«Народная монархия» №5.2. «Бездна» Москвы, военный «гений» Петра.

ВОПРОС О БЕЗДНЕ

Следующий элемент легендарной стройки — бездна, на краю которой якобы стояла Московская Русь и от которой спас её гений Петра. Западник Чаадаев утверждал даже, что без Петра Россию завоевал бы Фридрих Великий — это с полутора миллионами прусского населения во времена Петра! Мотив бездны ярче всего сформулировал Пушкин: «Над самой бездной — на высоте, уздой железной — Россию вздёрнул на дыбы!»

Не будем отрицать пушкинского гения и ума, но он бросил свой знаменитый афоризм о пугачёвском бунте: «русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Как мог Пушкин сказать такую фразу? Беспощадным было всё — и крепостное право, и протесты против него, и подавление этих протестов. Но так ли уж бессмысленным был протест против крепостного права? Неужели никакого национального и нравственного смысла Пушкин в нём найти не мог? Пушкин воспевал «свободы тайный страж, карающий кинжал». Почему он отказывал в праве на того же «стража свободы» русскому мужику? Почему барский бунт декабристов против царя был близок пушкинскому сердцу и почему мужицкий бунт Пугачёва против цареубийц оказался для Пушкина бессмысленным? По той же причине, которая заставила людей конструировать теорию о бездне, перед которой стояла Московская Русь. Эту теорию повторяют все наши историки до советских включительно.

Что сделала Москва перед появлением великого преобразователя? Военные заводы строились. Большая половина армии была переведена на «регулярный строй». Ввозились иностранные специалисты и посылались заграницу русские люди. При Алексее Михайловиче благосостояние московской деревни поднялось до такого уровня, какого оно в послепетровскую эпоху не достигало никогда. Допетровская Москва вела войны удачные и неудачные, но эти войны были уже не оборонительными, а наступательными. В войне с Польшей были отвоёваны Могилев, Витебск и Смоленск. В войне за Прибалтику были завоеваны Юрьев и Динабург, а московские войска дошли до Риги. Воевали с Крымом неудачно, но Малороссию присоединили, а главного врага России, Польшу, добили при Алексее Михайловиче так основательно, что Пётр Алексеевич имел возможность — не им завоёванную — распоряжаться в Польше, почти как у себя дома.

Главным врагом России была тогда Польша. Именно Польша угрожала национальным интересам России и её самостоятельному национальному бытию, и именно с Польшей покончила Москва, а не Пётр. Тот же Ключевский пишет: «Война 1654-1667 года окончательно определила господствующее положение русского государства в восточной Европе и с неё же начинается политический упадок Польши». Где же здесь «край бездны»? Ещё лучше были дела на Востоке. Нерчинский договор (1689) остановил русскую экспансию на берегах Амура, но это была только остановка в наступлении, а не неудача. При Алексее Михайловиче Грузия пыталась отдаться под протекторат России (царь Темураз), чего люди не делают по отношению к государствам «на краю бездны».

Был ли внутренний край бездны? При Алексее Михайловиче были бунты — так они были и при Петре, и при Екатерине. Чиновничество крало при Алексее Михайловиче? Так оно в неизмеримо больших масштабах по свидетельству тех же Соловьёвых и Ключевских крало и при Петре — чиновничества, которое не крадёт, нет и не было нигде в мире. П. Милюков говорит об отсутствии национального самосознания в Москве и забывает о том, что данная эпоха формулировала национальное сознание в религиозных терминах. Идея Москвы-Третьего Рима об отсутствии национального самосознания не говорит никак.

Мысль о том, что московский царь может переменить религию своих подданных, показалась бы москвичам идиотской. Но эта мысль была приемлемой для тогдашнего Запада. Вестфальский мир, закончивший Тридцатилетнюю войну, установил знаменитое правило «quius regio, ejus religio» — чья власть, того и вера. Московский царь, по Ключевскому, имел власть над людьми, но не имел власти над традицией, над неписаной конституцией Москвы. Так где же было больше гражданственности: в quius regio или в москвичах, которые ликвидировали Лжедимитрия за нарушение московской традиции? Алексей Михайлович закрепил крестьянское самоуправление, над которым поработал ещё Грозный, создал почти постоянную работу Земских Соборов — изумительно гармоничную и работоспособную русскую «конституцию». При Алексее Михайловиче были построены первые русские корабли и заведены первые русские театры, газета и прочее. Где же бездна? И от чего Россию надо было спасать? Разве что от коров, лошадей и овец, которые за время Алексея Михайловича накопил московский мужик, а также от экономических свобод, какие закрепило за ним московское правительство. В результате петровской реформы эти коровы и свободы перешли к помещику, который, действительно, до Петра стоял на краю бездны. Он и был спасён — до октября 1917 года…

ВОЕННЫЙ ГЕНИЙ

Поколения историков создали петровскую легенду. Первое: Россия была очень плоха. Второе: Россию надо было спасать. Третье: Пётр, при всех его безобразиях, Россию спас. И поскольку «спасение России» было достигнуто войной, неизбежно признаётся военная гениальность Петра, с которой соглашаются все историки, несмотря на то, что они приводят факты, которые свидетельствуют о полной военной бездарности «великого полководца».

Начало Северной войны Ключевский определяет так: «Редкая война Россию заставала так врасплох и была так плохо обдумана и подготовлена».

А конец войны: «Упадок платежных и нравственных сил народа едва ли окупился бы, если бы Пётр завоевал не только Ингрию с Ливонией, но и всю Швецию и даже пять Швеции».

О военной гениальности эта характеристика не свидетельствует. Постоянный спутник петровской военной деятельности — бестолковость и трусость Петра.

В августе 1689 года семнадцатилетний Пётр получает известие о заговоре Софии. Сообщение об этой опасности («реальной или воображаемой» — оговаривается П. Милюков) приводит Петра в состояние полной паники. Пётр, полуодетый, скачет в Троицкий монастырь. Академик Шмурло пишет:

«Царь бросается на кровать настоятеля и, разразившись рыданиями, умоляет игумена помочь и защитить его». Этот перепуг положил начало эпилепсии, которая всю жизнь не оставляла Петра. Пётр принял опасность за действительную, хотя она была воображаемой, что показал первый же день заговора Софии: она осталась в полном одиночестве. Устраивать ещё одно междуцарствие в Москве не захотел никто.

Семнадцатилетние юноши, особенно русские, редко входят в состав «робкого десятка», в который так стремительно въехал Пётр. В нашу милую социалистическую эпоху миллионы юношей и даже девушек стаивали перед столь действительной опасностью, как чекистский наган — стаивал и я, и мой 17-летний сын — таких случаев были миллионы. Однако, люди не «разражались рыданиями», не впадали в истерику и не приобретали эпилепсии. Если бы все мы были такими храбрецами, как Пётр, то ни в России, ни в эмиграции здоровых людей давно бы уж не осталось.

Этим первым перепугом можно объяснить многое в политике Петра: и зверское подавление стрелецкого мятежа, и собственноручные казни (было казнено 1200 человек, когда Западная Европа отправляла на тот свет десятки тысяч), и Преображенский приказ, и вечный страх Петра перед заговорами. Иван Грозный, который, при всей своей свирепости, был честнее Петра, признавался прямо, что после восстания 1547 года, истребившего фамилию Глинских, он струсил на всю жизнь: «И от сего вниде страх в душу мою и трепет в кости мои». Застенки Грозного определялись страхом, как и застенки Петра. Но Петровский перепуг имел и военные последствия.

Пётр, которому было уже 28 лет, повёл 35-тысячную армию к Нарве. «Стратегических путей не было, по грязным осенним дорогам не могли подвезти ни снарядов, ни продовольствия… Пушки оказались негодными, да и те скоро перестали стрелять из-за недостака снарядов…» (Ключевский).

Узнав о приближении 18-летнего мальчишки Карла с восемью тысячами, Пётр повторяет свой испытанный приём: покидает нарвскую армию, как одиннадцать лет тому назад он покинул 30 тысяч потешных войск против трёхсот стрельцов Софии. Историки объясняют бегство Петра его гениальной предусмотрительностью: Пётр, де, предчувствовал поражение и уехал для подготовки дальнейших мероприятий, «отступил на заранее подготовленные позиции». Объяснение не выдерживает даже поверхностной критики. Поражение было возможно, но не необходимо: Ключевский пишет, что «победа шведов висела ежеминутно на волосок от беды»… и что «победитель так боялся своих побеждённых, что за ночь навёл новый мост, чтобы помочь им поскорее убраться». Пётр уехал из лагеря накануне боя, чтобы «не стеснять главнокомандующего-иноземца», и тот, действительно, не стеснялся: первый отдался в плен и увлёк за собой остальных иноземных командиров…

Почему попал в главнокомандующие иноземец, граф де Круа, мелкий проходимец, который служил «в семи ордах семи царям» и ничем себя не проявил? Впоследствии он помер в долговой тюрьме в Ревеле. Почему не назначили Головина или Шереметьева? Если Пётр видел неустройство своей армии, то почему он не отвёл эту армию на другие позиции? Пётр сделал то же, что он проделал в ночь на 8 августа 1689 года: бросил всё на произвол судьбы и панически бежал. Как бы ни насиловать факты, и как бы ни притягивать за волосы объяснения — Пётр струсил и вёл себя, как трус: бросить свою армию накануне боя, будучи убеждённым поражении от в пять раз слабейшего противника — это трусость и больше ничего.

Такая же картина повторяется во время гродненской операции. Ключевский: «Пётр, располагая силами втрое больше Карла, думал только о спасении армии и сам составил план отступления, приказав взять с собой "зело мало, а по нужде хотя и всё бросить"». В марте, в самый ледоход, когда шведы не могли перейти Неман в погоню за отступавшими, русское войско спустило в реку до ста пушек с зарядами… «с великою нуждою» и отошло к Киеву…

Венец полководческого искусства Петра — Прутский поход: ничего столь позорного Россия не переживала никогда. Ключевский пишет так: «С излишним запасом надежд на турецких христиан, пустых обещаний со стороны господарей молдавского и валахского и со значительной самоуверенностью, но без достаточного обоза и изучения обстоятельств, пустился Пётр в знойную степь, не с целью защитить Малороссию, а разгромить Турецкую Империю».

Цель была глупа, а уж подготовка к её достижению была и вовсе бестолкова. Турецкая империя начала восемнадцатого столетия была ещё не «больным человеком», каким её считали наши современники. Для её разгрома потребовались века и такие настоящие полководцы, как Потёмкин и Суворов. Пётр сунулся не спросясь броду и влип, как кур во щи: великий визирь окружил всю петровскую армию, так что Пётр на этот раз даже бежать не мог. В этой обстановке Пётр проявил свою обычную «твёрдость духа» — плакал, писал завещание, предлагал отдать обратно всю Прибалтику (не Петром завоёванную!) тому же Карлу, выдачи которого он ещё вчера ультимативно требовал от султана. Великий визирь не принял всерьёз ни Петра, ни его гения, ни его армии, иначе он не выпустил бы её за взятку.

На Пруте Петру фантастически повезло: успей он прорваться дальше Прута, никакая взятка бы не спасла ни его, ни его армии.

В результате этой гениально задуманной и проведённой операции, Россия отдала Азов, который стоил чудовищных жертв, выдала Турции большую половину Азовского флота, для стройки которого были отпущены целые лесные области, и решение черноморского вопроса отодвинулось ещё на несколько десятков лет.

За нарвские, гродненские и прутские подвиги любому московскому воеводе отрубили бы голову — и правильно бы сделали. Петра возвели в военные гении. И в основание памятников петровскому военному гению положили полтавскую победу — одну из самых замечательных фальшивок российской историографии!

ПОЛТАВА

Полтавский бой — один из самых интересных моментов русской военной истории. И не только по результатам, а как яркое, бесспорное доказательство того, что историки обворовали народ в пользу героя и массу — в пользу личности.

После позорного бегства из-под Гродно, Пётр оставил беззащитными пути на Москву. В тылу Петра вспыхнули башкирский и булавинский бунты, которые показали, «сколько народной злобы накопил Пётр у себя за спиной». Но Карл «остался верен своему правилу — выручать Петра в трудные минуты» и, вместо того, чтобы идти на Москву — повернул на Украину.

Военные историки считают этот поворот сумасбродством. Как знать? Поход на Москву обещал, в случае успеха, завоевание России — а для этого сорокатысячной армии было недостаточно. Результаты польской интервенции Карл помнил хорошо. Нужно было найти другие человеческие резервы. Откуда их взять? Я не знаю переговоров Мазепы с Карлом, но их легко представить: украинский народ угнетают проклятые московиты, и он только и ждёт сигнала для восстания, которым будет появление Карла. Миллионные массы, пылающие ненавистью к московитам, дадут Карлу человеческие кадры, вооружённую силу и даже вождя — Мазепу. Карл помнил кое-что об участии казаков в предприятиях Смутного времени, но он едва ли знал о социальной, а не национальной подкладке этого участия. Почему бы не повторить пути Самозванца? Путь на Полтаву отвечает на основной вопрос завоевания России — на вопрос о человеческих кадрах, которые будут удерживать завоёванную страну.

Думаю, что военные историки осуждают Карла слишком сурово. Сто лет спустя Наполеон, учтя шведскую ошибку, пошёл не на Полтаву, а на Москву — получилось не лучше.

Под Полтавой Карлу мерещилось: союзная нация, доблестное запорожское казачество с запасом пороха, который Карл потерял под Лесной, мерещился верный союзник Мазепа. Когда Карл дошёл до Полтавы — не оказалось ни союзной нации, ни доблестного казачества, ни пороха, ни Мазепы. Вместо того, чтобы командовать доблестными и союзными запорожцами — их пришлось осаждать. Эта осада в расчёты Карла не входила.

Перед Полтавой произошла битва под Лесной. Советская история об этой битве пишет так: «Пётр преградил путь Левенгаупту, шедшему с большим обозом, и нанёс ему 28 сентября 1708 года решительное поражение. Пять тысяч повозок с боевыми запасами и продовольствием были захвачены».

Это не совсем так: дорогу Левенгаупту преградил и его отряд разгромил не Пётр, а Шереметьев. И не петровскими войсками, а старомосковской «дворянской конницей», которой как огня боялся Карл ещё под Нарвой. Эта старомосковская конница под командой Шереметьева уже дважды била шведские войска — под Эрестдорфом в 1701 году и при Гуммельсдорфе в 1702 году. Дворянская конница показала всем, что и шведов можно бить, и лишила Карла его обозов и всего его пороха. Карл под Полтавой оказался почти без пороха и вовсе без артиллерии. Пока Пётр занимался дипломатическими и прочими предприятиями, Шереметьев во главе старомосковской конницы завоевал Ниеншанц, Копорье, Ямбург, Везенберг, Дерпт — захватил почти всю Прибалтику. Ему не повезло ни у Петра, ни у историков. Пётр его терпеть не мог, и историки его замалчивают. Он не пьянствовал с Петром, не участвовал в суде над царевичем Алексеем — но под Полтавой центром петровской армии командовал он. Я не знаю, что именно сделал Шереметьев и что именно напортил Пётр, но битву под Полтавой было трудно испортить.

К Полтаве пришло «30 тысяч отощавших, обносившихся, деморализованных шведов» без пороха, без артиллерии и без предполагавшихся союзников. Предполагавшиеся союзники наплевали на Карла и на Мазепу, заперлись в Полтаве и под командованием какого-то генерал-майора Келина повернули оружие против своего предполагавшегося вождя. Это не была петровская армия. Здесь не было преображенцев, семёновцев, Лефортов, Гордонов и де Круа — это был плохо вооружённый сброд: тысячи четыре гарнизонной команды и тысячи четыре «вооружённых обывателей».

Тысяч 8 вооружённого сброда под импровизированным командованием — против 30 тысяч шведской армии под командованием Карла. Сброд не интересовали петровские традиции Нарвы и Гродна, и он стал драться. Под Нарвой Пётр бежал, имея пятикратное и под Гродной — троекратное превосходство на своей стороне.

Келин дрался, уступая противнику в четыре раза. Пётр бежал, превосходя противника в пять раз. Что было бы, если под Нарвой русскими войсками командовал не гениальный полководец Пётр, а неизвестный нам заурядный генерал Келин? Шансы Келина были в двадцать раз меньше Петровских. Но Келину памятников не поставлено и о вооружённом сброде Полтавы поэм не написано.

Этому сброду противостояла шведская армия под командой Карла. Шведы осаждали Полтаву два месяца, Карл штурмовал её три раза — и все три раза был с огромными потерями отбит. После осады, штурмов и вылазок от шведов осталась окончательно растрёпанная толпа — которую Петру только и оставалось добить окончательно.

Ключевский пишет: «Стыдно было бы проиграть Полтаву после Лесной». Но разве не были стыдом Нарва, Гродно и Прут? К Полтаве Пётр привёл 50.000 свежей армии, огромную артиллерию и Шереметьева. Был, кроме того, и полтавский гарнизон. И Карл был кончен. Нелепым Прутским походом Пётр чуть было не зачеркнул не только Азова, но и Полтавы.

В военных деяниях Петра остается ещё Азовский поход. Азов завоевали казаки (1637 г.) на свой риск и страх без помпезного театра, который вокруг азовской победы организовал Пётр, и без чудовищных жертв, какие ухлопал в это предприятие Пётр. Оценивая «хозяйственную заботливость» Петра, не забудем того, что дубовые леса Воронежской губернии вырубили для азовского флота сплошь и в количествах, далеко превосходящих флотские надобности. Миллионы брёвен годами валялись по берегам и отмелям рек, область превратилась в степь, а судоходство по Воронежу и Дону до сих пор натыкается на остатки петровских деяний. «Разрушение берегов и обмеление Дона сказались в период кораблестроения на Воронеже, когда были вырублены миллионы десятин леса для флота и для постройки и отопления городов на побережье Азовского моря» (Брокгауз и Ефрон).

Северная война тянулась 21 год и стоила России непомерных жертв людьми и средствами. Швеция была разгромлена. Маркс проговорился о факторах разгрома Швеции: «Карл XII попытался проникнуть внутрь России, и этим погубил Швецию и показал всем неуязвимость России».

Маркс верно отметил неуязвимость России — вне зависимости от правительства, вождя и полководца. В эпоху Смутного времени — безо всякого правительства — Россия справилась с поляками, шведами и с собственными ворами за лет шесть. При приличном правительстве Александра I Россия справилась в полгода со всей Европой, над которой командовал один из крупнейших военных гениев мира. Петру для войны, которую начал 18-летний мальчишка, в которой Россия превосходила Швецию военным потенциалом в десять раз — понадобился 21 год.

Смутное время: Россия + ноль правительства = 6 лет
Шведы: Россия + Пётр = 21 год
Наполеон: Россия + Александр = 1/2 года

Шведскую войну поставил на очередь не Пётр, и не он её выиграл. Выиграл Шереметьев с дворянскими полками, выиграл Келин с вооружёнными обывателями — выиграли факторы, которые в истории России выигрывали всегда: пространства, время и масса. На этих трёх факторах умный старик Кутузов разыграл Наполеона, как по расписанию — Суворов, вероятно, разгромил бы Наполеона уже под Смоленском, если не под Вильной. Но при Кутузове — это были вся Европа и Наполеон, а не Швеция и Карл. Да и Северная война кончилась уже без Карла. Он погиб в Норвегии, на престоле оказалась его сестра, сестру взяла в оборот шведская аристократия, и Швеция поплыла по польско-шляхетскому руслу внутреннего разложения. Преемники Петра распоряжались в Стокгольме, как у себя дома. Для войны с Россией и тем более для войны завоевательной Швеции не хватало моральных и материальных ресурсов. Россия разбила Швецию не благодаря Петру, а несмотря на Петра, разбила та старомосковская конница, которую Пётр, слава Богу, не успел разгромить сам. Но историки забыли Шереметьева, Келина и неизвестных «вооружённых обывателей», которым Пётр портил всё, что только можно. Русская и советская история ставят Петра наряду с Суворовым — с человеком, который командовал войсками в 93 сражениях и выиграл ровно девяносто три.

Я привожу здесь элементарные, общеизвестные факты. Полководческая деятельность Петра очевидна для всякого человека, которого не загипнотизировала историческая фальшивка о военном гении Петра. Возможно, перепугом августа 1689 года можно многое объяснить. Не был ли сам Санкт-Петербург реакцией против Московского перепуга? Подальше от стрелецких мест, подальше от Кремля, подальше от России в свой болотный рай, где Преображенский приказ был достаточной гарантией против русского народа.

И.Л. Солоневич