Статьи Ивана Солоневича №3. Миф о Николае Втором.

Николай Второй был самым умным человеком России, с момента Его отречения от престола в мировой политике более умного человека не было. Основное преимущество русской монархии в том, что власть получает средний человек, и получает её по бесспорному праву рождения. Этот средний человек, лишённый соблазнов богатства, власти и орденов – имеет наибольшую в мире свободу суждения. Американский писатель м-р Вудсворт мечтал о том, как было бы хорошо, если бы на мировых конференциях заседали булочники, сапожники и портные – хуже Лиги Наций не было бы. Грубо говоря – русская монархия реализовала вудсвортовскую мечту: средний человек, лишённый необходимости «борьбы за власть» и поэтому лишённый необходимости делать гнусности. Ошибки будет делать и он, но меньше, чем другие.

…Мы живём в мире втемяшенных представлений. Мы называем Петра Первого – Великим, Александра Первого – Благословенным и Сталина – гением. При Петре Первом – Швеция Карла XII дошла до Полтавы. Александр Первый пустил французов в Москву. При Сталине немцы дошли до Волги. При Николае Втором, который не был ни Великим, ни Благословенным, ни Гениальнейшим – немцев дальше Царства Польского не пустили. При Николае Втором Россия к войне готова не была. При Сталине она готовилась к войне двадцать лет.

Войну с Японией мы прозевали и потом проиграли. Она была повторением Крымской войны: чудовищные расстояния между страной и фронтом, морские коммуникации противника и – о чём историки говорят глухо или не говорят вовсе – фантастический интендантский грабёж. В Крымскую войну пропивалась даже «солома для лазаретов», а в японскую целые дивизии сражались с картонными подмётками к валенкам. В Крымскую войну этим промышляли сыновья декабристов, в японскую – их правнуки. В мировую — Великий Князь Николай Николаевич вешал интендантов пачками: воровства не было.

Усилиями японцев, интендантства и интеллигенции война проиграна. Наступает «Дума народного гнева», которая, как и её последующее перевоплощение, отклоняет военные кредиты: «Мы – демократы, и мы военщины не хотим». Николай Второй вооружает армию, нарушая дух Основных Законов, в порядке 86 статьи. Эта статья предусматривает право правительства в исключительных случаях и во время парламентских каникул проводить законы и без парламента. Дума распускалась («каникулы»), и кредиты на пулемёты проходили и без Думы. А когда сессия начиналась, то сделать уже ничего было нельзя.

Одним из основных воителей против вооружения русского солдата был проф. П.Н. Милюков. И когда выяснилась недостаточность пулемётов, то именно профессор П. Н. Милюков обвинил Николая Второго в «глупости или измене».

М.О. Меньшиков был прав: с 1906 до 1914 года «пулемёты» были самой важной проблемой России. По плану Николая II перевооружение русской армии и пополнение её арсеналов должно было завершиться в 1918 году.

Началась война. Правительство Николая Второго наделало много ошибок. Сейчас это видно, в 1914-м это так ясно не было. Основных ошибок было две: призвали в армию металлистов и не повесили П.Н. Милюкова. Заводы лишились квалифицированных кадров, а в стране остался её основной прохвост. В день объявления войны П.Н. Милюков написал в «Речи» пораженческую статью, «Речь» закрыли; потом Милюков ездил извиняться и объясняться к Вел. Кн. Николаю Николаевичу, и тот сделал ошибку: «Речь» снова вышла в свет.

Это были две основные ошибки. Правда, в те времена до «мобилизации промышленности» люди ещё не додумались, а политических противников вешать принято не было: реакция.

Николай II – по своей Высочайшей инициативе – бросил самсоновскую армию на верную гибель. Армия Самсонова погибла, но Париж был спасён. Была спасена, следовательно, и Россия. Ибо если бы Париж был взят, то Франция была бы кончена. И тогда против России были бы: вся Германия, вся Австрия и вся Турция.

Я помню атмосферу этих дней. Паника. Слухи. Измена. Глупость. Мясоедов, Сухомлинов, Распутин. После войны Фош и Черчилль с благодарностью вспоминали «глупость или измену», которая спасла Париж, спасла союзников – и чуть-чуть было не спасла Россию…

Осенью 1912 года у нас в университете ещё были забастовки и «беспорядки». И ещё вмешивалась полиция. Зимой 1913/14 года мы уже обходились и без полиции – мы просто били социалистов по зубам. Это было некультурно, но помогало лучше, чем полиция. Получивши несколько раз по морде, центральные комитеты и члены студенческих комитетов РСДРП и СР никли и исчезали. Осенью 1914 года студенчество попёрло в офицерские школы – добровольцами. Правительство старалось не пускать: весь мир предполагал, что война продлится месяцев шесть: правительство дорожило культурной силой. Народные учителя от воинской повинности были освобождены. Студентов резали по состоянию здоровья: меня не приняли по близорукости. Не думаю, чтобы существовало правительство, которое держало бы свою интеллигенцию в такой золотой ватке и была бы интеллигенция, которая так гадила бы в эту ватку.

Что было делать Николаю Второму? Только готовить победу. Что было делать П.Н. Милюкову – только срывать победу. Ибо, если бы конец 1917 года, как на это рассчитывал Николай Второй, принёс России победу – то карьера П.Н. Милюкова и все надежды и упования русской революционной интеллигенции были бы кончены навсегда. «Пятидесятилетний план» Николая Второго, Его деда и Его отца был бы «выполнен и перевыполнен». Россия одержала бы победу — под личным командованием Царя. При участии русского Царя в «лиге наций» ничего похожего на женевский публичный дом не было бы возможно. В 1930-х годах при соблюдении довоенного промышленного темпа Россия «обогнала» бы США по многим показателям…

1916 год был последним годом интеллигентских надежд. И союзники, и немцы, и Милюков знали, что армия наконец вооружена, что снаряды уже в избытке и что 1917 год будет годом победы над немцами и над революцией. Но тогда – конец не только для Милюкова, но и для всей интеллигентской традиции. Ибо эта традиция будет разгромлена не только победой, одержанной без неё – но и будет доказано, что процветание, мир и мощь России достигнуты как раз теми антинаучными методами, против которых она боролась двести лет, и что её научные и философские методы не годятся никуда и что она и сама никуда не годится.

То, что в России произошло 19 февраля 1861 года, с «научной» точки зрения — чудо: вмешательство надклассовой личной воли в самый страшный узел русской истории. Что, если путём такого же «чуда» Царь и народ найдут пути к развязыванию и других узлов? Ведь уже при министерстве С.Ю. Витте Николай Второй повелел разработать проект введения восьмичасового рабочего дня, которого тогда ещё не было нигде. Этот проект был утопичен, как был утопичен и манифест Павла Первого об ограничении барщины тремя днями в неделю. Но он указывал направление и ставил цель. Направление было указано верно, и шестьдесят лет спустя цель была достигнута.

Что, если русское самодержавие достигнет русских целей и без Милюкова? Или человечество – человеческих целей и без Сталина? 1916 год был двенадцатым часом русской революции и русской революционной интеллигенции: сейчас или никогда. Завтра будет уже поздно…

И вот российская интеллигенция бросилась на заранее подготовленный штурм. Вся её вековая деятельность выяснила, что за марксизмом, социализмом, интернационализмом – за философией русская масса не пойдёт.

Вековая деятельность социалистических партий доказала: пропаганда против царской власти не имеет шансов на успех, рабочие и крестьянство такой пропагандой только отталкиваются – центральные комитеты СД и СР партий рекомендовали агитаторам ругать помещиков и фабрикантов, но обходить закон о Царе – революцию можно было провести только под патриотическим соусом. Он был найден.

Кто начал революцию? Принципиально её начал патриарх Никон: первой инъекцией иностранной схоластики в русскую жизнь. Его поддержал правящий слой, жаждавший привилегий по шляхетскому образцу. В 1914–1917 годах самое страшное изобретение революции сделала петербургская аристократия – распутинскую легенду. Напомню: он был единственным, кто поддержал жизнь Наследника престола, который был болен гемофилией. Против гемофилии медицина бессильна. Распутин лечил гипнозом. Это была его единственная функция – никакой политической роли он не играл. При рождении и конце этой легенды я присутствовал сам. Родилась она в аристократических салонах – русская аристократия русской монархии не любила – и наоборот. Эмигрантская литература подтверждила это расхождение. Военный историк Керсновский писал: «Сплетня о царице – любовнице Распутина родилась в «великосветских салонах». За эту сплетню милюковцы ухватились руками и зубами: это было именно то, чего не хватало. «Проклятое самодержавие» на массы не действовало никак. Но царица – изменница и шпионка, и любовница пьяного мужика. И Царь, который это видит и терпит. И армия, которая за это платит кровью?

Санкт-Петербург как истерическая баба. Трибуна Государственной Думы стала тем же, чем для товарища Молотова служит трибуна всех конференций: не для организации мира, а для разжигания революции. Милюков гремел: «Что это – глупость или измена?» Военная цензура запрещала публикацию его речей – они в миллионах оттисков расходились по стране. Я не думаю, чтобы они действовали на всю страну, но на Петербург они действовали. Возьмите в руки Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Там сказано: «Инородческое население живёт около столицы, окружая её плотным кольцом и достигая 90 % общего числа населения. По переписи 1891 года – 85% указали русский язык в качестве НЕ родного языка».

Но даже Санкт-Петербург – город с тремя именами, чужой город на чужом болоте был только одним из симптомов. Уже в Смутное время семибоярщина советовала полякам вырвать царский престол из Москвы и унести его подальше. Этот проект реализовали при Петре – вариант европейского разгрома русской государственной традиции. Страна в истерике не билась, но в Петербурге была истерика. В марте 1917 года толпы шатались по городу («с красным знаменем вперёд – обалделый прёт народ») и орали «ура» – своим собственным виселицам, голоду, подвалам и чрезвычайкам.

Классической формой русского народного представительства были Соборы, то есть деловое представительство, а не партийное. До м-ра Эттли ни тори, ни виги, ни консерваторы, ни либералы не имели программ. Не имеют их республиканцы и демократы в США. Не имели программ и русские Соборы. В первую же Государственную Думу хлынули десятки партий и революционных программ. Дума пришла и положила ноги на стол. Её разогнали без всякого ущерба. Но не было использовано предостережение нашего единственного теоретика монархии — Льва Тихомирова. Он писал, что в положении о Государственной Думе «национальная и социальная идеи отсутствуют» – нет органической связи с жизнью страны. После манифеста 1861 года Ю. Самарин писал: «Народной конституции у нас пока быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, есть ложь и обман». Так наша Дума и оказалась: ложью и обманом.

Монархия без народного представительства работать не может. Это понимали Алексей Михайлович и Николай Александрович. Но Николай Александрович поддался теориям государственного права и допустил западноевропейский парламентаризм, который и у себя на родине продемонстрировал полную неспособность наладить нормальный государственный быт. Лев Тихомиров предлагал народное представительство по старомосковскому образцу: церковь, земство, купечество, наука, профессиональные союзы, кооперация промысла и прочее. Вместо этого мы получили монопольное представительство интеллигенции, оторванной от народа, «беспочвенной», книжной, философской и революционной. В Государственную Думу первого созыва попали наследники «Бесов» и Нечаева, сотоварищи Азефа и Савинкова, поклонники Гегеля и Маркса. Никому из них до реальной России не было дела. Они были наполнены программами, теориями, утопиями и галлюцинациями – и больше всего жаждали власти. Сегодняшнее НКВД точно воспроизводит на практике теоретическое построение Михайловского и Лаврова – художественно отражённое в «Бесах». Я знаю личный состав НКВД. Только окончательный идиот предполагает, что у этих расстрельщиков есть какая бы то ни было «идея».

От всего этого нас пытался защищать Николай Второй. Ему не удалось. Он наделал много ошибок. Сейчас они кажутся очевидными – тогда они очевидными не казались. Но история возложила на Николая Второго задачу сверхчеловеческой трудности: нужно было бороться и с остатками дворянских привилегий, и почти со всей интеллигенцией. Имея в тылу интендантов и интеллигентов, нужно было бороться и с Японией, и с Германией. И между «царём и народом» существовала только моральная связь. Даже Церковь, подорванная реформами Никона и синодом Петра, давно растеряла свой морально-общественный авторитет, потеряла свой собственный голос. Сейчас она служит панихиды, тогда она не шевельнула ни пальцем. Никто не шевельнул. Так был убит первый человек России. За Ним последовали и вторые, и десятые: миллионов пятьдесят. Но и это ещё не конец…

Проблема русской монархии и Николая Второго – вовсе не проблема «реформы правления». Для России это вопрос о «быть или не быть». Всё своё, что Россия пыталась дать миру и самой себе – всё, на чём строилась наша история и наша национальная личность, было основано не на принципе насилия или выгоды, а на моральных исходных точках. Отказ от них – это отказ от самого себя. Отказ от монархии — это отказ от тысячи лет нашей истории».

Русская история, в сущности, очень проста. На протяжении одиннадцати веков мы можем установить такую связь явлений:

1) Чем было больше «самодержавия», тем больше росла и крепла страна.
2) Чем меньше было «самодержавия», тем стране было хуже. Ликвидация самодержавия всегда влекла за собою катастрофу.
3) Расцвет Киевский Руси закончился её «удельным» разделом, то есть ликвидацией самодержавной власти – Киевскую Русь кочевники смели с лица Земли.
4) После смерти Всеволода Большое Гнездо самодержавие никнет опять и Россия попадает под татарский разгром.
5) Прекращение династии Грозного вызывает Смутное время.
6) Период безвластных императриц организует дворянское крепостное право.
7) Свержение Николая Второго вызывает рождение колхозного крепостного права.

В течение одиннадцати веков лозунг «Долой самодержавие!» был реализован пять раз. И ни одного разу дело не обошлось без катастрофы.

Французский политический мыслитель Токвиль писал: «Нет худших врагов прогресса, чем «профессиональные прогрессисты» – люди, которые думают, что миру ничего больше не требуется, как радикальное проведение их специальных программ». Русская интеллигенция и состояла из «профессиональных прогрессистов». У каждого была «специальная программа», и каждый был убежден в том, что миру ничего больше не требуется. На путях к реализации этих программ стояла традиция, воплощенная в Царе. Русская профессионально прогрессивная интеллигенция ненавидела Царя лютой ненавистью: именно он преграждал путь к невыразимому блаженству военных поселений, фаланстеров, коммун и колхозов. Верхи русской культуры к этой интеллигенции никакого отношения не имели. От Пушкина до Толстого, от Ломоносова до Менделеева – эти верхи были религиозны, консервативны и монархичны. Среди людей искусства были отклонения – вроде толстовского Николая Палкина. Среди людей науки даже и отклонений не было. Но эти верхи «политикой не занимались» – политика была в руках профессиональных прогрессистов, революционеров, нечаевых, савинковых, милюковых и азефов. Профессионалы давали тон. Я хорошо знаю быт дореволюционной сельской интеллигенции. Она жила плотно и сытно. Всем своим нутром она тянулась к Церкви и к Царю. Все «Русские Богатства» настраивали её против Церкви и Царя. Так шаталось сознание низовой интеллигенции. Так оно было разорвано на две части: в одной был здоровый национальный и нравственный инстинкт, в другую толпами ломились властители дум. И люди не знали, что почать: «ложиться спать или вставать». Подымать агротехнику и подрывать возможности «чёрного передела» или агитировать за чёрный передел и тормозить агротехнику. Так оно и шло, через пень колоду.

Низовая интеллигенция была искренняя. Властители дум были почти сплошной сволочью. Они делали то же, что в эмиграции делали профессора Милюков и Одинец: звали молодёжь на каторжные работы и сами пожинали гонорары. Молодёжь бросала бомбы или возвращалась в СССР, и её «жертвы» властители дум записывали на свой счёт. Никого из них не повесили, и почти никто не попал даже на каторгу. Что же касается ссылки, то она играла ту же роль, как развод для киноартистки: реклама, тираж и гонорары.

Известные представления всасываются с молоком всех философских ослиц. Они становятся частью умственного и эмоционального багажа: «Старый режим», «тюрьма народов», «кровавое самодержавие», «отсталая царская Россия» – эта потёртая мелкая и фальшивая монета котируется на интеллигентском рынке и сейчас. «Да, так плохо, как при Сталине, не было и при старом режиме, но зачем возвращаться к «старому режиму». Попробуем новый». Какой новый? А какой-нибудь. По Иванову, Петрову, Степову. По Бердяеву, Шестову, Сартру. Или по Бухарину, Левицкому. Или по Махно, Григорьеву, Улялаеву. Только не по живому опыту одиннадцати веков.

В наших русских условиях на страже настоящего прогресса стояла только монархия. Она защищала Россию от таких прогрессивных людей, как Батый и Наполеон, и от таких философских рабовладельцев, каким был вольтерианский помещик или марксистский чекист. И в те периоды, когда монархия слабела, для России наступала катастрофа.

Это — очевидный исторический факт. Носители прогрессизма делали и будут делать всё, чтобы эту очевидность замазать или извратить. И у всякого из них будет своя «специальная программа», рождённая в схоластической реторте, как был рождён гётевский Гомункулус. И у всякого будет своя специальная галлюцинация. Иногда – и по нескольку галлюцинаций…

Николай Второй – средний искренний человек; «со средними способностями», верно и честно – до гробовой доски – или до Ипатьевского подвала делал для России всё, что Он умел, что Он мог. Никто иной не сумел и не смог сделать больше. Его «убрали». Для России никто не сделал больше, чем сделали её цари. Но и для всего мира никто не сделал больше, чем сделали они. Николая Первого звали жандармом, и Александра Третьего назвали «Миротворцем». Все они – от Александра Первого до Николая Второго – честно хотели мира и для мира сделали больше, чем кто бы то ни было другой. Совершенного мира не было и при них, но без них мира стало намного меньше. И их ненавидели все, кто в грядущей «эпохе войн и революций» видел материализацию своих философских призраков. С их памятью будут бороться те, кто строит новые призраки и на этих новых призраках планирует строить свою власть. Все, кто против монархии — сторонники своей власти во имя своего призрака. Может быть, с нас всех всего этого уже хватит?

Проблема Николая Второго, как и проблема русской монархии — моральная проблема. Это не вопрос о «форме правления», «конституции», «реакции», «прогрессе» и таких вещах. Это вопрос о сущности России. О нашем с вами духовном «я».

Что может предложить Россия миру? Самую современную систему канализации? В этом мы никогда не сможем конкурировать с немцами. Самую совершенную систему накопления долларов? Мы в этом никогда не сможем конкурировать с американцами. Самую лучшую систему торговли с людоедами? Мы в этом никогда не сможем конкурировать с англичанами. Мы всегда будем отставать в канализации, в долларах и в людоедах потому, что канализация, доллары и людоеды интересуют нас меньше, чем немцев, американцев и англичан. «Не имей сто рублей, но имей сто друзей». Нас главным образом интересуют человеческие отношения. Человеческих отношений в России было больше, чем где бы то ни было. Наша Империя отличается от иных именно тем, что от времени колонизации волжского междуречья до 1917 года в этой империи не было завоёванных народов. В этой «тюрьме народов» министрами были и поляки (гр. Чарторийский), и грек (Каподистрия), и армяне (Лорис-Меликов), и на бакинской нефти делали деньги Манташевы и Гукасовы, а не Ивановы и Петровы. Во времена, когда за скальп индейца в Техасе платили по пять долларов, русское правительство охраняло тунгусов и якутов от скупщиков, водки, сифилиса, падения цен на пушнину и от периодических кризисов в кедровом и пушном промысле. Была «завоевана» Финляндия. С Финляндией получился фокус, какого никогда с сотворения мира не было: граждане этой «окраины» пользовались всеми правами русского гражданства на территории Империи, а остальные граждане остальной Империи не пользовались всеми правами в Финляндии. Если вы хотите сравнивать быт тюрьмы и быт свободы, то сравните историю Финляндии с историей Ирландии.

Сейчас об этом люди предпочитают не вспоминать. Ибо каждое воспоминание о русской государственной традиции автоматически обрушивает всю сумму наук. Если вы признаете, что в самых тяжёлых исторических условиях в истории государственного строительства, была выработана самая человечная государственность в мировой истории, то тогда вашу философскую лавочку вам придётся закрыть. Тогда придётся сказать, что не Николаю Второму нужно было учиться у Гегеля, а Гегелям нужно было учиться у Николая Второго. Этого не может признать никакой приватдоцент. Ибо что же он будет жрать без Гегеля? И чем будет он соблазнять своё шашлычное стадо?

В течение одиннадцати веков строилось здание «диктатуры совести». Люди, которые это здание возглавляли, были бóльшими рабами этой совести, чем кто бы то ни было из нас. Они несли большие потери, чем пехота в первой мировой войне: из шести царей – от Павла I до Николая II – половина погибла на посту: Павел I, Александр III и Николай II. И они были убиты вовсе не за реакцию, сумасшествие, проигрыш войны и прочее: они были убиты за русское крестьянство. Павел начал его освобождение, Александр – кончил, и Николай ликвидировал последние остатки неравноправия. Павла объявили сумасшедшим. В моей книге я привожу все его законодательные мероприятия, среди них нет ни одного неразумного, ни одного реакционного, ни одного, под которым мы и сейчас не подписались бы обеими руками. Но его сделали сумасшедшим, как Александра Второго реакционером и Николая Второго – пьяницей и дураком. Это было необходимо для вящей славы науки. И НКВД.

Русский царизм был государственным строем, какой никогда и нигде в мировой истории не повторялся. В этом строе была политически оформлена чисто религиозная мысль. «Диктатура совести», как и совесть вообще, не может быть выражена в юридических формулировках, совесть — религиозное явление. Одна из неувязок русских гуманитарных наук заключается в том, что моральные религиозные основы русского государственного строительства эта «наука» пыталась уложить в термины европейской государственной юриспруденции. И с точки зрения государственного права в истории Московской Руси и даже петербургской империи ничего нельзя было понять – русская наука ничего и не поняла. В «возлюби ближнего своего, как самого себя» места для юриспруденции нет. А именно на этой православной тенденции и строилась русская государственность. Как можно втиснуть любовь в параграфы какого бы то ни было договора?

Я принадлежу к числу странных русских людей, отношение которых к русской монархии выражается ненаучным термином: любовь. Таких же чудаков на русской земле было ещё миллионов полтораста. Полтораста миллионов есть их и сейчас. Мы были самыми бедными людьми Европы и в то же время мы были самыми сильными людьми мира и самым сильным народом истории. Мы были бедны потому, что нас раз в сто лет жгли дотла, и мы были сильны потому, что моральные соображения у нас всегда перевешивали всякие иные.

Русский Царь был «властителем» над ста восемьюдесятью миллионами «подданных». Юридически это будет верно, психологически это будет совершеннейшим вздором. Русский Царь был единственным в России человеком, который не имел свободы совести, ибо он не мог не быть православным, не имел свободы слова, ибо всякое его слово «делало историю», и не имел даже свободы передвижения, ибо он был русским Царём.

Николай Второй был, вероятно, самым богатым человеком в мире. Ему «принадлежал» весь Алтай. У него был цивильный лист в 30 миллионов рублей в год: революционная пропаганда тыкала в нос «массам» этот цивильный лист. И не говорила, что за счёт этих тридцати миллионов существовали императорские театры – с входными ценами в 17 копеек – лучшие театры мира, что из этих тридцати миллионов орошались пустыни, делались опыты по культуре чая, бамбука, мандаринов и прочего, что на эти деньги выплачивались пенсии таким друзьям русской монархии, как семья Льва Толстого. И когда русская династия очутилась в эмиграции, то у русской династии не оказалось ни копейки, никаких текущих счетов в иностранных банках. Другие династии о чёрном дне позаботились…

Пока что мы переживаем судьбу нашей монархии: погибла она – гибнем и мы. Страшное убийство Царской Семьи было только введением в тридцатилетнюю работу ВЧК – ОГПУ – НКВД. Я не склонен к мистике; но эта тридцатилетняя работа – не является ли она возмездием за нашу измену нашей монархии, нашей Родине, нашему национальному «я». Платим, впрочем, не мы одни: весь мир тонет в грязи и в свинстве, какие при наличии русской монархии были бы немыслимы вовсе, как немыслима была бы и Вторая мировая война.

Многие из читателей скажут мне: всё это, может быть, и правильно, но какой от этого толк? Какие шансы на восстановление монархии в России? Приблизительно сто процентов.

…Самый широкий довод против монархии такой: «А с какой стати я, Иванов, стану подчиняться Николаю Второму?» Иванов забывает, что, живя в государстве, он всё равно кому-то подчиняется. Забывает и ещё об одном: он подчиняется не Николаю Второму, а тому принципу, который в Николае Втором персонифицирован и которому Николай Второй подчинен ещё больше, чем Иванов. Царь — первый слуга монархии, и это очень тяжкая служба; 50% потерь за 116 лет! Нигде в мире, кроме России, такой службы не было, и нигде в мире, кроме России, люди не старались отказаться от бремени Мономахова Венца. Обычно это было технически невозможно. Но когда появлялась лазейка – Николай Павлович усердно присягал Константину Павловичу, а Константин Павлович усердно присягал Николаю Павловичу. Можете ли вы себе представить такое же соревнование между Троцким и Сталиным?

Республиканская форма правления у нас невозможна. Для неё не было почвы в 1917 году, когда ещё оставались земское и городское самоуправление, Церковь, буржуазия и прочее. Что останется для неё в 195x году? Атомизированная масса, которая если не пойдёт за «веру, царя и отечество», то неизбежно влипнет в новый тоталитарный режим, потому что единственным сырьём для «организации» в России окажутся остатки коммунистической партии и советской бюрократии. Если не будет монархии, то к власти придут они. Они назовут себя «советской интеллигенцией». Они будут «советской бюрократией». И всеми силами постараются воссоздать режим, который лучше всего пристроит бюрократию, то есть тоталитарный режим. Настоящая угроза будущему России, если исключить внешние опасности, заключается в последышах ВКП(б), которые под «национальными» и «демократическими» восклицательными знаками продолжат нынешнюю традицию ВКП(б)…

Русское «самодержавие» было «куполом», под которым уживались республиканская форма правления в Финляндии и абсолютистская форма правления в Бухаре. Мирно потрясали кулаками перед носом друг у друга монархисты вроде Пуришкевича и социалисты вроде Ленина: пускать в ход эти кулаки монархия не позволяла. При монархии было хозяйство капиталистическое, но при той же монархии у нас был такой процент социалистического хозяйства, какого не было нигде в мире.

Русский банк всегда был государственным. Обучение у нас при Николае Втором было фактически бесплатным. Такого государственного хозяйства, как при Николае Втором и в Его время, ни у кого в мире не было, да, вероятно, нет и сейчас: были казённые заводы, казённые имения, огромное земское хозяйство, артели, кооперация, церковные поместья, которые стояли на высокой технической ступени, и «удельные имения», которые играли роль лабораторий для всего русского сельского хозяйства.

Я призываю людей следовать лозунгу: «Волим под Царя московского православного», ибо это единственно реальная, веками проверенная гарантия того, что мы и дальше не будем катиться – почти по Горькому: всё вперед – и ниже, как мы фактически катимся уже тридцать лет. Никакой иной гарантии нет. Все нынешние обещания стоят столько же, сколько нам уже обошлись все предшествующие. Давно забытый Автор сказал нам: «Берегитесь волков в овечьих шкурах – по делам их узнаете их». Сравните то, что нам обещали овечьи шкуры и сто, и пятьдесят, и тридцать, и десять лет тому назад – со всем тем, что сейчас реализовано и во Франции, и в России, и в Германии. Не верьте никаким обещаниям. Не стройте никаких галлюцинаций. Не слушайте никаких философов ни с какими писаными торбами: в этих торбах ничего, кроме спирохетов нет.

И.Л. Солоневич