Цитаты биографии Фридриха Великого Риттера

Цитаты из книги «Friedrich der Große». Разделил по главам книги и перевёл Artfey.

Фридрих и его эпоха: система абсолютизма

Во время Столетней войны за освобождение Франции короли стали защитниками общественного благосостояния от предательского эгоизма великих дворянских семей, которые объединялись с врагом ради своих частных интересов. Королевская власть стала символом национальной независимости.

Во время религиозных войн 16-го века королевская власть не смогла удержаться выше яростного фанатизма фракций; она колебалась между гугенотами и католиками, которые призывали иностранные силы для братоубийственной борьбы. Этот недостаток стабильности показал всем необходимость по-настоящему независимой, суверенной монархии. Современная французская монархия родилась, когда Генрих IV помирил религиозных врагов и вернулся к старой вере. Вольтер восхвалял короля в героическом эпосе «Генриада», который нравился кронпринцу Фридриху.

Фридриху нравился подход французской монархии к внешней политике. Его начал применять Ришельё, который сделал raison d'état — преследование светских, продуманных национальных интересов — единственной целью внешней политики.

Людовик XIV позволял своим маршалам воевать за него; он сам только пожинал славу гениальных, но небольших, подготовленных стычек. Прусский король лично вёл солдат в битву; он разделял трудности их жизни во время войны и сам планировал битвы. Если Фридрих Вильгельм I, согласно суждениям взрослого сына, обладал военными талантами хорошего командира полка, то Фридрих II был мастером стратегии и тактики. Правление Фридриха Великого приобрело мировое значение, потому что он совмещал в себе всё мужество, дерзость и военную эрудицию Пруссии. Система абсолютизма достигла апогея, когда объединила все королевские таланты в одном человеке.

Наследство Бранденбург-Пруссии

Проповедования протестантских теологов ограничивали внешнюю политику правителей. Воевать ради увеличения династической власти, без срочных и справедливых причин было для них так же греховно, как и для их предков — схоластических теологов Средних веков. В результате курс германских правителей сильно отличался от западноевропейских династий, которые необузданно жаждали власти.

Германская [Священная Римская] империя приходила в упадок, её пограничные земли попадали под иностранное влияние, традиционная честь немцев угасала для наций Европы; немецкую культуру, почти задохнувшуюся в провинциальной ограниченности и бедности, превзошла восходящая звезда Франции. Память гордого общего прошлого, которое объединило германские племена под властным лидерством национальных королей, Императоров Запада, подвергалась забвению. За время долгих поколений внутреннего мира немцы постепенно превратились в аполитичный, мирный народ, преданное и покорное население маленьких государств, чьи образованные люди чаще думали международными, а не германскими категориями. Только когда Бранденбург-Пруссия поднялась, чтобы стать мировой державой, этот мир окончился, и германскую нацию увлекли из беззаботного покоя в опасный и славный мир международных интриг.

Гений Фридриха с необузданной волей достичь всемирной славы неожиданно появился из скромного провинциального курфюршества Бранденбург. Фридрих Великий — первый, кто рассматривал расширение территории страны как геополитическую необходимость, и кто сделал его чёткой и понятной политической целью, которую он сознательно добивался. «Правитель, который хочет честно править, должен заниматься всеми делами сам, поэтому правителей избирают на всю жизнь для тяжёлой работы, а не для слабого и ленивого существования женщины».

Развитие личности Фридриха

Юность

Фридрих Вильгельм I настолько не любил атмосферу дворцовой жизни, что он наряжал арестантов в парадные парики и ажурные шляпы, а в 1721 году отменил дворцовые платья и заменил их военной униформой из грубой отечественной ткани.

С самого начала их общие [с сестрой Вильгельминой] культурные интересы играли важную и стимулирующую роль в жизни Фридриха. Вместе они читали запретные книги, пели дуэтом и развлекали друг друга. Большинство других женщин просто утомляли Фридриха, его нужда в мужской дружбе была намного сильнее. Он был не кротким мечтателем, а бодрым разумом: людей часто удивляло спокойствие, с которым этот молодой человек сражался с отцом — у него было отличное самообладание. В письмах, которые он писал Вильгельмине из тюремной камеры, ожидая трибунала, он только презирал своих судей.

«Пруссия должна расширить свою территорию, следуя не прихотям или случайным историческим традициям, а систематическому плану. Её положению в центре Европы угрожают со многих сторон, её территория сильно раздроблена. Поэтому талантливый правитель не будет обороняться: «Кто не наступает, тот отступает». Пруссия должна систематически искать возможности расширить свою территорию, чтобы прочно соединить свои обрывочные земли. Следовательно, самые важные цели — Западная (польская) Пруссия и Нижняя (шведская) Померания. Их приобретение принесёт наивысшее военное и экономическое преимущество».

Райнсберг и Сан-Суси

Завоевание всегда должно определяться «политической необходимостью». Пруссия должна «преследовать важные цели, а не гнаться за мелкими». Тогда король Пруссии сможет однажды «твёрдо встать рядом с великими державами и играть важную роль». Тогда у него будет достаточно власти, чтобы сохранять мир «не от страха, а от любви к справедливости» и только до тех пор, «пока честь династии и страны позволяет это». «Я хочу, чтобы Пруссия поднялась из пучин, в которые она утонула».

Фридрих не злоупотреблял охотой, алкоголем и азартными играми, как многие принцы, и он не перенял безвкусную театральную помпезность и любовниц Дрезденского двора [Саксонии]. Четыре года в Райнсберге Фридрих потратил на образование — в этом их главная ценность. За это время юный офицер с неполным образованием превратился в самого образованного, знающего и искушённого принца в Европе. Временами его образование достигало неудержимого аскетизма. С четырёх утра до полудня Фридрих сидел за книгами, а вечерами он часто читал за полночь; однажды он попытался перестать спать совсем. Его литературные интересы не знали границ: классическая и современная литература, история, философия и наука — он поглощал всё.

Конкретные достижения он вознаграждал, настоящие способности использовал в зависимости от полезности человека, а не личных чувств Фридриха к нему. Интересы страны были важнее всего. Как натуральный эрудит, который занимался конкретными проблемами, Фридрих ненавидел всю официальную помпезность и ненужную трату времени.

Мировоззрение короля

Немцев всегда огорчало, что человек, который поднял страну на новую ступень политической значимости, полностью игнорировал пробуждение немецкого духа, которое произошло во время его правления.

«Я люблю наше отечество так же, как и вы», писал Фридрих поклоннику немецкой литературы, «и поэтому я слежу, чтобы не хвалить его раньше времени». «Нужно добиться внешней безопасности и политической силы, прежде чем культура сможет расцвести».

Фридрих чувствовал приближение нового, лучшего века. Он говорил: «Следующее поколение превосходит предков… У нас будут свои классические писатели; все будут хотеть читать их и получать пользу из их работ; наши соседи будут изучать немецкий язык, на нём будут разговаривать при дворе; придёт время, когда, благодаря нашим хорошим авторам, переработанный и улучшенный язык распространится от одного конца Европы до другого. Эти прекрасные дни ещё не настали, но они приближаются. Я предсказываю их, они настанут, но я их не увижу, мой возраст отбирает у меня эту надежду. Как Моисей, я вижу обетованную землю издалека, но я не войду в неё».

До конца своих дней Фридрих защищал свою веру в умного и духовного Бога против материализма последнего поколения эпохи Просвещения. Он не считал мир простым и бездушным механизмом. В то же время он с иронией признавал, что для роли Божьего крестоносца он, решительно свободный дух, не подходит.

Фридрих не разделял богохульной уверенности Вольтера в том, что война против авторитетов и уничтожение христианской церкви и её предрассудков приведут к триумфу разума и сделают мир свободнее и счастливее. Он был далёк от ограниченности французских философов, которые в своей борьбе с религиозной нетерпимостью сами призывали к крайним мерам и просили помощи правительств в создании власти разума — помощи, которую бесплатно получила Французская революция.

Фридрих резко отвергал грубое антирелигиозное поведение, которое распространилось по Франции перед Революцией — нарушение религиозных процессий и порчу священных изображений. Он холодно отклонил предложение Вольтера приютить на Рейне радикальных философов, которых угнетали во Франции, и разрешить им создать центр для литературных кампаний против церкви. Предложение Д’Аламбера о воздвижении храма новой религии разума в Потсдаме встретило тот же отказ. Фридрих знал, что религию нельзя импровизировать и вывести из абстракций. Он с подозрением относился ко всем проявлениям силы в интеллектуальных и духовных делах. Он считал, что они отрицают принцип свободы, который единственный поддерживает всё настоящее мышление: «Давайте не будем вводить фанатизм в философию».

Фридрих отличался от пропагандистов Просвещения ещё в одном вопросе. В своём сердце он не разделял их веры в то, что человек от природы хороший, что он способен на все великие дела, и что ему нужно просто освободиться от иллюзий предрассудков, чтобы стать свободным и милосердным.

Людям легко быть оптимистичными, верить в ясность Просвещения и пропускать загадки нашего существования, пока они отстраняются от жизни и говорят как размышляющие наблюдатели, а не действуют под весом полномочий. Никто из французских писателей, которыми Фридрих окружил себя, никогда не испытывал бремени ответственности, продиктованного великими политическими действиями. Они избегали самых жестоких волнений жизни; они заменяли настоящую страсть галантностью, патриотическую жертву международными декларациями солидарности, раздирающие сомнения иронией. Они надеялись преодолеть эмоции самокритикой, покорить печаль пониманием её бессмысленности; они отрицали из принципа все чувства сожаления. В абстрактной сфере литературы это могло сработать, но не в мире Фридриха. Он должен был отвечать за свой народ, свою армию и свою страну. Страсть, печаль, потребности и надежды героического существования увлекали его с неугасающей силой. Когда неконтролируемые амбиции призывали его рисковать и многочисленные неудачи великой войны потрясали его до глубины души, он пытался трезво убедить себя и других оставаться спокойными, реалистичными и стоически равнодушными. Но в итоге он признался: «Мы всегда обманываем себя, когда ищем причину действий человека за пределами его страстей и сердца».

В его голове происходил постоянный диалог между разумом и эмоциями. Он знал, что свободен от физического страха: «Не существовать — не зло… Моё дыхание жизни я добровольно и без печали верну милостивому существу, которое вдохнуло его в меня, а моё тело элементам, из которых оно создано». Т.к. зло неизбежно в нашем мире, мы должны принять его «великодушно» и пристойно. «Ворчать или жаловаться — значит, идти против законов природы. Одно несчастье почти не влияет на мир… Тот, кто не выдерживает несчастья, не заслуживает счастья». Последняя фраза — действительно королевская мысль; выражение героической воли, которая вознеслась над судьбой и смертью. Цитируя Вильгельма Дильтея: «Душа Фридриха радуется тому, что спаслась от власти воображения и религиозных страстей… она наслаждается жизнью — и имеет силы презирать её».

Судьба бросает Фридриха в водоворот бесконечных войн. Многие годы он не видит выхода из опасных ситуаций, он поддерживает себя только самой железной силой воли, а когда, наконец, наступает мир, он возвращается домой преждевременно состарившимся, без наслаждения и счастья.

В жизни этого непреклонного, сдержанного человека бывали часы, когда он не контролировал себя, когда отчаяние угрожало овладеть им. В такое время он оставался непоколебимым не из-за мыслей о том, как бессмысленно поддаваться чувствам, и не из-за оптимистичной веры человека Просвещения в свой разум. Он сохранял мужество из-за простого, иррационального, но полностью убедительного чувства долга. Хотя он признавал главенство судьбы и предопределённость всех событий, он считал своим долгом упрямо встречать жизнь лицом к лицу, несмотря на загадку Божьих замыслов и угрозу смерти, которая может внезапно стереть всё, что давало ему смысл жизни. Его долгом было выполнение своей исторической миссии без иллюзий и страха: «Не обязательно, чтобы я жил, но я должен делать то, что должен».

Это чувство долга, которое ничто не могло пошатнуть, происходило из традиций стоиков, но содержало и оригинальные качества. Фридрих не стал отдалённым, но продолжал приветствовать жизнь. Его идея долга активировалась не ради человечества или абстрактной мировой империи рациональных мудрецов, но ради конкретной службы конкретной стране. В его безусловной покорности голосу долга он был настоящим наследником своего отца. Мы можем лишь сравнить правление Людовика XV с правлением Фридриха, чтобы понять историческое значение прусских и протестантских черт его характера.

Взгляд короля на государство

Чем больше Фридрих изматывал себя на службе, тем больше абстракции заряжались этическими ценностями: жёсткое выполнение долга превратилось в патриотическое рвение, государство — метафизическая структура власти и династических владений — эволюционировало в отечество.

«Настоящая функция человека — работать для общего блага отечества; только те, кто выполняют обязательства социального контракта, заслуживают уважения. Идеальное отечество — страна с сильными и активными гражданами, где покоя заслуживают только больные люди, слепые и старики».

В течение жизни Фридрих пытался примирить вечные противоположности морали и политики, человечности и политической необходимости, любви к миру и нужды войны.

Политика должна следовать очевидной необходимости государства, а не личным амбициям правителя. Спокойный разум, а не безрассудство и страсть, должен определять политику и останавливать возможное насилие. Амбициозность не может быть качеством настоящего героизма, если она не дисциплинирована самоконтролем, мудростью и умеренностью. Внутренняя и внешняя политика определяются исключительно национальными интересами государства, правитель и жители являются его слугами.

Фридрих отвечал за свои поступки суду чистого разума. Он никогда не пытался уйти от ответственности за последствия своих политических действий; напротив, он страдал от неудач, чтобы достигнуть этого отрешения. Фридрих рассматривал своё правление в категориях долга и службы. Правитель должен быть «первым слугой государства» — или, как он выразился изначально, «своих людей».

В «Анти-Макиавелли» Фридрих говорит, что государь должен считать своих субъектов не только равными, но в некоем смысле и своими мастерами. Правитель обеспечивает их счастье, а они — его славу. Если он не хочет забывать о своём долге, правитель должен регулярно напоминать себе, что он — просто человек, как нижайший из его подданных.

Самая главная и срочная цель Пруссии — превратить страну в мировую державу. Другие соображения, даже благосостояние народа, строго подчиняются этой цели. Государство настаивает, чтобы все субъекты исполняли свой долг и служили ему. Пруссия — не союз рациональности, как думают революционные гуманисты, и не организация для общего блага индивидов внутри её границ, чьи интересы определяют её политику. У государства своя жизнь и свои цели, которые стоят выше желаний и мнений индивидов.

В 19 лет Фридрих писал: «Бранденбург-Пруссия поднимется из песка и станет настоящей силой, которая сможет сохранить мир — не слабый мир, а мир справедливости и общего блага».

Фридрих считал своей священной обязанностью давать своим субъектам максимум счастья, материального благополучия и энергии, которые сочетаются с целями государства. Фридрих знал, что Пруссия не станет раем на земле, но, насколько возможно, его правление было человеколюбивым, а не деспотичным. В своей экономической и социальной политике он заботился о гуманитарных идеалах общего блага так же, как финансовыми и военными интересами государства.

Принципы судебных реформ Фридриха: полная правовая защищённость для всех, защита субъектов от произвола правительства, отмена правительственного правосудия, разделение административных и судебных функций, гарантия строгого соблюдения законов. Его взгляды об интеллектуальной свободе из эссе 1777 года: «Бедолагу можно заставить молиться по правилам, но он может отказаться верить; тем самым гонитель ничего не добьётся. Если мы рассмотрим появление общества, станет ясно, что у правителя нет власти над мыслями граждан. Мы должны быть сумасшедшими, чтобы считать, что люди однажды сказали соотечественнику: «Мы возвысим тебя над собой, потому что мы любим быть рабами, и мы дадим тебе право изменять наши мысли по своему желанию». Наоборот, люди сказали: «Ты нужен нам, чтобы обеспечивать выполнение законов, по которым мы хотим жить, править мудро и защищать нас; в остальном мы требуем, чтобы ты уважал нашу свободу»».

Завоевание Силезии

Когда Фридрих стал правителем в 28 лет, он не начал сразу мастерски управлять страной, как сделал Бисмарк в 47 лет, когда его призвали в правительство. С первых дней правления Фридрих уверенно играл свою роль гения, который не сомневается, что выдвигается на тропу вечной славы.

Его друзья ожидали, что он будет править, как Телемах или Перикл. Они считали его идеальным гуманным правителем, который возвестит о новой эпохе мирной морали и возрождения искусств и наук. Он не отринул эти идеалы, став королём. Философа Христиана фон Вольфа вернули из изгнания Фридриха Вильгельма I. Прусская Академия была восстановлена и получила нового руководителя, Пьера Луи де Мопертюи. Началась реформа уголовного права, пытки отменили, ввели политику религиозной терпимости всех конфессий. Фридрих начал общаться с Вольтером. Георг Венцеслаус фон Кнобельсдорф создал планы нового оперного театра; в сильный постоянный ансамбль наняли певцов.

С первого дня правления Фридрих хотел ясно показать миру, что началась новая эпоха в истории Пруссии, что новая и беспокойная сила присоединилась к театру Европы. Фридриха заботило, что Пруссии не хватает репутации — уважения страны, которую следует бояться. Он прекрасно знал, что Вена считала его отца трусом, чьи угрозы и приступы гнева не стоит принимать всерьёз. Он лично испытал смесь коварства и неуважения, с которыми имперский посол, Фридрих Генрих Зекендорф, манипулировал политикой Пруссии в делах, которые привели к его свадьбе. Лучше всего показывает настрой Фридриха его знаменитая инструкция полковнику Камасу, которого специально послали в Париж в начале правления Фридриха: Камас должен был описать нового монарха как темпераментного человека с бесчисленными амбициями, обратить внимание на военные приготовления Пруссии, которые специально провели с фанфарами, намекая на неукротимый порыв к славе, ради которой король был готов «сжечь всю Европу».

Ничего не было готово заранее, вторжение в Силезию не планировалось годами, а смело импровизировалось, иначе оно могло не произойти совсем. С самого начала Фридрих был уверен, что он должен не упустить выгодную возможность и отомстить за старые обиды Габсбургов.

Он считал, что обсуждение его прав на Силезию увенчается успехом, только когда присоединение провинции станет свершившимся фактом (fait accompli). Без сомнения, он был прав, но, чтобы полностью понять исторический облик Фридриха, мы должны осознать беспрецедентную смелость его поступка: изолированный, без союзников и дипломатической подготовки он столкнулся с Европой, веря только в логику ситуации и свою армию.

Шверин и Подевильс предвидели, что случится: Фридрих потратит всю жизнь на преодоление опасных последствий этого приключения. Но он их преодолел — этим успехом он заложил основу величия Пруссии.

Фридрих рассчитывал на слабость принца-консорта, на его равнодушие к австрийским владениям, на изоляцию и неопытность молодой королевы и на её беспомощность посреди огромных опасностей. Он не знал, что у этой женщины было больше храбрости и чести, чем у всех мужчин её двора. То, что у неё отняли Силезию, к тому же без предупреждения, сделало примирение невозможным. Она скорее пошла бы на крайний риск, чем приняла бы такое оскорбление.

[Битва при Мольвице:] На секунду всё казалось потерянным; даже короля могли взять в плен со всей армией, никто не ожидал ничего подобного. Прусские короли очень давно не сражались в битве лично. Судьба Густава Адольфа и Карла XII должно быть промелькнула перед глазами прусских генералов.

11 сентября 1741 года Мария Терезия выступила с речью в Венгрии, где она призвала аристократию поднять оружие за неё и за её ребёнка и спасти престол и страну. С этого обращения началось возвышение венгров в габсбургском государстве, в котором до этого доминировали немцы. Это событие заложило основу для дальнейшего дуализма, который в итоге уничтожил государство Габсбургов — трагичное последствие растущей силы Пруссии в Германии.

Фридрих вернулся в Берлин, намереваясь больше не бросать вызов Европе агрессивной войной: «Настоящее величие проявляется в счастье моих подданных, а не войне за мир в Европе. Одним словом, я хочу наслаждаться жизнью. Что мы за бедные люди, которые составляют планы, проливающие так много крови? Давайте жить и продвигать жизнь!» Сохранив Силезию, Пруссия стала великой державой в Германии и Европе.

Удержание новой силы Пруссии

Дипломатическое окружение Пруссии

Завоевание и удержание Силезии полностью изменили характер Бранденбурга-Пруссии. Опыт силезских войн создал идею единого прусского государства. Именно во время этих войн имя «Пруссия» начали использовать как собирательный термин для всех владений Гогенцоллернов.

С тех пор как французское влияние исчезло из Польши, Россия считала эту страну своим сателлитом и будущим приобретением. Елизавета не простила Фридриха за поддержку Польши-Саксонии против России в конце войны за австрийское наследство и за его союз с Францией, который привёл к шведскому нападению на Россию [война 1741-1743 гг.].

Союз России с Австрией стал первым шагом к политическому и военному окружению Пруссии, которой теперь приходилось готовиться к войне на два фронта. Фридрих был невысокого мнения о способностях русских солдат — серьёзная ошибка, как оказалось. Целью Елизаветы [на войне] было завоевание Восточной Пруссии, которую она хотела обменять у Польши на Курляндию.

Вечная борьба Габсбургов и Бурбонов выглядела неизбежной и неоспоримой. Прекращение этого антагонизма выглядело немыслимо для Фридриха. Для успеха [австрийской] политики Кауница французской нейтральности было недостаточно: он нуждался в её военной и финансовой помощи, без этой поддержки он не осмелился бы воевать с Пруссией только в союзе с Россией.

Вскоре, Фридрих узнал, что Россия согласилась защитить Ганновер 50-тысячной армией в случае нападения Франции или Пруссии. В ответ Фридрих подписал Вестминстерский договор с Англией. Фридрих льстил себе, что одержал дипломатическую победу, что его соглашение с Англией «связало русского медведя» и остановило военные планы Марии Терезии. Сильнее он никогда не ошибался. Он недооценил желание России воевать и чувствительность Франции. Произошло то, чего он никогда не хотел и в возможность чего он даже не верил — полный разворот союзных отношений в Европе.

Удивительно, как долго он продолжал верить, что ему не нужно бояться агрессии Франции, России и Австрии с Великобританией на его стороне. Он считал немыслимым, что Франция, вопреки своим интересам, спонсирует нападение на Пруссию во время своего дорогого морского и колониального конфликта с Англией. Только в июне 1756 года открытая мобилизация России и доклады шпионов, в частности из Дрездена, наконец, ясно показали ему, что против него сформировалась европейская коалиция.

Очевидно, что нападение 1756 года на Саксонию не ставило целью её присоединение так же, как нападение Германии на Бельгию в 1914 году не ставило целью присоединение Бельгии. Фридрих напал на Саксонию, потому что Берлин находился в 55 километрах от саксонской границы, и потому что поздние кампании войны за австрийское наследство показали, что нападение на Вену невозможно, если саксонская армия угрожает линиям коммуникаций Пруссии.

«Больших высот достигают только те, кто рискуют по-крупному», Фридрих писал своему наследнику. «С таким утешением и с намерением победить всех, кто стоит на нашем пути, мы можем бросить вызов аду и дьяволу, спокойно читать новости, игнорировать пустое хвастовство наших врагов, и твёрдо верить, что мы выживем с честью. Если наши враги принуждают нас к битве, мы должны спросить «где они?», а не «сколько их?». Пусть женщины в Берлине болтают о договорах раздела, а мы, прусские офицеры, испытавшие войну, знаем, что ни трудности, ни вражеское превосходство не лишат нас победы».

Фридрих настолько не боялся превосходства соперников, что он сильно недооценил их силу — число и качество русских войск, а также финансовые ресурсы и решимость Франции. С началом войны он даже завысил цели войны. Оптимистичные ожидания, тем не менее, не изменили защитного характера войны — Семилетняя война была борьбой за выживание Пруссии. В соответствии с характером Фридриха он защищался не пассивно, а нападением.

Война на выживание

В этой войне сражалась страна с пятью миллионами жителей против стран с 90 миллионами жителей. За исключением Британии Пруссия сражалась в одиночку, и участие островного королевства на континенте было ограничено; оно посвящало большую часть своей энергии войне в колониях и на морях. Фридрих не получил помощи, кроме субсидий, которые прекратились до конца войны, и Брауншвейг-Ганноверской армии, которой потребовалось несколько лет, чтобы стать эффективной.

Ситуация переплюнула худшие страхи Фридриха: Франция затратила на войну огромные военные и финансовые ресурсы, многочисленные русские армии заполонили Восточную Пруссию и продвинулись в центр страны, рейхстаг в Регенсбурге объявил войну Пруссии и собрал армию немецких войск в помощь французским, Швеция вспомнила о старом союзе с Францией и вторглась в Померанию.

Тем не менее, Фридрих не потерял мужество. Его знаменитые секретные инструкции графу Финкенштейну гласили: «Если меня убьют или я попаду в плен, правительство Пруссии должно не заботиться о моей судьбе, а продолжать, будто ничего не случилось». Фридрих был абсолютным монархом, который считал, что страна важнее него.

Фридрих грубо отстранил своего некомпетентного брата, престолонаследника Августа Вильгельма, от управления войсками и возвысил талантливого брата Генриха, несмотря на взаимную нелюбовь — что показывает непреклонный реализм правления Фридриха.

Фридрих понял, что мир принял его за авантюриста, который сделал ставку и проиграл. Как его психика преодолела этот кризис? Подбадривая свою отчаявшуюся сестру, он писал: «Те, кто не могут пережить несчастье, не заслуживают успеха. Мы должны вознестись над событиями, выполнять свой долг и не жаловаться на неудачи, которые являются участью всего человечества». Он никогда бы не выбрал смерть, чтобы уклониться от своих обязанностей. «Если б я действовал на эмоциях, я бы покончил со всем сразу после неудачной битвы, но я распознал своё настроение как слабость и посчитал своим долгом исправить неудачу. Пробудилась моя преданность стране, я сказал себе: «Когда дела идут хорошо, легко находить силы, но не когда всё плохо. Так что исправление ситуации стало делом чести»».

Снова и снова Фридрих разочаровывался, но каждый раз восстанавливал решимость, которую требовали от него чувство долга монарха, солдатская честь и чувство ответственности короля перед историей.

После поражений 1757 года многие советовали Фридриху пойти на уступки и окончить войну, но он намеревался скорее умереть, чем отказаться от Силезии. Иногда даже Вильгельмина боялась его жёсткой чести, а Вольтер отметил, что даже Великий курфюрст вернул некоторые завоёванные земли и не потерял уважения мира — у Фридриха всегда оставалось бы достаточно владений «играть весьма привлекательную роль в Европе». Такой совет частного лица «из его убежища» забавлял Фридриха. Его характер «отвердел от неудач», он намеревался умереть раньше позорного падения Пруссии, он бы сражался, «невзирая на цену».

Сильное напряжение 1757 года ослабло после чуда: триумфа прусской кавалерии при Росбахе против объединённой армии Франции и Империи. Фридрих выиграл свою самую популярную победу, а немецкие войска победили французские впервые за много поколений. После этого дня французы больше не рисковали сражаться с войском, которое вёл лично король.

Новость о том, что его любимая сестра Вильгельмина умерла в день провальной битвы при Хохкирхе, ударила по Фридриху сильнее, чем потеря его лучших военачальников. Она была единственным близким другом его несчастного детства, её смерть дала волю неудержимой печали. Он писал: «Меня тошнит от этой жизни, сам Вечный Жид не так устал от жизни, как я. Я потерял всё, что любил и уважал на этой земле. Меня окружают несчастные души, которым я не могу помочь из-за несчастий времени». После смерти Вильгельмины общество стало невыносимым для Фридриха, он погрузился в работу и ел в одиночестве. Он говорил: «Оперы мне сейчас не по вкусу, но я не против трагедий. Если ты грустишь, через некоторое время становится тяжело скрывать печаль». Вечер за вечером он декламировал целые сцены Расина. Погружаясь в трагедии, он преодолел шок и восстановил чувство и осознание королевской миссии: «У меня нет времени плакать по сестре».

Длинная война сильно повлияла на отношения Фридриха с солдатами. Он вошёл в Саксонию, гордясь своими несравнимыми войсками, и в ответ они смотрели на победоносного правителя с трогательной верой и детской преданностью. Вид монарха, который в порядке вещей разделял их невзгоды, почти в каждой битве засовывал свои опухшие ревматические ноги в сапоги и скакал со своими людьми против врага, пробуждал чувства и сокращал барьеры между рангами и личностями. Известный случай произошёл после битвы у Цорндорфа, когда в порыве чувств Фридрих собрал кавалерию вместе, хлопал солдат по спине и обнимал их. Также характерный случай произошёл во время битвы при Росбахе, когда мушкетёры переднего полка крикнули Фридриху: «Отойди с дороги, отец, чтобы мы могли стрелять!» Но Фридрих до конца не осознавал, насколько его харизма влияла на людей.

В отчаянии Фридрих бросился в гущу битвы [при Кунерсдорфе], как и при Колине, чтобы предотвратить бедствие или хотя бы прикрыть отступление парой тысяч солдат под своим непосредственным командованием. Со словами «я должен выполнять свой долг, как все остальные» он отверг все просьбы покинуть опасную зону. Две лошади погибли под ним, пуля отлетела от его пальто, его почти захватили казаки. «Почему никакая проклятая пуля не попадёт в меня?», он кричал во время битвы.

Фридрих чувствовал себя при смерти и не мог продолжать командовать. «У меня больше нет ресурсов», он писал Финкенштейну, «и, честно говоря, я думаю, что всё потеряно. Я не переживу разрушение моего отечества. Прощайте навсегда!», но он опять восстановился с удивительной скоростью. Уже через два дня он возобновил командование, уверяя принца Генриха, что пока его глаза открыты, он будет защищать страну, как того требует долг.

Если б австрийцы и русские решились нанести завершающий удар, они могли бы уничтожить побитую армию и захватить Берлин и Бранденбург, но даже тогда их остановил страх перед способностью Фридриха к контратаке. Офицеры старой закалки и принц Генрих часто жаловались на безрассудного смельчака, который умел только сражаться в битвах, который привёл солдат на бойню, а не на войну, но сейчас накопленный моральный капитал многих побед стал очевидным. В тот момент только личная репутация Фридриха спасла страну от исчезновения. Фридрих назвал «чудом Бранденбургского дома» то, что наступления на Берлин не произошло. Вскоре военачальники союзников снова разделились, потому что не смогли договориться о дальнейших действиях, а Фридрих сумел сформировать новые армии. С помощью брата Генриха он обезопасил Силезию и даже попытался снова занять Дрезден.

Весной 1960 года Фридрих считал своё положение безнадёжным. «Если чуда не произойдёт», он считал, что сможет ещё воевать только несколько месяцев. Он сам обеспечил это чудо: при Лигнице он превратил бесспорное поражение в гениальную победу над превосходящими войсками. Таким же сверхъестественным было его выживание в битве: пуля пронзила его пальто, его лошадь ранили, а в битве при Торгау в него попал заряд картечи, но он отделался ушибом. Временами ситуация была настолько опасной, что он менял палатку каждую ночь, чтобы избежать налётов австрийцев. Только уважение к несравненной энергии Фридриха удержало главную русскую армию на границе Силезии.

Фридрих непреклонно не собирался сдаваться. Он никогда бы не подписался под «позором». Скорее он бы позволил себе быть «погребённым под руинами отечества». Он понимал, что дело его жизни жило или гибло в зависимости от сохранения Силезии, и его спасением было то, что он никогда не сомневался в справедливости этого завоевания. Но что, если его достижение нельзя было сохранить? Фридрих решил подождать марта 1762 года, чтобы турки проявили себя. Если к тому времени спасение не появится, он покончит с жизнью, как Катон: «Пожертвовав юность отцу, зрелость стране, я считаю своим правом распоряжаться старостью, как захочу». Но он добавил: «Если я увижу малейшую возможность выхода из положения, я буду преследовать её всеми силами. Было бы трусливо отчаиваться без убедительных причин».

Фридриха неожиданно спасли: 5 января 1762 года его злейший враг, императрица Елизавета, умерла. Её наследник, царь Пётр III, восторженно восхищался прусским королём. Одним махом всё изменилось: Пруссия и Россия заключили мир, вскоре отдельный мир был подписан со Швецией. Восточная Пруссия, которую Елизавета считала своей военной добычей, была спасена.

Чудо 1762 года не было неожиданностью — Фридрих ожидал смерти смертельно больной императрицы с начала войны. Его политика часто касалась границ возможного, но не переступала их. Даже в продолжении войны после 1760 года были перспективы. Как только Фридрих осознал, что на кону существование Пруссии, он сражался только за границы 1756 года и он достиг этой цели: влияние и сила Пруссии утвердились, несмотря на оппозицию большей части Европы — это значило больше, чем получение территорий. То, что старую гегемонию Франции уничтожили не совместными усилиями Европы, как раньше, а немецкими, пробудило новую гордость в германской нации, даже за пределами Пруссии.

Фридрих вернулся в Потсдам после войны преждевременно состарившимся, несмотря на свои 50 лет, серым, иссохшим, в потрёпанной униформе, с артритом и глубокими морщинами на лице, хотя его великолепные глаза сияли как никогда. Фридрих вернулся человеком, который презирал людей и распространял холод и страх вокруг себя. При каждой возможности он избегал празднований. Он дал берлинцам повеселиться, но он писал д'Аржану: «Я возвращаюсь в город, где мне знакомы только стены, где меня ждёт бесконечная работа, где мои кости скоро найдут покой, и их не побеспокоят война, несчастья и человеческая подлость». Сразу же после заключения мира Фридрих поехал с инспекцией в Силезию, чтобы спланировать восстановление провинции. Он вернулся в Берлин не в торжественной карете, которая ожидала его, а достиг дворца через боковые улицы. На следующий день он принимал делегацию советников провинций. Он резко прервал их приветствия: «Молчите и дайте мне сказать. У вас есть карандаш? Отлично, записывайте: вы должны написать список, как много пшеницы для хлеба, семян, лошадей, быков и коров немедленно необходимо вашим провинциям. Тщательно подумайте об этом и приходите послезавтра». С трезвой решимостью, отказываясь терпеть любые отступления, он вернулся к имеющимся делам.

Военное мастерство Фридриха

Наполеон, военный идол новой эпохи, хорошо понимал страстный, наступательный дух Фридриха. Он хвалил расстановку войск в некоторых сражениях Фридриха, в частности, при Лейтене. Он восхищался выдающимся достижением Фридриха — способностью сражаться, невзирая на обстоятельства.

[В начале Семилетней войны] если осознание принадлежности к Пруссии ещё не сформировалось в умах мужчин, они всё же гордились региональными традициями, которые Фридрих не недооценивал. «У врагов нет солдат из Померании», ухмыляющийся мушкетёр сказал Фридриху перед битвой при Лейтене, «а вы знаете, как они хороши!»

Дисциплина солдат из Померании и Бранденбургской марки исходила из местного и регионального товарищества, крестьянской преданности своим помещикам, чьи сыны и братья вели их в битву, и уверенности в великом и победоносном короле.

Судьба кампании, или даже судьба страны, зависела от прибытия повозок. У Наполеона было достаточно людей и денег для строительства военных дорог через Европу; кампании Фридриха же часто вязли в грязи деревенских дорог, в дождь вагоны продвигались 1-2 мили в день, даже выбрасывая половину груза. Военная теория считала, что армия не должна уходить от складов дальше пяти дней пути. Наполеон занимал целые провинции и заставлял местную администрацию работать на него, армии Фридриха редко были достаточно сильны для эффективной оккупации. Богемия была бедной страной, крестьяне жили ужасно, Фридрих считал Богемию «не сильно лучше пустыни».

Размер и свобода действий армий Фридриха никогда не позволяли совершать далёкие стратегические нападения, направленные напрямую на уничтожение центральной силы врага — как будет делать Наполеон. Фридрих писал в «Основных принципах войны» в 1748 году: «Войны, в которых мы далеко удаляемся от своих границ — бесполезные. Все такие войны других стран окончились бедствием! Слава Карла XII исчезла в руинах Полтавы. Император Карл VI не мог удержаться в Испании, а французы в Богемии. Таким образом, все планы далёких наступлений должны осуждаться».

Чтобы сравняться с более хорошей австрийской артиллерией, Фридрих усилял артиллерию до тех пор, пока на тысячу пехотинцев не приходилось семь пушек. В 1809 году в Ваграмской битве у Наполеона было чуть более двух пушек на тысячу солдат.

Во время Семилетней войны, когда Фридрих сражался одновременно на три или четыре фронта, нельзя было нанести один решительный удар, который бы закончил войну. Если б Фридрих только защищался, просто бы ждал вражеских нападений, то он бы терял одну прусскую провинцию за другой, пока удушение Пруссии становилось нестерпимым. Чистая оборона не защитила бы границ страны, но для «уничтожения» своих врагов и быстрых, решающих сражений у Фридриха не было ресурсов. Часто ему ничего не оставалось, кроме как давать рискованные сражения в явном меньшинстве. Поэтому стратегия Фридриха основывалась не на решительных победах, а на снижении вражеской воле к борьбе постоянными ударами. Даже с такой стратегией эта война оставалась очень рискованной, и никто не отрицает, что Фридрих несколько раз фатально ошибался из-за поспешности, нетерпеливости и недооценки врагов. Однако, тот же темперамент, который вызвал эти ошибки, так же сделал его более хорошим военачальником, чем его противники, особенно самый способный из них — умный прокрастинатор Леопольд Йозеф фон Даун.

Военный гений Фридриха проявлялся не только в психической энергии, которая позволяла ему сражаться при любых обстоятельствах. Главное отличие Фридриха от других — неистощимый наступательный дух, жаждущий быстрых решений. «Наши войны должны быть короткими и активными… Руководители армий Пруссии должны быть умными и осторожными, но должны пытаться быстро решить проблему». Фридрих знал, что не сможет выиграть манёврами армией. Он маневрировал не для занятия территории, а чтобы вынудить уклончивого оппонента дать сражение, желательно, на выгодных условиях.

Другое важное военное качество Фридриха — методичная культивация наступательного сражения, как ядра прусской тактики, в противоположность австрийской. Широта стратегий Фридриха оставалась ограниченной, но он довёл тактическое нападение до совершенства, намного обогнав стандарты эпохи. Он понял, что превосходство его маленькой армии зависело полностью от её тактической подготовки, её способности быстро и чётко двигаться и энергично атаковать. Фридрих тоже блистал ярче всего в бою.

Фридрих довёл наступательную силу пехоты до высшего уровня своего века, а австрийцы не могли освободиться от старого защитного подхода. Пехота стреляет эффективнее всего в линейном порядке: чем быстрее стреляют и перезаряжаются солдаты, тем тоньше может быть линия войск. Сложный механизм заряжания старых мушкетов требовал шесть линий в строе: пока одна стреляет, пять перезаряжаются. Пруссия сократила свой строй до трёх линий, и он, соответственно, стал длиннее. Такие тонкие линии растягивали фронт и предотвращали окружение армии — фланг был слабейшим звеном линейного строя битвы.

Фридриху нравилось, когда его войска наступали на врага большими шагами, стреляли хороший залп ему в лицо и как можно скорее засовывали штык ему между рёбер. В начале Семилетней войны он даже сказал солдатам нести мушкеты на плечах во время продвижения вперёд и запретил им стрелять, чтобы они быстрее добирались до врага. Фридрих считал, что враг не выдержит штыковую атаку этой человеческой воли. Это вскоре оказалось невыполнимо, но наступательный дух и лихость прусской пехоты оставались секретом её успеха.

Практичная гениальность Фридриха совпадала с ясностью и глубиной его теоретического понимания. Разумность его мыслей не уменьшала солдатской решимости и самоуверенности их лидера. Фридрих довёл искусство войны эпохи до высшего возможного уровня. После Семилетней войны он занял позицию принца Евгения Савойского среди генералов Европы: Фридрих стал учителем современной войны, которым восхищались и которого изучали повсюду.

Правительство и общество Фридриха

Бюрократия

Фридрих использовал свой секретный денежный фонд с большой практичностью, согласно твёрдым принципам. Они никогда не тратил впустую и гроша, чтобы ресурсы всегда были доступны на срочные нужды страны, и чтобы он мог быть щедрым, когда это было действительно необходимо. Он всегда осознавал факт, который он вдалбливал преемнику: доходы с налогов — это «кровь и пот народа», которые нужно тратить на пользу страны. Фонд оплатил не только его великолепные дворцы, но и спонсировал улучшение сельских районов страны, восстановление провинций, опустошённых войной, расселение тысяч иностранных иммигрантов — он оплатил все дополнительные расходы страны. Военная казна увеличилась до 51 миллиона талеров по сравнению с 10 миллионами, которые были в берлинском хранилище в начале правления Фридриха.

Фридрих встречался с министрами лично только в исключительных случаях. Королевская администрация связывалась с министрами письменно, следуя практике Фридриха Вильгельма I. Преимущество такого правления из кабинета короля: король лично быстро решает сложные вопросы, тогда как комитет долго обсуждает проблему и приходит к решению голосованием. Фридрих презирал большие государственные совещания и формальные встречи с министрами, которые проводились в других странах. Во время войны он никогда не собирал совет, а решал всё сам — так же он поступал дома. Он говорил: «Заседания просто создают возможности для взаимных интриг и добавляют ненависть и страсть в дела страны». Фридрих не рассказывал свои размышления никому: «Я храню секреты в своём сердце». Он считал, что этого требовало достоинство настоящего короля. Он не считал нужным публично объяснять или оправдывать свои действия; он никогда не разрешал публичные комментарии или предложения на тему его управления страной ни в какой форме.

Такое личное правление было возможным только благодаря постоянной, интенсивной деятельности и разносторонних талантах Фридриха. Переписка Фридриха времён Семилетней войны показывает, что только с помощью доверенного секретаря и нескольких адъютантов он лично читал и отвечал на массу ежедневных отчётов войск, новостей о противнике, сообщений от секретных агентов и бесчисленных запросов подчинённых, вплоть до начальника гарнизона или аванпоста. Кроме этого, он справлялся с огромной дипломатической корреспонденцией и занимался вопросами припасов, подкреплений и другими основами военной администрации. Он выполнял сам такой объём работы, для которого сейчас требуется целый генеральный штаб.

Так же он руководил и страной. Он занимался как крупными проблемами внешней и внутренней политики, так и деталями наименьших вопросов: аренды королевской фермы, бюджета города, муниципального назначения в провинциальном гнезде, личных жалоб любого подданного, который пожелал их озвучить. Из каждой инспекционной поездки он возвращался со стопками записок об эксплуатационном состоянии зданий городов и деревень, необходимости строительства дорог и восстановления лесов, деталях о местной знати и чиновниках, состоянии крестьян. Он наблюдал за всем, всё записывал и везде хотел вмешаться, воодушевить и проконтролировать. Его энергия и живость достойны восхищения. Этот монарх руководил страной в настоящем смысле слова, опрашивал все ветви власти, собирал все поводья в своих руках и презирал помпезность и церемонии, как пустую показушность.

«Человек должен работать, как вол должен тянуть плуг». С этим девизом — наполовину со вздохом, наполовину с благодушным воодушевлением — Фридрих вернулся к работе после Семилетней войны. Этот девиз верно описывает дух пунктуального выполнения долга, который проник во все отделы администрации.

Фридрих поднялся над соперничающими группами и предотвратил эксплуатацию отдельными фракциями ради своих интересов мира, который принадлежал только интересам государства. Только Фридрих был гарантом правосудия. Фридрих учил своих администраторов добродетели сознательно выполнять свои обязанности на благо страны.

Структура общества

«Сыны аристократии — те, кто защищает страну; они — ценная порода, которую стоит сохранять любой ценой». Фридрих признавал, что крестьяне — по-настоящему «вьючные животные человеческого общества». Он пытался улучшить положение крестьян с некоторым успехом на королевских землях [треть страны].

Опыт военной службы впервые пробудил сознание национальной идентичности в мужчинах разных провинций страны. Пролитая кровь в силезских войнах сплотила их. Фридрих сознательно обучал их: юнкеры должны были перестать поступать на иностранную службу, им следовало считать «Пруссию» своим отечеством вместо Померании, Силезии или Бранденбургской марки; они должны были считать высшей целью жизни преданную службу своей стране. Его письма о патриотизме обращались к их сыновьям. Фридрих хотел превратить аристократию в ядро новой нации, а не только в своих личных последователей. Прусская армия и бюрократическая аристократия стали и оставались основными представителями идеи государства Фридриха.

Фридрих не был таким непредвзятым, как он думал. Он едва замечал пробуждение настоящей национальной идентичности даже среди средних и низших кругов населения в последние годы своего правления. Бесчисленные знаки преданной симпатии и детского доверия ежедневно показывали ему люди всех классов, но они не производили на Фридриха впечатления. Он считал большую часть граждан политически неопытными субъектами, которые должны подчиняться, хотят они этого или нет.

Новая немецкая культура, о которой Фридрих не подозревал, вынашивалась буржуазией. Немецкие национальные чувства начали бунтовать против французских учителей, которыми всё ещё восхищался Фридрих.

Достижения администрации

Большинство других правителей Фридрих презирал и насмехался над ними. «Государь — первый слуга государства; ему хорошо платят за то, чтобы он сохранял достоинство своего поста». Это говорили и раньше, но Фридрих первый, кто серьёзно поставил страну выше династии. Единство Прусского королевства больше основывалось не на факте, что всеми провинциями владеет династия Гогенцоллернов, а на гордом понимании общих достижений, на осознании общего «отечества». Новые патриотические настроения, которые Фридрих надеялся развить в аристократии, превысили личную преданность королю и стали прусскими.

Фридрих шокировал всё французское Просвещение, когда он дал убежище иезуитам в тот самый момент, когда папа римский распустил орден, который стали преследовать в большинстве католических стран Европы. Фридрих был уверен в своей власти и не боялся интриг иезуитов; он ценил образовательную работу ордена и не желал секуляризировать их имущество.

Правление Фридриха оставило глубокий и длительный эффект на немецкой культуре. Косвенно, в духе наблюдения в «Поэзии и правде» Гёте, военные победы Фридриха стали триумфом не только Пруссии, но и всей нации; они усилили немецкую гордость, и впервые за много поколений дали немецким писателям увековечивающую патриотическую тему.

Из-за свободы появилось берлинское Просвещение, которое стало достоянием прусской монархии. Кант охарактеризовал его суть девизом: «Спорь сколько хочешь о чём угодно, но подчиняйся!» Конечно, свобода в Пруссии чётко ограничивалась национальными интересами государства. Никто не должен был вмешиваться в дела короля публичными высказываниями о внутренней и внешней политике и печатать политические новости без разрешения властей. Очернение армии, распространение неверных слухов и схожие действия жестоко наказывались. Иностранные книги и газеты, враждебные Пруссии, останавливались на границе, а их авторов периодически избивали по инициативе прусских агентов. Нападения на себя самого, даже самого низкого сорта, Фридрих игнорировал с удивительной терпимостью и уверенностью в себе.

В 1749 году Фридрих лично занялся торговой политикой страны с огромной прилежностью. Детальные знания, которые он получил, потрясают: он писал в своём политическом завещании об экономических вопросах, начиная с производства шнурков до проблемы оппозиции гильдий современным ткацким станкам.

Предметы роскоши и первой необходимости — дамастовая и хлопковая ткань, бумага, сахар и фарфор — должны производиться внутри страны, чтобы ослабить иностранных конкурентов, взять экспортом под свой контроль восточные рынки и спасти Пруссию от судьбы Польши, которую разрушили, по мнению Фридриха, ввоз огромного количества импортных товаров и небольшое внутреннее производство.

Фридрих добился многого: для некоторых индустрий он создал условия для роста, и они в итоге стали важными для страны, например, шахты Силезии. Тренированные рабочие и грамотные предприниматели поселились в Пруссии; торговые способности и амбиции пробудились повсюду в стране. Фридрих гордился, что отрицательный торговый баланс Пруссии превратился в положительный. Избыток за 1783 год составил три миллиона талеров, а три года спустя ценность промышленной продукции составила 29 миллионов талеров. Законы Фридриха о защите крестьян и инструкции о зарплатах и условиях труда стали историческим оправданием социального законодательства Бисмарка. Трагедия исторического положения Фридриха — он является апогеем и в то же время концом своей эпохи.

Своими политическими мерами Фридрих хотел, чтобы Пруссия перестала зависеть от денег Нидерландов и товаров Англии и Франции во время мира и войны; чтобы домашнее производство удовлетворяло потребности населения и армии; сохранить достаточно денег в стране, чтобы миллионы можно было спокойно откладывать в военную казну.

Использование реки Одер больше всего улучшило торговлю страны. Это единственная река, чья судоходная часть полностью находилась в Пруссии. Старые препятствия судоходству и местные ограничения убрали, русло регулировали, а устье углубили. Следуя французскому примеру, работу над Одером дополнили важными каналами, которые соединили разные реки.

Сельское хозяйство получало больше всего государственной поддержки. Фридрих денежно помогал дворянским поместьям, которые пострадали во время войны. В конце Семилетней войны у него оставалось 30 миллионов талеров, чего было достаточно. Пятую часть этой суммы сразу потратили на восстановление разрушенных провинций: крестьяне и обитатели мелких городов получили зерно, семена, скот и деньги для строительства.

Государство контролировало цены за зерно — величайшее достижение аграрной политики Фридриха. Чтобы обеспечить снабжение армии во время войны, зерном запасались даже в мирное время. Его было так много, что с его помощью стабилизировали спрос и предложение граждан. В годы плохого урожая, нуждающиеся регионы получали зерно из государственных хранилищ, что сохраняло цены на приемлемом уровне — вопрос особой важности для населения. В годы переизбытка зерна, государство покупало излишки, чтобы цена не падала ниже стоимости производства фермеров.

Комиссия по колонизации Бисмарка поселила 12 тысяч семей на восточных территориях за 20 лет, Фридрих расселил 57,5 тысяч семей. В конце его правления каждый пятый человек в Пруссии происходил из приезжей семьи. Фридрих предпочитал немецких поселенцев, потому что они работали лучше, чем «грязный польский мусор».

Старый король: внешняя политика в последние десятилетия правления

[Союз с Россией и раздел Польши]

«Мрачный, холодный и суровый, как пасмурный зимний день», так биограф Фридриха Reinhold Koser описал своего героя, вернувшегося с Семилетней войны. Безусловно, самоуверенность его юности и дней Райнсберга и Сан-Суси больше не освещала вторую половину его правления. Бесконечное смирение и горечь переплетались с ежедневной работой для страны. Тем более потрясает величие достижений Фридриха.

Пруссия и Франция сдержанно противостояли друг другу. Союз с Англией окончился раздором. Фридрих не собирался оставаться сателлитом на континенте, который «таскал каштаны из огня» для Британской империи. Его нежелание подчеркнули события 1761-1762 годов, после которых — так же как Бисмарк столетием позже — он разуверился в способности парламентской формы правления следовать союзной политике, которая могла бы пережить смену министров. Только один путь оставался открытым для избежания дипломатической изоляции — сближение с Россией. Выход России из коалиции спас Пруссию: «коалиция Кауница» 1756 года не должна повториться ни при каких условиях, Россию и Австрию следует всегда держать порознь. Фридрих был готов пойти на значительные жертвы, чтобы достичь этой цели.

Но память о войне помешала и тут. Императрица Екатерина II взошла на престол, выступая против союза с Пруссией её мужа; в своём первом манифесте она объявила короля Пруссии «смертельным врагом» России. Пруссия остро нуждалась в мире, а союз с Россией был выгоден уже только ради предотвращения войны. Чтобы сохранить мир союзом с самым воинственным правителем Европы нужны были экстраординарные дипломатические способности. Тем не менее, Фридрих добился своего! Он не только сохранил мир, но и без боя приобрёл большую, стратегически важную провинцию — только мирными переговорами. Это достижение доказывает мастерство дипломатии Фридриха, которая достигла пика. Осторожно и изобретательно он просчитывал действия, которые приводили ближе к цели. Без министров и дипломатов король лично направлял игру.

Польский вопрос стал исходной позицией для сближения с Россией. Польша раньше была великой державой, но уже больше ста лет находилась в упадке, вызванном ссорами, эгоизмом и политическими иллюзиями её аристократии. Европейские страны привыкли эксплуатировать эту анархию. Они поддерживали её коррупцией, прямой и косвенной интервенциями, предотвращали каждую попытку короля или парламента ввести реформы. Каждая великая держава содержала свою часть полькой аристократии, которая проявляла себя во время выборов короля.

Начиная с правления Петра Великого, русские войска находились в Польше для гарантии её свободы или её «удачной анархии», как называла её Екатерина Вторая. Фридриху оставалось либо вмешаться в польские дела вместе с Россией, либо беспомощно наблюдать продвижение опасного колосса на границы Пруссии и даже вторжение между прусских провинций. В Польше нечего было поддерживать — любая такая инициатива только привела бы к новой войне. К тому же, в Пруссии традиционно считали, что слабость Польши была выгодна всем её соседям.

Русско-прусский союз был намного важнее для Фридриха, чем для Екатерины. Тем не менее, тонкая комбинация хладнокровия, лести и умное использование интересов великих держав в польском вопросе повернули русскую политику в нужном направлении. Фридриху сильно помогли дипломатические умения его брата, принца Генриха. Кандидата на польский престол Екатерины отвергли в Вене и Париже, и она согласилась на поддержку Пруссии в обмен на официальный защитный союз. По условиям договора 1764 года две страны взаимно признавали территориальную целостность друг друга: если на одну страну нападут, то другая поможет войсками или деньгами. Обе державы совместно выступили «защитниками независимости выборов в Польше» и покровителями Понятовского.

Пруссия спаслась от опасности изоляции. Более того, созданный союз оказался самым длительным в истории Пруссии, он пережил все изменения расположения сил в Европе и даже возникающие отчуждения двух стран. После Французской революции, когда консервативные восточные страны объединились для борьбы с угрозами либерального запада, дружба с Россией практически стала основой внешней политики Гогенцоллернов.

Не без причины, Фридрих тщательно не показывал императрице, что он слабее и нуждается в помощи. Вскоре он познакомился с тенденцией того, что его новый союзник считает Пруссию всего лишь вассалом — отношение, которое часто повторится в 19 веке, из-за которого Бисмарк предпочтёт требовательной дружбе России Двойственный союз с Австрией.

Пришло время окончательного решения польского вопроса. Ситуация обострилась, когда из-за польских разборок Франция вызвала войну между Турцией и Россией. Серия быстрых побед позволила России контролировать т.н. Дунайские княжества; её господство на востоке угрожающе росло, и австрийские предупреждения о военном ответе становились всё более угрожающими. С глубоким опасением Фридрих предвидел опасность союза с Россией в случае её войны с Австрией, которая полностью перевернула бы баланс сил на востоке, что противоречило истинным интересам Пруссии. Но, чтобы не потерять нового союзника, Фридриху ничего не оставалось, кроме как выполнять условия договора: годами он поддерживал Россию на войне деньгами; при крайней необходимости он был готов даже воевать с Турцией. Он надеялся, что такая политика приведёт к важным компенсациям в будущем. На тот момент, его позиция была настолько слабой, что он добровольно обновил договор с Россией, ничего не оговаривая для себя, кроме официального признания его наследственных притязаний на Ансбах-Байрейт!

Это не значит, что он не пытался улучшить своё положение в этом альянсе. Когда действия Екатерины стали беспокоить Европу, Париж и Вена снова заинтересовались королём Пруссии. Умный махинатор Кауниц соблазнял Фридриха выйти из русского союза, предлагая польскую территорию, если он признает Силезию наследственным владением Габсбургов в случае прерывания мужской линии Гогенцоллернов. Даже на секунду Фридрих не задумывался над такими предложениями, но он принял подступы Вены. Он использовал их для давления на Россию, так же как Бисмарк позднее.

Договоры 1772 года, известные как первый раздел Польши, которые польский парламент ратифицировал под давлением России, даровали Фридриху территории Эрмланда и Западной Пруссии без Данциза и Торна. По размеру они составили треть русских приобретений и половину австрийских, но политически Фридрих выиграл больше всех. Новые территории удовлетворили неоспоримую, давно ощущаемую политическую нужду Пруссии; другие страны просто расширили свою территорию.

Мария Терезия чувствовала, что раздел Польши уничтожил единственный источник гордости в её жизни — факт того, что Австрия всегда была на стороне справедливости. В итоге она уступила ради европейского «равновесия» — Фридрих злобно откомментировал: «Она плачет, но она берёт».

Фридрих презирал анархию польской аристократии. Он считал её «худшим правительством в Европе, за исключением Турции» и сравнивал уровень цивилизации Польши с американскими индейцами. Он считал приобщение новых земель к европейской культуре моральным обоснованием своих притязаний.

Впервые монархии Старого порядка сговорились для революционного действия. В его итоговых последствиях Фридрих не участвовал, но он проложил для них путь. Деградация и принудительное уничтожение страны, которая, хоть и была очень слабой, имела древнюю и почтенную историю; безжалостное уничтожение исторических прав только ради политического удобства; свержение традиционной расстановки сил в Европе удалением одного участника — всего этого коснулась новая революционная эпоха, в которой политическая власть основывалась не на исторических традициях и божественных правах, а на удобстве и холодной рациональности.

[Война за баварское наследство]

Чем больше юный император [Иосиф II] играл с историческими привилегиями германских стран, тем религиознее прусский король использовал своё влияние для защиты свобод принцев Священной Римской империи, всячески избегая любых подозрений, что он действует из корыстных побуждений. Фридрих представлял удивительную картину: человек, который нарушил мир в 1740 году, цинично презирал древнюю славу империи и называл её «покрытым пылью мусором», к концу своей жизни превратился в бескорыстного защитника имперской конституции! Это выглядело нереалистично, поэтому в честности его намерений долго сомневались в Вене. Возможно ли, что старый мужчина просто хочет мира и спокойствия, и он раздосадован, что традиционные ценности ниспровергают, или он ничтожно завидует успеху молодого соперника? Некоторое время Кауниц и Иосиф II обольщались, думая, что они раскусили «непредсказуемые» настроения «хмурого старика»: они считали, что его военные амбиции давно испарились, и он сохранит мир, если ему предложат небольшую компенсацию. Это выглядело ещё правдоподобнее, потому что его единственный союзник, Екатерина II, снова воевала с Османской империей.

Но они полностью обманули себя. Когда дипломатические переговоры не увенчались успехом, старик без колебаний снова отправился на войну. Летом 1778 года в союзе с Саксонией две прусские армии вошли в Богемию. Фридрих никогда не интересовался ничем, кроме беспристрастных интересов страны. Он отправился на войну не ради устаревшего мира мелких стран старой Германии — которую он продолжал презирать, невзирая на его заявления о защите Империи — но ради сохранения равновесия между двумя великими немецкими странами. Фридрих считал, что балансу ничего не угрожает, только если Австрию ограничивала традиционная, несгибаемая, имперская конституция — от которой он сам всячески пытался освободиться.

Бесспорно, только русская поддержка принесла Фридриху успех. Не заботясь о национальном духе, Россию сделали европейским гарантом Германской конституции вместе с Францией, которая пользовалась этим правом с 1648 года.

С начала 1784 года Фридрих расширил лидерство Пруссии на нескольких принцев, которые противостояли «окружению» Империи Иосифом. Три великих курфюршества — Пруссия, Саксония и Ганновер — согласились защищать угрожаемую имперскую конституцию, если необходимо, то и оружием, и к ним постепенно присоединились четырнадцать мелких стран.

Создание этой лиги имело удивительные последствия: Фридрих, великий разрушитель Империи, в конце своей жизни приобрёл ауру могучего защитника древних германских традиций. Этот феномен оставил глубокие впечатления на маленькие немецкие страны, что видно, например, у Гёте — министра Саксен-Веймара — который описал Фридриха как «путеводную звезду, вокруг которой вращаются Германия, Европа и даже весь мир». Двор Веймара особенно увлёкся патриотизмом Фюрстенбунда и хотел преобразовать имперскую конституцию.

[Заключение]

В записках старости Фридрих страстно сражался против взгляда на мир Жан-Жака Руссо и материализма таких мыслителей, как Гольбах. Как автор и философ старый король занимал необычно изолированное место в культурной среде своего времени, его жизнь в Сан-Суси ясно показала это. Но Фридрих не считал своё одиночество бременем; он чувствовал себя подавленно только во время ежегодных дворцовых мероприятий в Берлине с рождества по 23 января. Когда они оканчивались, он отдыхал, занимаясь чтением книг, написанием и музыкой. Он наслаждался отличной коллекцией картин и копий, среди которых он часто часами проводил время в одиночестве. Он научился жить без прежних товарищей. Пустые разговоры он всегда презирал, и он не нуждался в дворцовых поэтах и подхалимах. Всю свою мягкость и заботу он уже потратил.

Но это не убавило популярности великого героя войны среди людей. Конечно, мужики жаловались и ругались, даже не скрываясь — это делалось настолько открыто, что иностранные посетители удивлялись — но приказы короля исполнялись, восхищение и энтузиазм появлялись всегда, когда король появлялся на публике. Фридрих фон Марвиц описал частую сцену, когда король возвращался в столицу после осмотра войск: уставший, покрытый пылью, согнутый на лошади, скромная фигура в поношенной форме — и тем не менее все ликовали. После того, как он исчезал, толпа долго стояла в тишине с непокрытой головой и смотрела в то место, куда он проскакал.

Фридрих не волновался о популярности, об одобрении или несогласии толпы. Он давно отстранил себя от теплоты человеческих отношений, семьи и друзей, без который остальные не могут существовать. Когда он заболел в последний раз, он не нуждался ни в ком. Он умер в одиночестве, в руках санитара 17 августа 1786 года. Вскоре после его смерти стало понятно, что целая эпоха мировой истории оказалась погребена вместе с ним.