# 222. Как не стать заложником своих масок и ролей и почему вовлеченность в игру жизни должна быть уравновешена дистанцией?

Представьте актера, который так долго играл свои роли, что полностью в них растворился. Он в совершенстве знает сценический реквизит и выучил все реплики своих персонажей, их жесты и интонации — но, если вы спросите его, кто он на самом деле, он растеряется. Он не помнит, каким голосом говорит за сценой, и не знает, как он выглядит, если снять с него маску.

Кто же этот актер на самом деле? Имеет ли этот слишком уж философский вопрос конкретный ответ? Есть ли за надетой на актера маской хоть что-то, кроме еще одной маски? Да, там, в глубине, находится наша величайшая способность — способность меняться, отбрасывая одни маски и надевая другие. Благодаря этому актер больше, чем любая его роль или совокупность ролей.

Забывая про свою способность примерять разные роли, актер срастается с наработанным репертуаром. Поверив, что он и есть его роли, и эти роли именно такие, а не какие-то другие, он более не может играть в новых пьесах. Он не предлагает новых интерпретаций старых сюжетов. Он теряет способность импровизировать и потому не вкладывает сердца в то, что делает, ибо сердце любой игры есть импровизация — нечто неповторимое, новое, не выученное заранее и возникающее здесь и сейчас в уникальном рисунке обстоятельств.

Актер, который научился вживаться в свои роли, но разучился отдаляться от них и выходить из них, упускает самую суть игры. Он делается ужасным актером с прискорбно узким диапазоном возможностей. Великая игра жизни, как и игра на театральной сцене, нуждается и в вовлеченности, и в дистанции. Когда баланс противоположностей нарушен, игра превращается в скучнейший фарс, в бесконечную тавтологию и, более того, в муку, ибо творческое начало жизни у такого актера оказывается подавленным, но не уничтоженным и потому бесконечно сопротивляется собственному подавлению.

Очень часто мы попадаем в положение этого актера. Каждая ситуация жизни требует от нас приспособления, и, дабы успешно справиться с ее вызовами, мы демонстрируем одни качества из своего диапазона и скрываем какие-то другие. Попадая раз за разом в одни и те же ситуации, мы привыкаем вести себя специфическим образом. В ходе повторений это становится привычкой, привычки превращаются в роли, и у нас формируется репертуар из разученных реплик, интонаций, языка тела, приемов игры, мыслей, желаний и интерпретаций. Эту совокупность усвоенных поведенческих паттернов, социальных масок и ролей Юнг называл Персоной.

Мы привыкаем быть врачами, учеными, солдатами, избирателями, покупателями, родителями, детьми, братьями и сестрами, соседями, патриотами и членами книжного клуба. Сами по себе наши роли не являются ни ложными, ни дурными, однако, если мы срастаемся с ними, мы перестаем быть людьми, играющими роли. Это наши роли начинают играть нами, подчиняя себе.

Мы не выходим из своих ролей, привыкаем быть именно такими, а не другими, и диапазон наших возможностей сжимается до узкой полоски. Врач, который не может перестать быть врачом даже дома, в кругу семьи; руководитель, который управляет своими детьми как подчиненными; заботливая мать, которая не может позволить себе быть кем-то еще; спортсмен, который перестал видеть что-либо за пределами своего спорта и не мыслит себя более ни в каком качестве; покупатель, который отождествил себя с банковским счетом и потребляемыми товарами, — все они были сплющены до малой части самих себя и стали заложниками своего репертуара.

Люди, отождествившие себя с Персоной, легко и охотно говорят о своих ролях, но с трудом — о том, что они чувствуют, чего хотят и что для них важно за пределами их ролей. Даже в разговоре с собой они не могут ответить на вопрос «Кто я?», кроме как в контексте тех социальных функций, с которыми срослись. Они говорят: «Я врач», «Я отец троих детей», «Я директор компании», «Я обладатель того-то и потребитель чего-то еще», «Я член партии». Они испытывают страх перед ситуациями, в которых их привычная роль не работает. Успешный бизнесмен чувствует себя неуютно на мероприятии, где никто не знает о его статусе.

Без масок мы не смогли бы функционировать в обществе — врач должен вести себя как врач в операционной, родитель — проявлять родительскую заботу, а учитель — учительский авторитет. Ребенок, который учится вести себя за столом, школьник, который осваивает роль ученика, молодой специалист, который примеряет профессиональную маску, — все они поступают правильно. Персона становится тюрьмой не тогда, когда мы ее используем, а когда она начинает использовать нас. Граница между «Я исполняю роль врача» и «Я и есть врач» размывается, и мы забываем, что мы намного больше. Мы подавляем большую часть возможностей своего бытия и теряем способность быть кем-то еще, кроме некогда взятой на себя функции. Это препятствует как нашему развитию, так и нашему счастью.

Роль — это всего лишь роль, и она непостоянна, пластична и, как и все живое, нуждается в непрестанном обновлении изнутри. Неумение взглянуть на свои роли с дистанции мешает нам трезво оценить их подлинную полезность. Годимся ли мы для них? Не играем ли мы против самих себя, исполняя их? Являются ли они и правда нашими или мы всего лишь ошибочно поверили в это? С раннего детства мы некритически усваиваем большую часть собственных ролей вместе с прочими условностями общества. Срастаясь с ними, мы служим вовсе не собственному благу и не благу окружающих, а тем социальным институтам, которые некогда их создали и теперь по инерции тиражируют.

Когда-то мы поверили в то, что мы покупатели, собственники и потребители. Теперь мы понимаем себя и других на основании того, какими вещами мы обладаем, какая у нас одежда, машина и квартира, какими брендами проштампован наш быт. Роль, врученная нам экономической системой общества и компаниями-производителями, начала играть нами и определять нас. Теперь значительная часть нашей деятельности подчинена обслуживанию циклов производства товаров и услуг. Мы покупаем, потребляем и демонстрируем другим, что именно мы потребили и насколько первоклассными являются наши находки и покупки. Это доставляет нам удовольствие. Затем мы делаем это еще раз, и еще раз, и еще раз.

За право играть в потребление напоказ люди идут на многое: кладут свое время, здоровье, жизнь и все те альтернативные возможности бытия, которые приносятся в жертву этому занятию. Но не слишком ли много мы отдаем этой роли в ущерб остальным? Стоит ли она этих жертв? Неумение взять дистанцию не позволяет нам критически оценить ее и задать главные вопросы.

Мы также могли слишком уж рьяно поверить, что мы члены партии, любители классической литературы, дети, родители, представители той или другой религии или национальности, предприниматели или преподаватели. Чем больше мы вовлекаемся в усвоенные и подсмотренные нами функции, тем покорнее мы их обслуживаем: свой статус и престиж, свой банковский счет, офисное кресло, профессорскую кафедру, партийный билет или фартук домохозяйки.

В случае отождествления социальные роли захватывают все психическое пространство человека — не потому что мы их любим, а потому что без них мы не знаем, кто мы, и не умеем выходить за их границы. Мы начинаем жить по принципу усвоенного долга и наработанных привычек и делаем не то, что правильно или что нам действительно хочется, а то, что «положено». Вместо того чтобы выяснить, что нам по-настоящему нужно, мы спрашиваем себя: «Что я должен хотеть в этой ситуации?» и «Что обо мне подумают?»

Разотождествление, а не отречение

Как и всякая зависимость, зависимость от Персоны уменьшает нас и делает крайне уязвимыми. Угроза нашему статусу, работе, репутации, уровню потребления и любому иному проявлению наших ролей воспринимается как угроза самому нашему существованию. Мужчина, который всю жизнь верил, что он — это его должность и его счет в банке, при выходе на пенсию или потере бизнеса распадается на части. Его внутреннее пространство пусто. Если убрать табличку с двери его кабинета, кто он такой? Женщина, которая полностью отождествила себя с ролью безупречной матери, сталкивается с экзистенциальной катастрофой, когда дети вырастают и покидают дом.

Когда человек срастается с одной ролью или, допустим, с десятью ролями, то всякий удар по ним оказывается болезненным ударом по нему самому. Критика его положения и функции выбивает почву у него из-под ног, и он страшится ее. Он реагирует на нее чрезмерно эмоционально, потому что это угроза не просто его роли, а его идентичности. Похвала его Персоны, напротив, услаждает его и пьянит, и он жаждет этой похвалы, стремится нравиться публике и многим жертвует ради оваций.

Здоровая дистанция с ролью необходима для актера, иначе он не сможет сыграть новых ролей, не сможет приспособить имеющуюся роль к новой постановке, не сможет дать свежую интерпретацию старой роли. Умение как входить в свои роли, так и выходить из них жизненно необходимо ему для того, чтобы он мог их хорошо сыграть. Актер, который глубоко вживается в свои роли и затем не может от них отдалиться, — это психотик, маньяк. Он совершенно не функционален ни как актер, ни как человек.

В более широком контексте жизни все устроено точно так же. Бизнесмен, который не сросся со своей ролью бизнесмена, оказывается эффективнее как бизнесмен, потому что он становится пластичнее и адаптивнее — он лучше откликается на обстоятельства. И, так как его диапазон шире, другие его роли, не имеющие отношения к бизнесу, питают силами и вдохновением его деятельность в качестве бизнесмена. Мать, которая понимает, что она намного больше, чем мать, и не слишком вжилась в свою роль матери, успешнее выполняет свои родительские функции. Причина та же: ее диапазон шире, а личность — пластичнее. Она сильнее, интереснее и умнее. Другие стороны ее личности, которые не были задавлены Персоной матери, питают ее материнскую роль.

Чрезмерная вовлеченность делает нас не эффективнее, а маниакальнее и невротичнее; она ослепляет, мешает мыслить и видеть новые подходы; она сжимает наш бытийный диапазон. Вовлеченность должна быть сбалансирована дистанцией и панорамным взглядом на себя и жизнь. Вот почему разотождествление с Персоной всегда делает нас свободнее, сильнее и адаптивнее. В выборе своих ролей мы начинаем руководствоваться не инерцией, привычкой и навязанными сценариями, а пониманием блага. Мы умеем менять реплики и весь сценарий, и у нашего вдохновения теперь больше источников. Критика наших масок не ранит нас до глубины души, похвала не кружит нам голову, а это значит, что капризы людских мнений не управляют нашими решениями.

Есть соблазн перепутать разотождествление с Персоной и отречение от нее. Отречение — это бегство от Персоны. Разотождествление — это способность играть роли, оставаясь при этом больше, чем они, и сохраняя свою исконную пластичность. Монах, который ушел из мира, но принял монашество как новую, еще более жесткую Персону, не продвинулся ни на шаг. Бизнесмен, который бросил бизнес и уехал медитировать на Бали, но там начал старательно играть роль «человека, который все бросил и нашел себя», — тоже. Персону нельзя победить бегством, потому что она убежит вместе с нами. Ее можно только увидеть, отпустить, отдалиться, а затем принять ее обратно в новом качестве. Наша способность сперва сбросить свои роли, затем принять их опять и начать играть их без цепляния и отождествления и показывает, насколько мы продвинулись на пути.

Освободиться от Персоны, таким образом, значит вспомнить, что мы намного шире, больше и пластичнее, чем она. У нас может быть много масок, ролей и функций, но под ними есть кое-что еще: более сложное, живое, неопределенное, неуловимое. Роль — это всего лишь роль, а не суть. Суть же — это то, что способно примерять и отбрасывать роли.

Процесс освобождения от Персоны редко бывает добровольным в полном смысле этого слова. Чаще всего его запускает какое-то внешнее событие — неудача, потеря работы, болезнь, крах отношений. Персона разрушается извне, и человек оказывается перед вопросом, который так долго заглушал: «Кто я, если убрать все это, и больше ли я, чем мой репертуар?»

Именно так многие люди подходят к середине жизни: они освоили роли граждан, покупателей, сотрудников, родителей и партнеров — но под этими масками образовалась пустота, потому что живая и подвижная сущность была принесена в жертву эффективности, принадлежности и социальной функции.

Пока человек был полностью слит с ролями, у него имелся готовый ответ на вопрос «Кто я?» Как только возникает отрезвляющая дистанция с Персоной, ответ перестает быть очевидным. Первая реакция на этот вакуум болезненна: нас охватывает растерянность, тревога, ощущение, что без привычной роли мы — никто и звать нас никак. Если не пытаться немедленно заполнить эту пустоту новой ролью, она постепенно начинает заполняться той самой подавленной сутью — более живым и менее социально заданным началом.

В первую очередь работа по разотождествлению требует от нас честности и способности замечать, где именно в своем поведении мы действуем из подлинного желания и понимания, а где — из того, что «так принято», «так от меня ждут», «так я всегда делал».

Следующий шаг — это выделить время, когда мы сознательно выходим из своих старых ролей и примеряем на себя какие-то новые и желательно совсем не похожие на то, к чему мы привыкли, или даже противоречащие им. Сделайте то хорошее, чего вам хочется и что идет на пользу вам, а не только вашим ролям, пускай это кажется глупым, бесполезным, непривычным и не соответствующим вашему образу. Умение выходить из образа и видеть его условность и будет главным итогом этого занятия.

Один мой знакомый, успешный юрист, обмолвился, что в детстве мечтал стать столяром. Он любил работать руками и создавать что-то осязаемое. Но это было «несерьезно», «не престижно» и никак не вписывалось в его образ. Он стал юристом, построил карьеру и к сорока годам почувствовал, что краски меркнут и он внутренне умирает. Я посоветовал ему купить инструменты и начать что-нибудь мастерить — просто так, для себя, а не для карьеры, денег или признания.

Поначалу маска юриста сопротивлялась: «Это всего лишь детская фантазия. У меня нет времени на такие глупости». Спустя некоторое время боль от пребывания в слишком тесном для него образе юриста пересилила отторжение этой детской фантазии. Он попробовал и обнаружил, что, когда он работает с деревом, он оживает. Он не бросил юриспруденцию, но столярная мастерская в гараже стала для него местом, где он может быть собой — не юристом, не отцом семейства, а просто человеком, который делает что-то руками и получает от этого радость.

Так выглядит разотождествление с Персоной на самом начальном уровне. И уже здесь оно приносит благие плоды. Чтобы зайти в этом дальше, мы должны не просто освоить новые занятия и роли и посмотреть на какие-то аспекты своей жизни с дистанции и под иным углом. Нам требуется понять природу самих себя и всякой нашей роли и увидеть своими глазами безличность, непостоянство, неудовлетворительность обладания и все те выводы, которые из них неизбежно следуют. Тогда мы понимаем, что главное, а что второстепенно.

Теперь мы разберем историю нашего современника, который в классическом возрасте кризиса середины жизни преодолел его, совершив все то, о чем мы говорили ранее: освободился от Персоны, встретился со своей Тенью, произвел переоценку ценностей и смену жизненного подхода и наладил контакт с самыми глубокими слоями своего ума.

Навстречу миру

Одним из самых известных в мире буддистских учителей сегодня…

<…>

Смотреть полную версию статьи и подкаста

© Олег Цендровский

Что такое «Письма» и как с ними работать?

Заказать новую книгу автора (2025 г.)

Оповещения о новых выпусках

Telegram // YouTube и другие площадки