НИНА МАЗУР: «Театральный критик – гармонизатор мира»
Что происходит с театром в России в XXI веке? Меняется ли зритель и его запросы? Какое место в театральном процессе занимает критик? Об этом мы поговорили с Ниной Мазур, театроведом, драматургом, членом Германского центра Международного института театра и Международной ассоциации писателей и журналистов (Лондон). Нина Зиновьевна является художественным руководителем Международного театрального фестиваля MOST (ФРГ) и «крестной мамой» Международного фестиваля-лаборатории «Человек театра» (Челябинск). Пользуясь возможностью, мы спросили, что заставляет ее находить в своем плотном графике время для приезда в Челябинск, а также узнали, чем российский театр отличается и чем схож с театром Европы.
Исправить мир
– В одном из интервью вы говорили, что театральный критик – это профессия одиночек. Хочу повторить этот вопрос и узнать, комфортно ли вам в такой роли?
– Да, это правда, критик всегда сам по себе. И в то же время наедине со всеми. Вот драматург действительно одиночка. Он сидит и пишет, как ему Бог на душу положит. А критик пишет в одиночестве о том, что создано другими. Стать театральным критиком я решила после чернобыльской катастрофы. Именно тогда у меня возникло ощущение, что пора о душе подумать. Почему для меня подумать о душе означало поступить на театроведческий факультет ГИТИСа, я не могу ответить. Это инстинктивно.
– Какое понимание роли и сверхзадачи театрального критика сложилось у вас за это время?
– По прошествии многих лет я думаю, что театральный критик, театровед между сценой и зрительным залом ставит себя, свою душу, как некое волшебное зеркало. И что отражается в этом зеркале, – это дело его совести, культуры, образования, понимания жизни, его мироощущения. Очень важно, как преломится в твоем волшебном кристалле посыл, направленный со сцены и пропущенный через твою душу. У критика есть хорошая возможность исправить мир через красоту. Он такой своеобразный гармонизатор мира.
– Как быть, если нужно что-то сказать о спектакле, который получился, мягко говоря, не самым удачным?
– На то, что говорит профессиональный театровед, театральный критик, прежде всего, должна влиять его совесть. Нельзя просто сказать, что в спектакле всё плохо. Нужно найти такую форму, при которой критик, с одной стороны, не погрешит против своей профессиональной чести и совести, а с другой – даст коллективу, сделавшему этот спектакль, толчок к движению к лучшему. Это высокое мастерство. И питается оно не только знаниями и опытом, но и любовью. Это ключевое слово, в сущности, для театра и людей театра.
– Как у вас происходит процесс анализа спектакля? Как рождается текст?
– Если быть честной, то я не знаю. Мне это диктуется откуда-то. Есть вещи в творчестве, причины и истоки которых человеку знать не дано. Иногда ты садишься писать о спектакле, который тебя потряс, еще не знаешь, как писать, и вдруг возникает чувство, которое начинает облекаться в завершенную четкую фразу. Ощущение, что тебе ее кто-то диктует. Вы скажете: «Диктует, наверное, профессионализм, образованность, жизненный опыт». Да, наверное. Но ощущение другое.
– Как вы воспринимаете спектакль – разумом или сердцем?
– Я человек разума. Просто я мир люблю. И от этой любви к миру возникает впечатление, что я живу сердцем. Но я буду честна: я живу разумом. Очевидно, когда природа наделяла каждого из нас чем-то сильным, она отпустила мне равновесие между разумом и сердцем. Но на первом месте у меня все-таки разум.
Театр в эпоху слома
– Верно ли, что феномен устной критики есть только в России, что за границей он не так распространен?
– Это чистая правда. Иностранцы даже удивляются этому явлению, потому что там нет профессии театрального критика. В российских театральных вузах есть факультет театроведения. В Европе нет, и там, чтобы стать критиком, нужно поступить в университет на любой факультет, связанный со словом. Это может быть журналистика, филология, философия. И когда вы, молодой журналист, пойдете в какое-то печатное издание, вы выберете отдел культуры. Вы начнете сами читать, что пишут о театре другие, ходить на спектакли. То есть вы начнете самообразование. Так происходит за границей. Другого пути нет.
– Хотела бы обратиться еще к одному вашему высказыванию, сделанному в 2016 году и посвященному судьбе российского театра. Вы сказали тогда, что будет жить и развиваться реалистический театр, одновременно будет существовать театр визуальный, особенно воспринимаемый молодыми, и, быть может, появится особый, гибридный, вид театра, свойственный только России. Сейчас вы считаете так же?
– На мой взгляд, мировой театр семимильными шагами двигается в сторону усиления визуальности и уменьшения смысловой составляющей. Театр – это все больше зрелище и все меньше трибуна, с которой много доброго можно сказать миру. Театр, по крайней мере, европейский, больше не учит ни добру, ни злу. Он просто фиксирует какие-то факты, социальные явления. Более или менее талантливо, более или менее объективно. Но все сильнее проявляется взгляд на мир, человечество и перспективы его развития, лишенный оптимизма.
Душа русского человека так, очевидно, жить не может. Ему нужны свет и радость. Поэтому мне кажется, что с каждым годом направление движения российского и европейского театров расходится, вилка увеличивается. В то же самое время в Москве, Санкт-Петербурге можно найти достаточное число авангардных спектаклей, которые напоминают европейский театр в том, что я сказала. Но я не верю, что в обозримом будущем российская публика будет платить деньги за спектакли, сделанные в этом направлении. Если человеку не дают надежду, если он приходит в театр не как в храм, зачем ему это нужно? Страшилку он может бесплатно посмотреть по телевизору, в интернете может найти что угодно, любую грязь. Зачем ему для этого ехать на другой конец города и платить деньги за театр?
Недавно один мой коллега сказал: «Я смотрю, что театр становится все дальше от театра». Точные слова. Это не очень радостная вещь для меня. Ничто не может вырастать из ниоткуда – дети вырастают от родителей, дерево из саженца. Если мы говорим о нравственности, о детях, которым жить в будущем мире, то каков будет этот мир, зависит от нас теперь. Родители, независимо от их образовательного ценза, учат своего ребенка добру в надежде на то, что он вырастет порядочным человеком. Почему же театр должен учить его злу? Почему он должен идти в разрез с веками проверенными истинами?
– Тяжелый вопрос. Сегодня действительно происходит трансформация сознания и восприятия у людей. И театр это отражает, отчасти.
– Нам нужно не забыть одну очень важную вещь: все мы – и старшее поколение, и молодое, – живем в эпоху компьютеризации. Мы попали на этот слом технический, техногенный. Это иной мир существования в иных параметрах. В этот мир переселились не только маленькие дети, которые в нем выросли, а все одномоментно. Понятно, что будут странные реакции, необычные результаты. Но мне кажется, что все, в конце концов, выровняется. У меня есть такой оптимистический взгляд. Я думаю, что вечные истины потому и вечные, что не могут исчезнуть.
Фестиваль-самородок
– Чем различается способ восприятия театра за границей и у нас?
– В Европе люди в большей степени индивидуалисты. Они живут в мире, в котором каждый сам за себя. В России все-таки немного иначе. Здесь люди живут словно бы на ветру, на юру. Всех видно – не только тех, кто мелькает на экране, но и соседа. Есть русская пословица «На миру и смерть красна». Такой пословицы больше нигде нет.
В Европе и зрителям, и создателям театра очень интересны социальные аспекты. Там людей меньше интересует любовь, нравственные коллизии, отцы и дети, связь поколений, прошлое страны. Больше их интересуют сиюминутные, социальные, узловые, болезненные моменты. Я не говорю, что это плохо, но это факт. Эмигранты, мигранты, расовые проблемы – вот эти вещи волнуют европейских зрителей. Наш зритель скажет, что он это и по телевизору может посмотреть, в программе «Время». Научите меня жить правильно. Люди в России чувствуют ответственность за мир. Благополучное европейское общество не страдает, придя в театр и услышав об ужасном. Даже, наоборот, человек там начинает чувствовать себя причастным к глобальным проблемам.
– За шесть лет фестиваль «Человек театра» как-то изменился? Изменилась ли его концепция, миссия, задача, которая ставилась изначально?
– Задача как стояла, так и стоит. Фестиваль ведь не останавливается. Мне кажется, это один из тех театральных проектов, которые делаются с чистым сердцем.
«Человек театра» должен решать две задачи. Первая – популяризировать лучшие актерские достижения. Спектакли, которые отбираются, имеют человеческое лицо. Вокруг Челябинска, далеко и близко, существуют прекрасные театры, которым нужно дать возможность себя показать, им нужна какая-то площадь, с которой они крикнут миру свое – чуть лучше, чуть хуже, чуть талантливее, в силу возможностей.
Есть и вторая задача – фестиваль-лаборатория должен учить. Мне, например, кажется правильным, что не изменился формат фестиваля, что здесь есть обсуждение, но нет конкурса, что фестиваль, в конце концов, выкристаллизовал группу экспертов, которым есть, что сказать, и которые все вместе создают атмосферу. «Человек театра» в своем роде самородок, драгоценный камушек в короне российских и международных театральных фестивалей.
Материал подготовлен Екатериной СЫРЦЕВОЙ специально для Экспресс-газеты «ТЕАТР»