«Народная монархия» №5.1. Пётр Первый, сказка о Европе.

РОССИЯ НА ПЕРЕЛОМЕ

В тысячелетнем ряду носителей русской верховной власти Пётр Первый занимает особое положение. Русская история выработала определённый тип «Царя-Хозяина» — расчётливого и осторожного «собирателя земли», её защитника и устроителя, чуждого авантюрных порывов. Русские цари были плохими поставщиками материала для легенд, исторических лозунгов и афоризмов. Это были высокого качества средние люди. Чудовищные пространства и ответственность как бы сковывали их личные порывы. Трудно найти в истории ещё один пример, где личная и неограниченная власть так отказывалась бы от личной политики и так ограничивала себя. Менялись столицы и династии, ломался социальный строй страны, возникали и падали её враги, росла её территория, но задачи верховной власти оставались теми же самыми: «державный хозяин земли русской».

Жизнь огромного народа ставила очередные задачи — и эти задачи решались с осторожной мудростью и огромной ответственностью. Иногда это решение казалось слишком медленным, но оно всегда оказывалось окончательным. Сейчас все пытаются сразу решить все вопросы на тысячу лет вперёд. Большевизм пытается решить их навсегда.

Для того, чтобы погубить половину конского поголовья России и уничтожить половину её промышленных лесов — достаточно лозунга, нагана и активиста. Для того, чтобы снова вырастить этих коней и дать вырасти лесам — потребуются десятилетия прозаической работы, которая не даёт тем для легенды и после которой не остаётся Вандомских колонн и гигантов на бронзовых конях.

Великие памятники воздвигаются именно великим поджигателям мира. Алексею Михайловичу, который вытащил Россию из дыры (или при котором Россия вылезла из дыры) не поставлено ни одного памятника. Россия больше всего памятников воздвигла именно Петру. И бронзовых, и литературных.

Пётр — исключение в ряду русских великих князей, царей и императоров: взрыв индивидуальности на тысячелетнем фоне строителей, хозяев и домоседов. Он действовал на воображение, которое подчинило себе элементарные логические способности историков. Эпоха Петра — беспримерный перелом в русской истории. Со значением этого перелома сравнится только битва при Калке и Октябрьская революция. Он определил конец Московской Руси и начал европейский и петербургский период, кончившийся Октябрьской революцией. В центре этого перелома стоит личность Петра.

ЛИЧНОСТЬ И МАССА

Почти все историки и советская официальная история считают Петра гением. Екатерина Вторая и Лев Тихомиров с одной стороны, Сталин, Маркс и Энгельс — с другой, трогательно сходятся в оценке петровской гениальности. Какой другой деятель истории может похвастаться столь разношёрстными почитателями!

Пётр правил почти сразу посл1е Смуты — после катастрофы, когда прекратилась династия Грозного, что привело Россию на край гибели, когда только восстановление монархии окончило страшные бедствия гражданской войны и иностранной интервенции. Московские люди семнадцатого века ещё помнили, что пережила страна в эпоху междуцарствия. Распря Софии с Петром грозила тем же междуцарствием — не оттого ли вся Москва сразу стала на сторону Петра? И не оттого ли вся Россия, несмотря на булавинские бунты и староверческую пропаганду, поддерживала Петра? Пётр для многих казался чуть ли не Божьей карой. Но был ли лучшим выходом Булавин с его новыми ворами? Или Софья с повторением семибоярщины? Или гражданская война в Москве, с повторением смутной эпопеи?

Пётр для многих казался ужасным царём. Но самый плохой царь казался лучше самой лучшей революции. Неожиданным оказалось то, что в Петре совместилась и монархия, и революция, но современники Петра едва ли это заметили: революционные перемены Петра нарастали постепенно… Они не фигурировали в форме «программ» Ленина. Всё вырастало постепенно: сначала потешные — почему бы и нет? Потом поход в Азов — Азов Москве был очень нужен. Потом стройка флота — флот начали строить и до Петра. Потом войны со Швецией — на Швецию Москва нацеливалась давно. Для войны нужна регулярная армия — её стал заводить уже Грозный. Потом столица в Петербурге — но и без Петербурга Москва Петра видела мельком — был ли он в Петербурге или околачивался по заграницам — для Москвы было безразлично. Пьянство, табак, немецкие кафтаны и антирелигиозное хулиганство оценивались сначала, как ребячья блажь: «женится — остепенится». Но и женитьба не остепенила.

В «революции» Петра отсутствовал основной революционный элемент: насильственный захват власти. «Революцию» производил сам «старый режим» законными средствами и с патриотической целью. Революционный оттенок петровские деяния получили только впоследствии. Современникам они казались нарастающим рядом безобразий и неудач, но не революцией. И петровская Россия, несмотря на резкое осуждение деяний и методов Петра — на «контрреволюцию» не пошла. Это объясняет прижизненный успех петровских реформ. Их посмертный успех закрепило новое соотношение социальных сил, о каком Пётр и понятия не имел.

«Личная» роль Петра в истории объясняется рядом внеличных факторов. Пётр родился царём, он родился царём после междуцарствия и он вступил на престол в тот момент, когда Россия уже перестраивалась и переходила от оборонительной политики к наступательной. В эти объективные факторы вклинились личные свойства Петра, которые придали реформе характер революции.

ЛИЧНОСТЬ ПЕТРА

Ни одно имя не обросло таким количеством литературы, легенд, апокрифов и вранья. Ключевский делает вид, что не знает элементарных фактов нашей и европейской истории, и что для него не обязательны элементарные законы логики.

Неплюев писал, что «Пётр научил нас узнавать, что и мы — люди». Убеждать москвичей, что и они — люди, не было надобности: Москва считала себя третьим Римом, «а четвёртому не быти», а москвич считал себя последним оплотом и хранителем истинного христианства. Комплексом неполноценности Москва не страдала.

Влюблённость Пушкина в Петра в «дело Петрове» и в «град Петра» проходит красной нитью сквозь всё его творчество. Пушкин не видит никаких теневых сторон, только «начало славных дней Петра мрачили мятежи и казни». «Медный всадник» дал общеизвестный тон, который стал почти обязательным. Менее известен толстовский отзыв о «Великом Преобразователе». По политическим условиям старой России он опубликован быть не мог.

[Лев Толстой: «Беснующийся, пьяный, сгнивший от сифилиса зверь, четверть столетия губит людей, казнит, жжёт, закапывает живьём в землю, заточает жену, распутничает, мужеложествует… Сам, забавляясь, рубит головы, кощунствует, ездит с подобием креста из чубуков в виде детородных органов и подобием Евангелий — ящиком с водкой… Коронует блядь свою и своего любовника, разоряет Россию и казнит сына… И не только не понимают его злодейств, но до сих пор не перестают восхваления доблестей этого чудовища, и нет конца всякого рода памятников ему. После него начинается ряд ужасов и безобразий подобных его царствованию, одна блудница за другой безчинствуют на престоле. Мучает и губит народ и воцаряется без всяких прав на престол мужеубийца, ужасающая своим развратом блудница, дающая полный простор зверства своим переменяющимся любовникам, и все ужасы – казни, убийство мужа, мучения и убийство законного наследника, закрепощение половины России, войны, развращение и раззорение народа, всё забывается и до сих пор восхваляется какое-то величие мудрость, чуть не нравственная высота этой мерзкой бляди. Мало того, что восхваляют её, восхваляют её зверей любовников. Всё забыто. И выдуманы несуществующие доблести и заслуги для отечества».]

Достоевский пророчествовал: «Петербургу быть пусту». П. Милюков рисовал Петра как растратчика народного достояния, а Соловьёв видел в нём великого вождя, которого только и ждала Россия. Мережковскому в Петре мерещился его старый приятель — Антихрист. Официальная советская словесность возвращается к пушкинскому гиганту, а «мятежи и казни» приобретают легитимный характер: даже и Пётр так делал, а уж он ли не патриот своего отечества! Великим патриотом считал Петра уже Чернышевский — духовный отец и изобретатель колхозов. Маркс и Энгельс также считали Петра «истинно великим человеком».

Оценивается по-разному даже внешность Петра. Академик Шмурло так живописует своё впечатление от петровского бюста Растрелли: «Полный духовной мощи, непреклонной воли повелительный взор, напряжённая мысль роднят этот бюст с Моисеем Микель Анджело. Это поистине грозный царь, могущий вызвать трепет, но в то же время величавый, благородный».

На той же странице той же книги Шмурло приводит отзыв академика Бенуа о гипсовой маске, снятой с Петра в 1718 году: «Лицо Петра сделалось в это время мрачным, прямо ужасающим своей грозностью. Можно представить себе, какое впечатление должна была производить эта страшная голова, поставленная на гигантском теле, при этом ещё бегающие глаза и страшные конвульсии, превращающие это лицо в чудовищно фантастический образ».

Разноголосица несусветная. Мнение величайшего поэта России и мнение величайшего писателя категорически противоречат друг другу.

Иностранные оценки складываются однотипно. По следам Петра потекли русские денежки в Карлсбады и Мариенбады, построенные за наш счёт и за счёт наших собственных курортов. Немцы смотрят и умиляются: вот это был клиент! Вот он-то «прорубил окно в Европу». И в это окно русское барство понесло русские рубли, выколоченные из русского мужика. Экономическая база исторической оценки построена прочно.

Вот вам «суд истории», который длился 200 лет. Где мы проведём границу, отделяющую историю от печатания фальшивых документов?

ДВЕ СКАЗКИ

Даже самые благожелательные к Петру историки и писатели изображают его пьянство и разгул, его беспощадность и жестокость. И делают это так, как если бы они понятия не имели, что пьянство и беспощадность были явлениями эпохи, и при этом не русской эпохи.

Наши историки, рисуя петровские поездки заграницу — рисуют тогдашнюю Европу в виде мирных, благоустроенных земель под опекой попечительных и просвещённых правителей, которые воспитывают свои народы не батожьем и пытками, а разумно и нравственно — этакий сплошной рай.

Официальные суждения о Петре: Москва чудовищно отстала от Европы, Пётр варварскими методами пытался поставить Россию на один уровень с европейской техникой, моралью и общественным бытом. Варварство, грязь и отсталость Москвы — чистота, гуманность и благоустройство Европы. Точка зрения довоенной России не отличается от советских формулировок: странное родство. Ключевский пишет: «Пётр не мог не заметить, что тамошние народы воспитываются и крепнут не кнутом и застенком». Литературная обработка этой темы достигла кульминации в легенде о саардамском плотнике, восхищённом чистотой, уютом и свободой цивилизованных европейских стран.

Описывая европейскую благовоспитанность, историки становятся в тупик перед петровскими антирелигиозными и прочими безобразиями: откуда бы это взялось? Поехал человек в Европу для закупки и импорта в Россию цивилизации и благовоспитанности, а привёз такие вещи, за какие даже большевики своих воинствующих безбожников по головке не гладили. Неслыханные кощунства, издевательство над Церковью, беспробудное пьянство, насильственное спаивание людей, ушаты сивухи, которую гвардейцы вливали в горло встречным. Откуда бы это?

Даже элементарного знания европейских дел достаточно для того, чтобы сделать вывод: благоустроенной Европы с попечительным начальством Пётр видеть не мог — потому что такой Европы в природе не существовало.

Вспомним европейскую обстановку петровских времён. Германия закончила Вестфальским миром 1648 г. Тридцатилетнюю войну, в которой от военных действий, болезней и голода погибло три четверти населения страны. Во время Петра Европа вела тридцатилетнюю войну за испанское наследство, которая прекратилась из-за истощения всех участвующих стран — Германия и Франция стали вымирать от голода. Маршал Вобан писал, что десятая часть населения Франции нищенствует и половина находится на пороге нищенства. Дороги Европы были переполнены разбойными бандами — дезертирами, голодающими мужиками, разорёнными горожанами — людьми, которые могли выжить только разбоем и которых жандармерия вешала тысячами тут же на дорогах — для устрашения. Во всей Европе полыхали костры инквизиции — католической и протестантской. 16 февраля 1568 года Святейшая Инквизиция осудила на смерть ВСЕХ жителей Нидерландов, и герцог Альба вырезал целые нидерландские города.

В первой половине XVII века Нидерландцы участвовали в Тридцатилетней войне. После её окончания, их разгромил Кромвель (1652-54), который своим «навигационным актом» ликвидировал голландскую морскую торговлю. Затем последовали две войны с Францией, и Нидерланды втянулись в новую войну за испанское наследство.

Нидерланды были разорены. Голодные массы на улицах рвали в клочки представителей власти — власть отвечала казнями. Саксонский судья Карпцоф казнил 20.000 человек только в одной Саксонии! Он помер в 1666 году. Сколько людей повесили, сожгли или четвертовали его наследники и продолжатели?

В Англии, куда Пётр направился из Саардама — при одной Елизавете казнили девяноста тысяч человек. Вся Европа билась в конвульсиях войн, голода, инквизиции и эпидемий — в том числе и психических: обезумевшие женщины Европы сами являлись на инквизиционные судилища и признавались в плотском сожительстве с дьяволом. Некоторые местности Германии остались из-за этого без женского населения.

Ключевский не мог не знать, что по «Уложению Царя Алексея Михайловича» смертная казнь полагалась за 60 видов преступлений, по современному ему французскому законодательству — за 115, а Пётр ввёл смертную казнь за двести — это называется «воспитывать без кнута и застенка». Наши историки не могли не знать, что наши «застенки» были детской игрушкой по сравнению с западноевропейскими нравами и обычаями. Они не могли не знать, как расправилось шведское правительство с Паткулем, как нечеловеческим способом казнили во Франции в 1757 году отца Дамьена, какая судьба постигла друзей будущего «Фридриха Великого» — казнённых четвертованием на глазах юного наследника престола. Это называется «воспитанием без кнута и застенка».

Застенки были и в Москве, но вот, что пишет об Алексее Михайловиче посторонний иностранный наблюдатель — австрийский посол Мейерберг: «Царь, при беспредельной своей власти над народом, ни разу не посягнул ни на чьё имущество, ни на чью жизнь, ни на чью честь». Может быть, изучать политическую педагогику «без кнута и застенка» было бы удобнее в Москве, а не в Саардаме?

Историки говорят о московской грязи и об европейской чистоте. Версальский двор купался в роскоши, но ещё больше он купался во вшах: на карточный стол короля ставилось блюдечко, на котором можно было давить вшей. В Москве были бани и Москва вся — городская и деревенская, еженедельно мылась в банях. В Европе бань не было. И через 250 лет после Петра бань в Европе нет. Города моются в ваннах, где они есть, а деревня не моется совсем. В Темпельбурге на пять тысяч населения имеется одна ванна в гостинице. Когда мой сын заказал ванну для нас обоих — он вымылся, и администрация гостиницы искренне изумилась моим требованием налить в ванну чистой воды: истинно русская расточительность — не могут два человека вымыться в одной и той же воде!

Пётр объявил войну и русским баням. Их обложили запретительным налогом: высшее сословие за право иметь баню платило три рубля в год, среднее — по рублю, низшее — по 15 копеек. Ключевский пишет: «люди не могли оплатить своих бань "даже с правежа под батогами"». Даже с правежом и под батогами московская Русь защищала своё право на чистоплотность, неизвестную даже сегодняшней Европе, не говоря уже о Европе петровских времён.

Сказка о сусальной Европе и варварской Москве — сознательная ложь. Факты слишком элементарны и общеизвестны и слишком уж бьют в глаза. Пётр привёз из Европы в три раза расширенное применение смертной казни, борьбу с банями и другие вещи — это не было ни случайностью, ни капризом Петра, это было европеизацией: живёт же просвещённая Европа без бань? — нужно ликвидировать московские бани. Рубят в Европе головы за каждый пустяк? — нужно рубить их и в Москве. Европеизация — так европеизация!

Европеизацией объясняются и петровские кощунственные выходки. В Москве этого не бывало никогда. Откуда же Пётр заимствовал всепьяннейший синод и непристойные имитации Евангелия и креста?

Историки снова зажмуривают глаза. Выходит так, будто эта хулиганская эпопея с неба свалилась, была личным изобретением Петра. Покровский мельком сообщает о «протестантских симпатиях Петра» и намекает на источники его вдохновения. Европа эпохи Петра вела лютеранскую борьбу против католицизма. Петровское антирелигиозное хулиганство было заимствовано из лютеранской практики. Пётр только вместо издевательств над католицизмом, стал издеваться над православием.

Первоначальной школой Петра был Кокуй с его разноплеменными отбросами Европы, которые попали в Москву на ловлю счастья и чинов. Европа в её высших слоях чинностью не блистала, так что уж говорить об этих отбросах, особенно при царе, который защищает эти отбросы от полицейских. Делали — что хотели. Пили сутками так, что многие помирали. И заставляли пить и других, так что москвичи бежали от царской компании, как от чумы.

Пили и в Москве: «веселие Руси…» Но о пьянстве в Московском Кремле мы не слышали ничего. Там был известный «чин». Когда московские цари принимали иностранных послов, они подымали бокал за здоровье послов и их монархов — но это не было ни пьянством, ни запоем.

О трезвости современной Петру Европы особенных данных нет. Один москвич путешествовал по Европе и отметил, что немцы «народ дохтуроватый, а пьют вельми зело». «Вельми зело» — указывает на некое изумление. Через сто лет после Петра — при Александре I, наш посол в Лондоне, граф Воронцов, доносил о коронованных попойках, на которых «никто не вставал из-за стола, а всех выносили». В то же время английский король Георг пришёл на собственную свадьбу в столь пьяном виде, что не мог стоять на ногах и придворные всю церемонию держали его под руки.

Пьянствовала ли вся Европа? Конечно, нет. В большинстве случаев массы не имели даже хлеба. В братоубийственных феодальных войнах, которые велись руками наёмных солдат — население грабили не только «чужие», но и «свои». Наёмная армия не имела никаких моральных оснований быть боеспособной — отсюда и та палочная дисциплина, которая заставляла солдата бояться капральской палки больше, чем неприятельского штыка. Палочную дисциплину в армии у нас ввёл Петр и ликвидировали только Потёмкин, Румянцев и Суворов, а позже её восстановил поклонник Фридриха — Павел I.

В Германии перед Второй мировой войной ещё били гимназистов. Пощёчины практиковались, как обычный способ педагогического воздействия. Наши «варварские» нравы ликвидировали телесное воздействие на школьников уже восемьдесят лет тому назад. Попытки немецких учителей бить по физиономии русских детей приводили к скандалам: иногда родители приходили скандалить, а иногда школьники отвечали сами — так что русских варваров оставили в покое.

Всё это было в средней Европе. В южной было ещё хуже, особенно в Италии и Испании — последний случай публичного сожжения еретика относится к 1826 году. От театральных спектаклей римских Пап краснели даже французские дипломаты.

Пытки в Европе отменили лет 100-150 тому назад. Кровь и грязь были в Москве, но в Москве их было намного меньше. Пётр привёз в Москву стрелецкие казни, в которых лично участвовал — до чего Московские цари никогда не опускались; привёз Преображенский приказ, утроенную порцию смертной казни и террористический режим, на который ссылаются большевики. А что он мог привезти другое?

Технику и прочее привозили и без него. Ассамблеи? Нужно ещё доказать, что принудительное спаивание сивухой — в том числе и женщин, было прогрессом. Отмена медвежьей травли и кулачного боя? Удовольствия грубоватые, но чем лучше их бои быков в Испании или бокс в Америке?

Общественная мораль в Москве была не очень высокая по сравнению с началом двадцатого столетия, но в Европе она было намного ниже. Ключевский и иже с ним не знать этого не могли. Государственное устройство Московской Империи было неизмеримо выше государственного устройства петровской Европы, которую раздирали феодальные династические войны, разъедали религиозные преследования, где сжигали ведьм и рассматривали своё крестьянство, как двуногий скот — точка зрения, которую петровские реформы импортировали в нашу страну.

Сказка о сусальной Европе и варварской Москве — исходный пункт, который построил дальнейшую историческую концепцию о «деле Петра». Одна легенда и фальшивка громоздилась на другие, и они создали представление, которое имело отдалённое отношение к действительности.

Эта сказка была необходима, как фундамент для всего остального: если вы откинете этот фундамент — сказки строить будет не на чем: всё дальнейшее строительство превращается в бессмыслицу. Если вы откинете сусальную Европу и благодетельность петровских реформ, тогда разрушится весь быт и смысл крепостнического русского дворянства, которое выросло на почве петровской реформы.

И.Л. Солоневич