«Народная монархия» №5.4. Преобразования Петра Первого.

ПРЕОБРАЗОВАНИЯ

В нашей исторической литературе утвердилась мысль, что петровские преобразования были автоматическим и непредусмотренным следствием Северной войны. Ключевский признаёт, что «и до Петра начертана была цельная преобразовательная программа, которая во многом совпадала с реформой Петра, в ином шла дальше неё», и мельком констатирует, что «Пётр следовал указаниям своих предшественников, однако, не только не расширил, но ещё сузил их программу внешней политики».

Предшественники Петра не только «начертали» преобразовательную программу, но и осуществляли её. Армия уже реорганизовывалась, заводы и корабли строились, иностранные специалисты приглашались, русские купцы заводили представительства заграницей и даже вытесняли иностранных купцов с иностранных рынков, были театры, аптека и даже первая газета. Пётр не «начал реформу» и не «следовал указаниям предшественников» — он застал реформу на полном ходу. И он не только изменил её направление — он превратил реформу в революцию, а преобразование — в ломку. Она объясняется отвращением Петра ко всему русскому, которое он всосал в себя с млеком кокуйских попоек.

Кокуйская слобода многое объясняет в психологии Петра. Она объясняет то, что «в Петре вырастал правитель без правил, одухотворяющих и оправдывающих власть, без элементарных политических понятий и общественных сдержек». У Петра «недостаток суждения и нравственная неустойчивость… Казалось, что природа готовила в нём хорошего плотника, чем великого государя… До конца жизни своей он не мог понять ни исторической логики, ни народной жизни».

Московские цари воспитывались в Кремле, который давал и «правила, одухотворяющие и оправдывающие власть», и «политические понятия», на которых строилось московское государство, и представление о «народной жизни». Пётр ничего этого не имел — недостаток катастрофический для «великого государя». У Ключевского гениальность Петра совмещается с «правителем без правил», с политической безграмотностью, с недостатком суждения, нравственной неустойчивостью и неумением предвидеть последствий своих деяний. Откуда всё это появилось?

Вероятно, энергичный и подвижной мальчик попал в Кокуйскую атмосферу, где «общественных сдержек» не было, и «свихнулся». «Чин» московских дворцов, с их истовостью, тяжёлым обрядом и традицией был заменён публичными домами Кокуя, где вокруг юного царя увивались поставщики удовольствий. Кабак и публичный дом воспитывали Петра.

Они скрашивались техническими игрушками, до которых так охочи мальчики. Издалека Кремль угрожал дисциплиной. Кремль напоминал об «общественных сдержках», и всё поведение Петра по отношению к Кремлю напоминает гимназиста, который покинул надоевшие стены и сжигает свои учебники. Ненависть к Москве и ко всему, что с Москвой связано, проходит красной нитью сквозь всю эмоциональную историю Петра. Эту ненависть дал Кокуй, и Кокуй же указал дальнейшие пути. Дальнейшие пути вели на Запад, а Кокуй был его форпостом в Москве. Нет Бога, кроме Запада, а Кокуй пророк его. Именно от Кокуя технические реформы Москвы наполнились эмоциональным содержанием: Москву не стоило улучшать — Москву надо было послать ко всем чертям с её традициями, бородами, банями, Церковью, Кремлём и прочим. Историки недоумевают: зачем понадобилось столь хулиганское отношение к Церкви, зачем понадобилось бить кнутом за бороду и русское платье, зачем потребовалась борьба против бань? Политического смысла в этом нет. Это — хулиганский протест против моральной дисциплины, которой не хотел стеснять себя Пётр, против «общественных сдержек», которым Пётр противопоставил свою «нравственную неустойчивость».

«Нравственная неустойчивость» определила всю деятельность Петра. Такой «неустойчивости» не было даже у Грозного — тот всё-таки каялся. После случайного, «в состоянии запальчивости и раздражения», убийства своего сына Грозный чуть с ума не сошёл от горя. Пётр спокойно пел на панихиде замученного пытками и задушенного царевича Алексея, что указывает на полное отсутствие нравственных чувств. Москва о нравственных чувствах напоминала и если грешила сама, то знала, что грешила, и потом каялась. Пётр шёл по пути полного морального нигилизма, и всё его поведение по отношению к Церкви, к Руси и к Москве было таким же хулиганским протестом против общественного порядка, как и всякое хулиганство. Проглядев мотив хулиганства, историки проглядели исходный пункт петровских безобразий, из-за которых народ окрестил преобразователя Антихристом.

Кокуй дал направление «преобразованиям». Он оторвал их от их технических целей, от почвы, для которой Москва строилась, и повернул взор преобразователя на родину кокуйских дельцов, которые в трезвом и пьяном виде хвастались перед Петром: «Вот, де, у нас… не то, что в твоей неумытой Москве». На умытый — без бань — Запад и обратил свои взоры Пётр…

План преобразования, если можно говорить о плане, был взят с запада так, как если бы до Петра в России не существовало никакого общественного порядка, административного устройства и управительного аппарата.

Результаты губернской реформы Ключевский характеризует так: «Законодательство Петра не обнаружило ни обдуманной мысли, ни созидательной сметки. Всего меньше думали о благосостоянии населения… Губернских комиссаров, неповинных в денежных недосылках, били на правеже дважды в неделю… Губернская реформа опустошила или расстроила центральное приказное управление… Создалось государство из восьми обширных сатрапий, ничем не объединявшихся в столице, да и самой столицы не существовало: Москва перестала быть ею, Петербург ещё не успел стать».

Губернская реформа разрушила старый аппарат, но нового не создала. Наследием административной реформы жили преемники Петра: «Преобразовательные неудачи станут после Петра хроническим недугом нашей жизни. Правительственные ошибки превратятся в технические навыки, в дурные привычки последующих правителей — те и другие будут признаны священными заветами преобразователя» (Ключевский).

Финансовая реформа разорила страну. Преобразованный правительственный аппарат разворовывал две трети поступавших средств. Пётр же «понимал народную экономику по-своему: чем больше колотить овец, тем больше шерсти должно дать овечье стадо». Дошло до того, что в Москве уже не могли покупать соль — «многие ели без соли, цынжали и умирали». На обывателя и крестьянина «устроили генеральную облаву, и можно только недоумевать, откуда брались у крестьян деньги для таких платежей».

Леса Лифляндии и Эстляндии опустошили для стройки порта Ревеля, бросили миллионы брёвен, забросили и стройку. «Ценное дубьё для Балтийского флота — иное бревно ценилось в сто рублей — горами валялось по берегам Ладожского озера, потому что Пётр блуждал в это время по Германии, Дании и Франции, устрояя мекленбургские дела». Бросили «страшно дорогие» азовское и таганрогское сооружения, а в одном Таганроге погибли сотни тысяч рабочих. Бросили новую дорогу Петербург-Москва: положили 120 вёрст и бросили. В Нарве сгнило колоссальное количество конской сбруи. Были вырублены, брошены и сгнили леса Воронежской губернии, а Азовский флот сгнил или отдан туркам. После смерти Петра осталось 16.000 орудий — по одному орудию на десять человек армии — пропорция совершенно несуразная, пушки строили безо всякого расчёта. Тысячи «инспецов» торчали и получали деньги безо всякого толку, ибо то не было сырья, то не было рынка. Огромные деньги ушли на всяческие субсидии всяческим союзникам Петра.

Любимым детищем, детской игрушкой и барской затеей Петра был флот. После Петра мы иногда имели хорошие корабли, почти всегда имели прекрасных моряков, но никогда не имели приличного флота: флот нам не был нужен. В полезном нам размере он был нам не под силу — проблема четырёх морей. Флот уже не был нужен и к концу петровского царствования, если допустить, что он был нужен раньше. Швецию разбили на суше. Морские победы Петра носят такой же сухопутный характер, как носили победы Рима над Карфагеном. Римляне победили на море тогда, когда изобретением абордажных мостиков перенесли на море методы сухопутной войны. Шведский флот разбили русские галеры и русская пехота, шедшая на абордаж. Прибалтику завоёвала сухопутная армия. Карл Двенадцатый погиб, Швеция надорвалась и сошла с арены. Против кого нужен был нам Балтийский флот? Против Дании и Англии? С Данией мы не воевали, а Англия всё равно была не под силу. Единственная роль, которая могла бы принадлежать флоту и которую он сыграл в 1914-18 гг. — флот береговой обороны для предупреждения десантных операций противника. Швеция, Дания и Англия десантными операциями нам не угрожали, и послепетровский флот гнил по своей ненужности.

В эту ненужность были брошены чудовищные по тем временам суммы. Для флота строились парусинные, канатные, якорные и прочие фабрики, которые после Петра заглохли по ненадобности. Вся флотская затея была совершенно бесхозяйственной.

Самой кардинальной реформой Петра, о которой историки умалчивают, был указ 1714 г. о единонаследии. О том, что из «единонаследия» ничего не вышло, пишут все историки, но обходится стороной вопрос, что, благодаря этому указу, «огромный фонд поместных земель окончательно сделался собственностью дворянства».

По московскому законодательству поместьями владело государство, и дворянство владело поместьями потому, что оно за счёт поместных доходов несло государственную службу. Это была не собственность, а заработная плата. Академик Шмурло пишет: «Положение служилого человека в московском государстве определялось обязанностями, отнюдь не правами». После Петра у дворянства остаются только права. Петровский указ превратил государственные имения в частные и государственно-обязанных крестьян — в частную собственность. Дальнейшее законодательство времён порнократии зафиксировало это положение дел. Недаром дворянство именовало этот указ «изящнейшим благодеянием». «В результате область крепостного права значительно расширилась, и совершился целый переворот отрицательного свойства» (Ключевский).

Лев Тихомиров: «Пётр организовывал самоуправление на шведский лад и с полным презрением к своему родному не воспользовался общинным бытом, который давал все данные к самоуправлению… Бюрократизм и полное отстранение нации от присутствия в государственных делах делают из якобы "совершенных" петровских учреждений нечто в высшей степени регрессивное, стоящее по идее и вредным последствиям бесконечно ниже московских управительных учреждений».

«Учреждения Петра были фатальны для России и были бы ещё вреднее, если бы оказались технически хороши. К счастью в том виде, в каком их создал Пётр, они оказались неспособными к сильному действию».

Если учреждения оказались фатальными, то, очевидно, они были способными к «сильному действию», иначе бы фатальных результатов не последовало. Они действовали сильно благодаря тому, что были по пути нарождавшейся дворянской диктатуре. Но Тихомиров идёт и дальше:

«Монархия уцелела только благодаря народу, который продолжал считать законом не то, что приказал Пётр, а то, что было в умах и совести монархического сознания народа».

Если Пётр в числе прочего не разрушил и монархии, то только потому, что народ отгородился в своём сознании от приказов Петра и от его понимания русской монархии. О Церкви Тихомиров пишет:

«За первое десятилетие после учреждения Синода большая часть русских епископов побывала в тюрьмах, её расстригали, били кнутом и прочее. Турки, завоевав Константинополь, так не громили епископов и не относились так бесцеремонно к церковному имуществу».

Ключевский сравнивает поведение 126 полков с худшими временами Батыя. Тихомиров говорит, что греческой церкви при турках было лучше. Ключевский говорит, что «под покровительством сената казнокрадство и взяточничество достигли размеров никогда небывалых прежде». Тихомиров говорит, что «монархия уцелела только благодаря народу и вопреки Петру». Все историки перечисляют вопиющие примеры безалаберности, бесхозяйственности, беспощадности, великого разорения и скромных успехов. Ключевский заканчивает обзор петровских деяний:

«Созданные из других понятий и нравов, новые учреждения не находили себе сродной почвы в атмосфере произвола и насилия. На произвол верха низ отвечал разбоями: это была молчаливая круговая порука беззакония и неспособности здесь и безрасчётного отчаяния там. Законодательным фасадом прикрывалась общее безнародье».

Пётр оставил после себя выигранную Северную войну, расходы которой не стоили «пяти Швеции», оставил на столетие потерянные возможности на юге — Прутский поход, сдача Азова и флота. Он разорил страну, которая отвечала на «неслыханное воровство птенцов гнезда петрова» и произвол «безрасчётным отчаянием и разбоем». Он — вопреки Тихомирову — всё-таки подорвал и монархию: вчерашняя уличная девка на престоле была в Москве так же невозможна, как и дальнейшее столетие порнократии. Он подорвал Церковь. Он подорвал престолонаследие. И после всего этого историки говорят о «частных ошибках». Эти «частные ошибки» мы с вами расхлёбываем до сих пор — третьим интернационалом, террором и голодом, законными наследниками деяний Петра.

И.Л. Солоневич