«Народная монархия» №5.3. Военная реформа, птенцы Петра.

ВОЕННАЯ РЕФОРМА

От полководческой фальшивки недалеко ушла и фальшивка петровской военной реформы. Реорганизацию армии — переход от милиционной системы к регулярной — начал ещё Грозный. Этот переход диктовался всем международным положением Москвы. Милиционные армии, пригодные для оборонительных войн, мало приспособлены для наступательных. Москва закончила свои оборонительные операции и переходила к наступательным — против Польши, Ливонии, Швеции и Турции. Московскую армию необходимо было реорганизовать. Не потому, что она была плоха, а потому, что перед ней история поставила иные задачи.

На путь этой реорганизации стал уже Грозный. За несколько лет до воцарения Петра, в 1681 году, из 164 тысяч московской армии — 89 тысяч превратили в регулярную постоянную армию. «Реформа» проводилась и без Петра. При Петре её снизили и искалечили.

К концу Северной войны Пётр придумал план расквартирования армии по стране и содержания её за счёт местного населения. Для этого надо было это население учесть. Указ о переписи был изложен «обычным торопливым и небрежным лаконизмом законодательного языка Петра» (Ключевский). «Столь же неясно указ предписывал порядок своего исполнения, стращая исполнителей конфискацией, жестоким государевым гневом, разорением и даже смертной казнью — обычными украшениями законодательства Петра». «Было предписано заковать в железо работников переписи и держать в кандалах губернаторов. Пороли нещадно, вешали».

Не будем строги к губернаторам: Пётр писал свои указы таким тарабарским языком, так путано и бестолково, что не всегда и сенат понимал, чего хочет Великий Преобразователь и за что он собирается казнить и миловать. Но сенат толковал петровские указы так, как ему было угодно. Проверял — гвардейский унтер офицер, а тот ни в указах, ни в стиле не понимал ничего. Но каково было провинциальным служилым людям, получавшим петровские приказы? Кто бы в Казани и Симбирске догадался бы, что значит «Анштальт»? Словарей иностранных языков не существовало, а ошибки выписывались на живом теле администрации. Пётр нанизывал в свой тарабарский язык огромное количество иностранных слов. Представьте себе положение симбирского воеводы или губернатора: человек получает приказ, из которого понятно только одно: будут пороть, пытать и вешать. А за что и в каком случае — неизвестно. Эта тарабарщина — обычный стиль петровского законодательства. Закон о единонаследии «плохо обработан, не предвидит много случаев, даёт неясные определения, допускающие противоречивые толкования». Пункт первый указа запрещает продажу недвижимостей, а пункт 12-й разрешает её «по нужде» — кто же продаёт, как не «по нужде»? Из петровского законодательства получался сплошной кабак не лучше советского.

Армия кое-как расквартировалась по крестьянским дворам. Потом приказали строить полковые «слободы». Строили спешно, отрывая крестьян от их работ, обложили крестьян единовременным сбором. Потом постройку отсрочили на четыре года, но «нигде работы не закончили, и свезённый крестьянами огромный материал пропал» (тот же Ключевский с его «хозяйственным чутьём Петра»). Армия как-то расселилась, и ей приказали и воров ловить, и недоимки выколачивать, и за законностью наблюдать и самой заботиться о своём пропитании, дабы «добрый анштальт внесть»…

«Долго помнили плательщики этот добрый анштальт» — говорит Ключевский… «Шесть месяцев в году деревни и сёла жили в паническом ужасе от вооружённых сборщиков… среди взысканий и экзекуций… Не ручаюсь, хуже ли вели себя в завоёванной России татарские баскаки времён Батыя… Победоносная полтавская армия под конец превратилась в 126 разнузданных полицейских команд, разбросанных по десяти губерниям среди запуганного населения».

В этой спешке, жестокости и бездарности — весь Пётр. Военное законодательство с его батыевым разгромом сельской Руси не лучше Нарвы и Прута, и «всепьяннейшего собора», и внешней политики… Резюме Ключевского внешной политики Петра:

«У Петра зародилась спорт — вмешиваться в дела Германии. Разбрасывая своих племянниц по разным углам немецкого мира, Пётр втягивается в придворные дрязги и мелкие династические интересы огромной феодальной паутины. Пётр впутался в раздор своего мекленбургского племянника с его дворянством, а оно через своих собратьев поссорило Петра с его союзниками, которые прямо оскорбляли его. Германские отношения перевернули всю внешнюю политику Петра, сделали его друзей врагами и не сделали врагов друзьями. Пётр бросался из стороны в сторону, едва не впутался в замысел свержения ганноверского курфюрста с английского престола и восстановления Стюартов. Когда эта фантастическая затея вскрылась, Пётр поехал во Францию предлагать свою дочь Елизавету в невесты малолетнему королю Людовику XV… Главная задача Петра после Полтавы — вынудить мир у Швеции, разменялась на саксонские, мекленбургские и датские пустяки, продлившие томительную войну ещё на 12 лет… Кончилось это тем, что Петру пришлось согласиться на мир с Карлом XII, обязавшись помогать ему в возврате шведских владений в Германии, отнятию которых он сам больше других содействовал, и согнать с польского престола своего друга Августа, которого он так долго поддерживал…»

Здесь не пахнет не только гениальностью, но даже и здравым смыслом. С железной настойчивостью Пётр делал глупости где и как это только возможно. И почти все они остались не бесследными в дальнейшей русской истории.

Пётр открыл моду вмешиваться во всякие европейские пустяки. Сколько нам стоило это вмешательство? Мы влезли в семилетию войну, мы спасали Пруссию от Австрии и Австрию от Венгрии, Италию — от Наполеона, и мы создали современную нам Германию — для создания этой Германии больше всего было пролито именно русской крови. Для наших правящих кругов, которые перероднились с западноевропейскими феодалами и философией, интересы «Генуи и Лукки», как для Анны Шерер на первой странице «Войны и Мира», были ближе и понятнее интересов тульского или киевского мужика. Души людей послепетровского слоя «принадлежали короне французской» — мужики же служили только для пропитания «плоти».

ПТЕНЦЫ

Умный организатор подбирает себе умных сотрудников и старается обеспечить их «верность». Каких же сотрудников подобрал себе Пётр? Предоставим оценку Ключевскому:

«Князь Меньшиков — отважный мастер брать, красть и лгать… Граф Апраксин — самый сухопутный генерал-адмирал, который ничего не смыслил в мореходных делах, затаённый противник преобразований. Граф Остерман — дипломат с лакейскими ухватками, робкая и предательская каверзная душа… Неистовый Ягужинский годился в трагики странствующей драматической труппы и угодил в генерал-прокуроры сената…»

О многих «птенцах» Ключевский молчит. Де Круа командовал первой петровской армией — не последняя спица в колеснице. Зотов учил грамоте Петра и спился окончательно. Лефорт — главный поставщик петровских удовольствий. Обер-фискалу Нестерову отрубили голову за взятки, но эта казнь была случайностью — крали все. Крали в невиданных ни до, ни после размерах и масштабах. Алексашка Меньшиков последние 15 лет своей жизни провёл под судом за систематическое воровство, известное Петру.

Ключевский формулирует действия птенцов после смерти Петра: «Они начали дурачиться над Россией тотчас после смерти преобразователя, возненавидели друг друга и принялись торговать Россией, как своей добычей». «Под высоким покровительством Сената казнокрадство и взяточничество достигли размеров небывалых раньше».

Во что обошлись России эта торговля и это воровство? Этим вопросом не занимался ни один историк. «Птенцы, товарищи и сыны» прятали ворованное в заграничные банки. Алексашка Меньшиков перевёл в английские банки около пяти миллионов рублей. Весь государственный бюджет России в начале царствования Петра равнялся полутора миллионам, в середине — трём миллионам и к концу — около десяти. Сумма, которую украл и спрятал за границей Меньшиков, равнялась годовому бюджету всей Империи Российской.

За Меньшиковым следовали и другие. В начале Северной войны понадобился указ, запрещавший деньги «в землю хоронить» — не всем был доступен английский банк. Сколько капиталов исчезло из русского народно-хозяйственного оборота, сколько погибло в земле и сколько их было использовано иностранцами для обогащения голландских, английских и прочих компаний? Из мужика нещадно выколачивали всё, что только можно, с него драли семь и больше шкур. Какой-то процент шёл на дело. Масса средств пропала зря — гнили дубовые брёвна, полковые слободы, конская сбруя, корабли и Бог знает, что ещё. Значительный процент утекал в заграничные банки. Заграничные банки на шкуре, содранной с русского мужика, строили мировой капитализм, который товарищ Сталин пытался ликвидировать с помощью той же шкуры, содранной с того же русского мужика.

Если только Меньшиков уворовал сумму, равную государственному бюджету, то мы вправе предполагать, что остальные воры только в меньшиковское время перевели заграницу сумму, равную ещё двум государственным бюджетам. А это по довоенным масштабам равнялось миллиардам десяти золотых рублей. На такую сумму действительно можно было «построить капитализм». Русского мужика, по существу, ограбили во имя европейских капиталистов.

Наши историки прозевали обязательное участие петровских птенцов в беспробудном пьянстве. Оно началось ещё в Кокуе. Там, по словам князя Куракина, было «дебошество и пьянство такое великое, что невозможно и написать, что, по три дня запершись в дома, бывали так пьяны, что многим случалось оттого и умирать».

Это было в начале царствования, то же было и в конце. За полгода до смерти Петра, саксонский посланник Лефорт писал: «Не могу понять этого государства. Царь шестой день не выходит из комнаты и очень нездоров от кутежа по случаю закладки церкви, которая была освящена тремя тысячами бутылок вина. Уже близко маскарады, и здесь ни о чём другом не говорят, как об удовольствиях».

Между Кокуем и смертным одром пьянство шло практически непрерывное. Французы, наблюдавшие Петра в Париже, были искренне изумлены: когда же эти люди работают?… Пётр вообще не работал: он суетился. За вечными разъездами и пьянством для работы у него технически не было времени.

Кроме пьянства, Пётр своеобразно обращался даже с «товарищами сынами»: старик князь Головин терпеть не мог салат и уксус. Пётр заставлял гвардейцев держать старика за руки и ноги и собственноручно напихивал ему в рот салат, пока из носа и рта не начинала литься кровь. Великий предшественник Ярославского-Губельмана занимался антирелигиозными развлечениями, нам уже известными.

Что стал бы делать порядочный человек в петровском окружении? Средний москвич Бога боялся, церковь уважал и креста из неприличных подобий целовать не стал бы.

В Москве были приличные люди. Ключевский писал о Ртищеве, Ордыне-Нащокине, В. Головине — людях высоких религиозности и патриотизма, о людях культурных и образованных. Ртищев, ближайший друг царя Алексея, почти святой человек, паче всего заботился о мире и справедливости в Москве. Головин за время правления царицы Софьи построил в Москве больше трёх тысяч каменных домов, Невиль называет его «великим умом и любимым ото всех». Блестящий дипломат Ордын-Нащокин был настолько корректным, что отказался нарушить подписанный им Андрусовский договор. Что стали бы делать эти люди в петровском гнезде? Они были там невозможны. Как невозможным оказался победитель шведов — Шереметьев. Шлиппенбах, которого Шереметьев разбил три раза, перешёл в русское подданство, получил генеральский чин и баронский титул и исполнял ответственные поручения Петра. А Шереметьев умер в забвении и немилости и время от времени тщетно молил Петра исполнить его бытовые просьбы. И письма Шереметьева оставались без ответа.

Около Петра подбиралась совершеннейшая сволочь, и другой подбор был невозможен. Порядочности, честности и приличию при Петре места не было. Целовать кощунственный крест мог только тот из вчерашних москвичей, у которого Бога и совести в заводе не было. Никакой порядочный москвич не пошёл бы с женой, невестой или дочерью в петровский публичный дом, где её насильно будут накачивать сивухой, а то и сифилисом снабдят. Пётр шарахался от всего порядочного в России, и всё порядочное в России шарахалось от него.

Вот и получилась группа птенцов, товарищей и сынов, которые на другой же день после смерти своего великого собутыльника принялись «торговать Россией, как своей добычей». Что можно было ожидать иное?

Всякая революция — в том числе и петровская — всегда строится на отбросах. Судьба этих отбросов одинакова. Во французской Робеспьер перерезал всех и сам был зарезан, а в русской Сталин вырезал всех. В петровской всех перерезал Меньшиков — «птенцы, товарищи и сыны» гибли на плахе — но и сам Меньшиков помер в березовской ссылке.

Но пока они не вырезали друг друга, Россией правили они. Вероятно, даже не Пётр. Пётр писал невразумительные и бестолковые приказы и исчезал заграницу то лечиться, то племянниц замуж выдавать, то союзы заключать. В промежутках он мелькал от Азова до Архангельска, рвал зубы, выделывал табакерки, фабриковал столярную ерунду, был шкипером, бомбардиром: «То академик, то герой, то мореплаватель, то плотник». Но работа была не та, которой должен был заниматься царь и которая была нужна России. Лучше Пётр купил бы себе миллион новых сапог, а не вырубал зря миллионы десятин дубового леса, и лучше познавал бы он «народную жизнь», а не вытаскивал зубы и выпиливал табакерки. Мозолистые руки так же плохо аттестуют царя, как и хирурга.

Для государственной работы за всеми этими метаниями, ремёслами, пьянством и лечением не могло быть времени. Пётр предоставлял судьбы страны в распоряжение выдвиженческого сената. Сенаторское чутьё было направлено в места, где плохо лежали деньги…

Рядом с сенатом — Преображенский приказ. Гвардия штыками поддерживала власть выдвиженцев. Она была «опорой власти». Сенат и приказ зависели от гвардии, недаром над сенатом поставили гвардейский контроль. Таких административных отношений, кроме ещё как в Советской России, не было нигде. О роли гвардейских унтер-выдвиженцев наши историки вовсе не говорили.

Сталин вырезал ленинских апостолов, сделал ставку на сволочь и на отбросы — на людей, которые «выдвинулись» только благодаря поддержке Сталина. Они зависят от Сталина, и Сталин зависит от них. Погиб Сталин — погибли и они. Они оставят Сталина — и Сталина зарежет первый же попавшийся конкурент. Отсюда происходит их обоюдная преданность «до гроба». Отсюда же и универсальность задач, которые возлагались на петровских и сталинских выдвиженцев. Вопрос шёл не о «пользе дела», а об охране «завоеваний революции». Отряды по раскулачиванию немногим отличаются от 126 полков, которые Ключевский сравнивает с Батыевым нашествием. Гвардейские офицеры, которые контролируют воевод и губернаторов, заковывают их в железо и сажают в колодки — почти ничем не отличаются от ГПУ, которое везде вынюхивает саботаж и вредительство и сажает администраторов в концлагерь. На этом слое держался Пётр, и этот слой пришёл после смерти Петра к почти неограниченной власти над Россией. Покровский говорит: «Пётр не успел закрыть глаза, как гвардия уже была хозяйкой положения и не только в императорском дворце!» Большая Советская Энциклопедия выражается ещё проще: «Петербургская гвардейская казарма явилась преемницей московского земского собора».

Гвардейская казарма явилась преемницей не только собора, но и царской власти: от Петра до Александра Первого включительно самодержавной монархии у нас не было, её заменяла гвардейская казарма. Не очень прав и Тихомиров, когда он говорил, что «монархия уцелела только благодаря народу». На эти сто лет в России самодержавной монархии не было вообще: нелепо было бы считать самодержицами Екатерину, Елизавету, Анну и прочих, которые вынуждены были делать то, что им приказывает гвардия.

Исчез основной смысл русского самодержавия — единоличная власть, не подчинённая никакому классу страны, ответственная только перед своей совестью.

Обычная точка зрения сводится к тому, что Пётр ликвидировал вотчинную традицию московской государственности и первый стал рассматривать царя не как собственника страны, а как слугу государства.

Первыми слугами государства считали себя и московские цари. И Василий, и Иваны, и Алексей говорили о царской ответственности перед Господом Богом. Градовский писал, что русский князь считался государём, но не владельцем земли, и что взгляд на князя, как на собственника земли, возник только в монгольский период. Однако уже Калита «всё считал не своей собственностью, а делом властелина, от Бога поставленного: люди свои уймати от лихого обычая». Грозный в письме к Адашеву прямо говорит о «людях, вручённых мне Богом». Ключевский говорит: «Государство тем и отличается от вотчины, что в нём воля вотчинника уступает государственному закону». Покровский говорит: «Как вотчиной, так и царским престолом в Москве нельзя было распоряжаться по своему усмотрению».

Манифесты 1714 и 1722 гг. (указ о единонаследии, который передал поместья помещикам, и указ о престолонаследии, который упразднил смысл монархии) Покровский объясняет так: «Петру было важно расширить предел отцовской власти, стесняющейся обычаями России». Историки упорно не замечают, что обычай — тоже закон, только неписаный. Соловьёв, Ключевский и прочие упорно не замечают факт того, что писаный закон 1722 года был писаным беззаконием, нарушавшим неписаный закон страны. Пётр отбрасывал государство к довотчинной системе — ибо даже распоряжение вотчинами в Москве было ограничено — закон же 1722 года устанавливал неограниченное право распоряжения российским престолом.

Правом этим Пётр воспользоваться не успел — воспользовался Меньшиков. Пётр не удосужился вставить имя престолонаследника. Историки объясняют эту оттяжку нерешительностью — никак не мог, де, решить, кого же именно ему указать в качестве наследника.

Пётр был болен и не мог не знать, что его жизнь висит на волоске и висит на волоске вопрос о будущем царе. Заботу о будущности престола Пётр оставил в руках Алексашки Меньшикова. Покровский даёт объяснение, которое я даю всему облику Петра: Пётр был трусом. «Боязнь смерти была так велика, что у него не хватало духу за это взяться, а у окружающих — напомнить ему об этом. Спохватились, когда Пётр был уже почти в агонии, но в каракулях, выведенных дрожащей рукой, смогли разобрать только два слова: "отдайте всё…"»

Я не знаю, что было бы, если Пётр успел бы написать имя законного наследника. У смертного одра Петра толпились люди, которые убили отца этого наследника. Для них Екатерина была единственным выходом и, по полному ничтожеству своему, наилучшей монархической вывеской, прикрывавшей диктатуру гвардии. Лишние секунды жизни и сознания Петра едва ли помогли бы сложившемуся благодаря его деятельности соотношению сил. Силой была гвардия, а не Россия. И во главе этой силы стояли Меньшиковы и Долгоруковы. Пётр всю свою жизнь разрушал российский порядок, и последних секунд его жизни было недостаточно для ликвидации многолетней работы разрушения.

Французский посланник докладывал своему правительству: «В течение болезни Пётр сильно упал духом, страшно боялся смерти… повелел молиться о себе в церквях разных религий и причащался три раза в течение одной недели»… Это та же «крепость духа», которую Пётр демонстрировал в Троицкой Лавре, у Нарвы, у Гродны и в Прутском походе. Эта крепость духа даже отдалённо не похожа на завещания московских князей и царей, которые с заботой и мужеством перед лицом смерти предвидели всё, что мог предвидеть москвич, который любил свою страну и боялся своего Бога. Пётр тоже испугался Бога, но только на самом краю могилы. Вспоминал ли он в эти часы о всепьяннейшем синоде?

И.Л. Солоневич