«Диктатура сволочи» №1. Зловещие люди, пророчества.

«Уже в месяцы окончательного разгрома Германии — мой сын, его жена, мой внук и я проделали шестьсот километров на конном возу в февральские вьюги, по дорогам, заваленным брошенными повозками, поломанными автомобилями и не похороненными трупами; мы ночевали в десятках пяти крестьянских дворов и ни разу мы не сталкивались с желанием обидеть нас, или отказать в ночлеге нам, русским».

«Нетрудно представить себе будущие учебники истории русской революции. Но пока они ещё не написаны, пока смрад могил, в которых полузарыты сто миллионов людей, ещё не заглушен благоуханиями исторической науки и не завален профессорскими гонорарами — нужно всё-таки установить основные факты».

«Русский образованный слой оказался оторванным от всех корней национальной жизни. Он искал корни за границей и шатался из стороны в сторону — от Лейбница к Руссо, от Вольтера к Гегелю и от Фурье к Марксу. Русская интеллигенция была самой образованной в мире, самой «европейской» — редкий из русских интеллигентов не умел читать на двух-трёх иностранных языках. И из всех этих языков он пытался сконструировать себе «мировоззрение» полнее всего соответствующее последнему крику интеллектуальной моды».

«Социальная революция — прорыв к власти ублюдков и питекантропов. Теория, идеология и философия социальной революции — только «идеологическая надстройка» над человеческой базой ублюдков. «Социальные условия» и социальные неурядицы — не причина революции, а только повод и предварительное условие: социальные неурядицы расшатывают скрепы социального организма, построенного нормальными людьми для вкусов, потребностей и возможностей нормальных людей, и тогда в щели расшатанного организма врывается питекантроп. Социальная революция устраивается не «социальными низами», а биологическими подонками человечества. И не на пользу социальных низов, а во имя вожделений биологических отбросов».

Зловещие люди

Социалистические теории и утопии основную ставку делают на равенство во всём: в труде и отдыхе, в быте и заработке, даже в красоте, здоровье, силе и любви. Очевидно, что к равенству стремятся люди, которые стоят ниже среднего уровня данной страны и данной эпохи.

Неравенство людей мы должны признать, как очевидный биологический факт: Гёте и Ньютон никак не равны туземцу Огненной Земли всеми своими наследственными задатками. Равенство в заработной плате («уравниловка»), которую большевики одно время ввели в промышленности, подействовала на эту промышленность, как тормоз на все четыре колеса: потом пришлось бросить уравниловку и расстреливать идеалистов равенства.

Равенства нет и быть не может: оно означало бы полную остановку жизни. Но если есть люди выше среднего уровня, то есть и люди ниже — есть слой умственных и моральных подонков.

Революция развивается параллельно с проституцией. Франция перед 1789 годом переживала т.н. «галантный век». Россия и Германия наводнялись порнографией. Порнографическая и социалистическая литература подавляла все остальные виды печатного слова. «Мещанская мораль», которая запрещает незамужней девушке иметь ребёнка — объявлялась варварской, поповской, капиталистической и вообще реакционной. Философия, литература и публицистика взяли под свою защиту «девушку-мать». За «революцией пола» пошли половые подонки, иначе и быть не могло.

Я хорошо помню первые революционные дни в Петербурге. В моменты общей растерянности — правительственной в первую очередь — были пропущены первые, робкие языки пламени всероссийского пожара. Их можно было потушить ведром воды — потом не хватило океанов крови. К концу первого дня революции зловещих людей можно было бы просто разогнать. На другой день пришлось бы применить огнестрельное оружие. Но на третий день зловещие люди уже разъезжали в бронированных автомобилях и ходили сплочёнными партиями, обвешанные с головы до пят пулемётными лентами. Момент был пропущен — пожар охватывал весь город.

В эти дни все порядочные люди страны должны были бы бросить все дела и заботы и заняться истреблением зловещих людей всеми доступными им способами. Риск не имеет никакого значения, ибо, если вы пропустите момент первого риска, вы не уйдёте от долгого ряда лет, где риск будет неизмеримо больше.

Нужно прибегать к любым способам истребления, ибо они будут всё-таки дешевле, чем всё, что принесёт с собою революция. В нашем русском случае революция обошлась в пятьдесят миллионов человеческих жизней. Если бы машина времени перенесла меня назад в 1917 год, я применил бы всё, рискуя всем. Из каждых 3–4 людей, присутствовавших при рождении великой и бескровной, погиб один — я остался в числе уцелевших счастливцев. Но мой брат погиб на фронте Гражданской войны, мать моей жены умерла в тюрьме чрезвычайки, моя жена разорвана советской бомбой, мой отец сослан куда-то на гибель. И это средняя цена революции для среднего человека страны. Любой риск в 1917 году обошёлся бы дешевле.

…Двадцать лет спустя после революции, в 1937 году, я попал в Париж. Я видел мало, но то, что видел, было жутко. На улицах Парижа появились те же зловещие люди, как и на улицах Петербурга 1917 года. Те же сжатые кулаки и стиснутые зубы, те же сдавленные черепа и куриные грудные клетки. Было ясно: французские недоноски собираются следовать примеру русских недоносков. Такая же грязь на улицах Парижа, какая была и на улицах Петербурга. Рабочие бастовали, и «пролетариат» шатался по митингам во времена «народного фронта». Воздух Парижа пах Керенским и Лениным. В отличие от русского примера, соответствующий Ленин пришёл из Германии, но, думаю, победа Гитлера обошлась Франции дешевле, чем обошлась бы победа Торреса.

Пророчества

Сейчас всякий средний человек, обладающий средним разумом, не придавленный цитатами и не загипнотизированный министерствами пропаганды, может подвести самые общие итоги относительно России.

В области гуманитарных наук Россия стояла на одном из последних мест мира, но русская интеллигенция была самой образованной. В течение ста лет, начиная с Белинского и его маратовской любви к человечеству, эта интеллигенция работала для социалистической революции — десятки тысяч томов были списаны с немецких источников («Положить на стол диссертацию русского профессора и определить: из скольких немецких лоскутков она сшита» — так издевался В. Розанов над научными подвигами русской профессуры); десятки томов были посвящены конструкциям колхозов, партии, чрезвычайке, социализации и национализации. Стотысячные стада русской интеллигенции ходили на водопой то к Гегелю, то к Канту, то к Руссо, то к Марксу. Они зубрили истории всех революций мира и они готовили собственную — величайшую в истории мира.

И вот она пришла. Но русская профессура рубища не надела, в Каноссу не пошла и уборных не подметает. Она продолжает пророчествовать и давать научные прогнозы.

М. Алданов — наиболее интересный русский писатель современности после смерти Горького — Бунин это всё-таки второй сорт. М. Алданов пишет блестяще и его эрудиция чудовищна. В «Юности Петра Строганова» М. Алданов говорит: «Достаточно ясно, что Рыкова, Каменева, Зиновьева и Бухарина Сталин не расстреляет». «Достаточно ясно». Сталин расстрелял как раз и Рыкова, и Каменева, и Зиновьева, и Бухарина.

Проф. Р. Виппер — крупнейший русский авторитет в истории Западной Европы — это его учебники зубрили русские студенты, и это его тома красуются в каждой библиотеке. В 1923 году появилась его книга «Круговорот Истории». Там он прогнозирует ближайшую историю Европы:

«Новый взрыв империализма на западе невозможен. Немыслимо провести мобилизацию вроде 1914-15 годов. Вероятно, всеобщую воинскую повинность придётся отменить… Служить в качестве повинности не захотят не только рабочие, но и остальные классы». Как видите: ровно сто восемьдесят градусов.

Проф. Милюков восторженно приветствовал бескровность русской революции. Проф. Новгородцев предсказывал окончательную гибель социализма. Всё это доказывается цитатами, все цитаты подлинны, и выводы из этих цитат логичны. Вопрос о том, что человеческая жизнь цитатами не ограничивается, профессору Новгородцеву и в голову не пришёл.

Вопрос о предвидении

Философско-научная артиллерия отклоняется от цели на сто восемьдесят градусов. Никакой сапожник, пастух, металлист или футболист никогда не несли такой чепухи. Но ни для одного человека в мире не гарантирована такая свобода вранья, чепухи и глупости, какая гарантирована для людей, которых мы считаем «учёными людьми», которые что-то обязаны же понимать, и которые, оказывается, не понимают ничего.

Будущее русской революции предсказал Достоевский. Лев Толстой дал лаконичное, но точное предсказание: и временное правительство «болтунов адвокатов и пропившихся помещиков» (Керенский и кн. Львов), и Марата и Робеспьера. Начальник русского охранного отделения ген. П.Н. Дурнов в начале 1914 года дал точное предсказание хода Мировой войны, расстановки международных сил и русской революции. Будущее социализма предсказал публицист А. Герцен и русский мыслитель В. Розанов. Предупреждал против социализма и революции крупнейший русский учёный — Д. Менделеев. Весь ход русской революции с потрясающей точностью предсказала русская поэзия.

Около ста лет тому назад, когда Белинский изнывал от своей маратовской любви к человечеству, и когда сорвалась последняя попытка дворцового цареубийства, и когда впервые в русской истории был поставлен лозунг «долой самодержавие», М.Ю. Лермонтов дал первое поэтическое пророчество о победе будущей революции. Вот оно:

Это написано за сто лет до появления товарища Сталина с его «булатным ножом» и с его насмешкой над стонами страны: «тараканов испугались» — эта висельно-юмористическая фраза была брошена по адресу той части коммунистической партии, которая в ужасе остановилась перед страшным разорением эпохи «коллективизации деревни» и «ликвидации кулака, как класса».

Вся русская «гуманитарная наука», как стадо гадаринских свиней, пёрла к гибели своей и России. Поэзия и охранка, Толстой и Менделеев, кухарки и футболисты — все видели пропасть. Только великая учёная тупость не видела ничего.

Я помню Невский проспект в марте 1917 года и объятую восторгом толпу, которая забыла предупреждение поэта «сгибнет четверть вас от глада, мора и меча». В этой толпе самоубийц пролетариата не было вовсе. Вы можете мне не поверить. Разыщите фотографию знаменитой картины Репина «Демонстрация». Картина относится к революции 1905 года: улица переполнена толпой, восторженно поющей нечто вроде «Вставай, проклятьем заклеймённый». Толпа не догадывалась, что проклятьем заклеймена именно она. В этой толпе рабочих нет. Народа нет. Пролетариата нет. Это — студенты, курсистки, начинающие приват-доценты и кончающие профессора. Это только интеллигенция.

Моя кухарка Дуня, неграмотная рязанская девка, узнав об отречении имп. Николая Второго, ревела белугой: «Ах, что-то будет, что-то будет»! Что именно будет, она не могла знать так точно, как знали Достоевский, Толстой, Менделеев и Охранное отделение. Дворник, который таскал дрова ко мне на седьмой этаж, с демонстративным грохотом сбросил на пол вязанку дров и сказал мне:

— Что — добились? Царя уволили? — Дальше следовала непечатная тирада.

Я ответил, что я здесь ни при чём, но я был студентом, и в памяти «народа» остались ещё студенческие прегрешения революции. Мой кузен, металлист Тимоша, посоветовал мне в рабочий район в студенческой фуражке не показываться — рабочие изобьют. Я навсегда снял свою студенческую фуражку. Ни мой дворник, ни сотоварищи Тимоши ещё не знали того, что в феврале 1917 года половина студенчества повернулась против революции и к октябрю того же года против революции повернулось всё студенчество — одно из самых таинственных явлений русской истории.

Когда дело заходит о правде русской действительности, всякий человек упирается в стенку из миллионов цитат, прочно въевшихся в общественное сознание мира. Всякий иностранный историк изучает русскую историю по русским источникам и первоисточникам. Но русская историческая литература — беспримерное сооружение из самого невероятного, очевидного, документально доказуемого вранья. Если бы это было иначе, мы не имели бы беспримерной в истории революции. Вся русская историческая и прочая литература была обращена не назад, а вперёд — «вперёд к светлому будущему чрезвычайки». Она перевирала фактическое прошлое, чтобы обеспечить дорогу утопическому будущему. Это будущее пришло. Придёт ли переоценка прошлого?

…Я окончил Санкт-Петербургский Императорский и Социалистический университет. Все кафедры и профессора этого университета снабдили меня прицелом, который гарантировал промах на сто восемьдесят градусов. Если исключить гражданское право и сенатские разъяснения, то всё остальное было никому ненужной схоластикой или заведомым враньём, которое должно быть уголовно наказуемым во всяком добросовестном обществе. Я зубрил профессорские труды и я видел живую жизнь: труды и жизнь не совмещались никак. Мне говорили о революционном рабочем — я его не видел. Мне говорили об угнетённом крестьянстве — я его тоже не видел. Мне говорили о голоде среди русского пролетариата, но с представителями этого пролетариата я ел хлеб и пил водку и никакого голода не видал. Перед революцией пресса и «общественность» вопили о голоде, а я, футболист Иван Солоневич, сидел у металлиста Тимофея Солоневича — хлеб, мясо, сахар и рыба были в изобилии. Председатель Государственной Думы Родзянко во главе группы общественных деятелей обращался к царю с паническим докладом о голоде в Москве — я был и в Москве и не видал никакого голода. И только через тридцать лет я обнаружил статистические данные.

В 1920 году советский Институт Труда опубликовал в официальном органе Центрального Статистического Управления РСФСР цифровые данные о питании московских рабочих до и во время Первой Мировой войны. По этим данным питание московских рабочих колебалось в размерах от 4330 калорий в день (мужчины-слесаря) до 3340 калорий (женщины-ткачихи). Зимой 1916-17 годов это питание упало максимум на 23 % и минимум на 7 %. В «голодную» военную зиму, перед революцией, московский рабочий в среднем имел около 3500 калорий. Россия была сыта вполне. Я видел сытость и читал о голоде. Я видел всяческий рост крестьянства, я видел, как оно скупает разоряющуюся помещичью землю, и читал учёные вопли о крестьянском разорении. Я жил и вращался среди рабочих, я знал, что о революции они думают с ужасом и отвращением, и что они целиком состоят в числе тех 90 % русского народа, о которых говорил Лев Толстой: они ЗА царя, семью, собственность, Церковь и общественное приличие. Но из газетных передовых, с университетских кафедр, со всех подмостков интеллигентного балагана России нам талдычили о нищем крестьянстве, о революционном рабочем, о реакционном царизме, о мещанской семье, об эксплуататорской собственности, о суеверии религии и о науке социализма — науке о вещах, которых ещё не было. И со всех сторон неслись к нам призывы: выше вздымать кровавое знамя бескровной, социалистической революции, научно организованной и научно неизбежной.

Чтобы правильно предсказывать исторические события, не нужно быть астрологом и НЕ нужно быть профессором, только и всего.

И.Л. Солоневич