…
– Всё. Уже мимо. Вы употребили слово оценить. И всё – дальше уже ничего не получится. Мы же с вами не оценщики в ломбарде. Вам сначала нужно воспринять спектакль. Вот этот момент, к сожалению, в театральной критике и журналистике часто пропускается. Да ты сначала восприми спектакль! Ты сначала его проживи, потом доживи, а потом берись за клавиатуру, чтобы что-то отпечатать. И то, что ты воспринял в спектакле, то по-честному и изложи. Зритель же не оценивает спектакль – он его воспринимает. А наше отличие от зрителя только в том, что мы умеем сформулировать то, что мы восприняли, – точнее, менее точно, лучше, хуже, безукоризненно попадая в точку, то есть в замысел спектакля. Но мы умеем формулировать. Зритель не обязан этого делать. И когда он читает нашу статью, он должен сказать: «Да, это так и есть» или «Надо же! Там действительно это было, а я и не заметил». Наше дело в этом, а не в оценке, на что претендуют очень многие.
– Как воспринять спектакль, если ты видишь, что это откровенно плохо и пошло, и появляется непринятие? Как абстрагироваться и досмотреть до конца?
– Мы должны досматривать до конца. Не нужно заканчивать театроведческий факультет, чтобы сказать про тот или иной спектакль, что это плохо, плоско, пошло, грубо, безвкусно. Другое дело – поставить диагноз, попытаться понять, почему так произошло, разгадать – то ли пьесу не так поняли, то ли зал стремились победить и пошли на брутальные актерские средства. В отношении театров существует презумпция желаний. Периодически приходится напоминать молодым журналистам: «Ребята, никто не хотел плохого». Естественно, я не имею в виду наглую халтуру, сектор наглой антрепризы, который относится к зрелищной индустрии, рынку, сфере шоу-бизнеса, но не имеет отношения к искусству театра. Диагностика – это наше очень важное дело. Когда просмотры спектаклей превращаются в обязанность, нужно сосредотачиваться на том, как артисты работают. Им же не уйти со сцены, не выйти из роли, не подойти к линии рампы и не обратиться к зрителям со словами: «Вы понимаете – роль поганая, не хочу я ее играть». Они должны проработать до конца спектакля. И вот как они работают, что они делают – это всегда невероятно интересно.
– Можно ли воспринять спектакль, не накладывая на него свой личный жизненный опыт, предвзятые взгляды, сформировавшиеся установки?
– А не надо его так воспринимать. Зачем же? Театр же обращается к тебе как к человеку. Как же ты сумеешь выпарить из себя все человеческое? И не надо этого делать. Зачем? Просто понимать, что твое суждение – одно из, и театр абсолютно волен вслушаться в него или замкнуться еще на входе и это мнение, суждение, высказывание перечеркнуть.
Правда театра
– Какую роль играет театральный критик по отношению к театрам? Он со-творец, соперник, советчик?
– Он нормальный зритель, умеющий формулировать. И чем больше у него зрительский опыт, тем он богаче воспринимает. Это его достояние. Врач, перед которым прошли тысячи больных, и с каждым из них он честно работал, по определению богаче как диагност, чем врач, у которого десять больных, и те – из знакомых.
– Не случится ли, что однажды театрам не нужен будет человек, который мог бы вынести им диагноз?
– Это театр решает. Это его дело. Дело не в приговоре критиков. Жизнь богаче любого приговора. И вообще, подальше от оценок, от любви к своим формулировкам. Есть театр. Твое дело – выявить в тексте, что он тебе в этот вечер представил, сыграл, дал, обнаружил.
– У вас есть критерии настоящего театрального искусства?
– Критерий один – правда. Правда игры, высказывания, жанра. Художественная правда. Правда театра. Это очень богатое, очень гибкое понятие. Это не какое-то лекало. Просто вот пахнет искусством или нет. Нужно уметь улавливать это и быть готовым не разочаровываться. У меня есть коллега, которая каждый раз выходит из театра и говорит: «Ну, вот, еще один плохой спектакль». Да что ж ты так мучаешься? Иди на завод работать, там полегче, если тебе так трудно – ходить в театр. Не знаю… Мне не трудно.
– Не является ли любовь к театру, увлеченность театральным искусством, своего рода, способом ухода от обыденной реальности?
– Наоборот, театр – это сгусток реальности! Единственное, что я бы рекомендовала – не ходить в Facebook, если, конечно, это не место работы, не смотреть телевизор. Есть опасность начать реальную жизнь воспринимать как виртуальную. А это, своего рода, душевный дебилизм, отмирание каких-то воспринимающих рецепторов. То, что царит при обсуждении политических, сексуальных, экономических и прочих проблем на телевидении, – это чистой воды нравственный разврат. Самое интересное – те, кто ведут эти шоу, думают, что это нормально. И сама жизнь кажется мерзко желтого цвета, а она на самом деле цветная и очень разнообразная! Но очень много людей перестают ее видеть, начинают все воспринимать через желтую призму.
Театр – такой вид искусства, который препятствует удешевлению реальной жизни. Наоборот, он выявляет снова и снова ее цветность, конфликтность, разнообразие, юмор, страдание. Так что театр и обыденная повседневность очень и очень связаны. Порой парадоксально и очень неожиданно. Театр – это альтернатива по отношению к тому информационному пространству, в которое агрессивно, насильственно погружается современный человек. Театр этому противостоит.
Материал подготовлен Екатериной СЫРЦЕВОЙ специально для Экспресс –газеты «ТЕАТР»