# 152. Как принятие одиночества делает нас сильнее и помогает обрести единство с миром и какова природа справедливости?

В первые месяцы жизни мы неотделимы от матери и до известной степени представляем собой орган её тела. Находясь в утробе, мы бессознательно наслаждаемся сродством со всем, что нас окружает, и несомой этим сродством безопасностью. Рождение есть момент насильственного изъятия нас из первозданного комфорта. Это шок, сопровождающийся криком и плачем.

Появившись на свет и оправившись от потрясения, мы ещё долгое время не воспринимаем себя как отдельных существ. Наша связь с матерью необычайно крепка, и мы не проводим границ между собой и миром. Периодически, впрочем, согревающее нас ощущение единства с миром даёт трещину. Мы всё чаще получаем тревожащие намёки на то, что мы есть отдельные существа.

Несмотря на все наши связи с окружающим, мы не похожи ни на свою мать, ни на других людей, ни на вещи вокруг. Мы не до конца понимаем их. Мы не можем разгадать и предугадать, как они себя поведут. Они не такие, как мы, они не делают то же, что и мы, а наши желания могут отличаться. Это чувство отличия, противоречия, отделённости интригует нас и вместе с тем пугает. Мир, который не есть мы, вызывает недоумение. Он представляет собой угрозу. Он может причинить нам боль, поглотить нас и раздавить, он не хочет играть в наши игры и удовлетворять наши желания; он бывает холоден, жесток и безразличен.

Мы рефлекторно тянемся к восстановлению изначального чувства единения, которое мы испытывали в животе матери. Угольки этого тепла сохраняются у нас всегда, и мы пытаемся раздуть их. В поисках единения мы стремимся наладить тесные отношения с другими людьми, с природой и с богом. Мы пробуем слиться со своими интересами и занятиями, но былое ощущение растворённости в бытии не удаётся вернуть. На пару мгновений угли ярко вспыхивают, а после вновь тускнут и холодеют. На этом контрасте мы чувствуем своё одиночество ещё острее.

Чем бы мы себя ни развлекали и сколько бы людей вокруг нас ни было, мы проходим через любой опыт жизни лишь наедине с собой. Мы одни наслаждаемся и одни страдаем. Для нас не существует никакого счастья или несчастья, кроме нашего собственного. Чужие чувства есть лишь гипотеза – нечто угадываемое нами по словам и мимике, языку тела и иным косвенным признакам. Мозг создаёт модель чужих переживаний из наших собственных, по аналогии с тем, что мы испытывали ранее. Потому это, в сущности, наши переживания, а вовсе не переживания других.

Всякий личный опыт уникален и герметично упакован во тьме черепной коробки. Все наши попытки передать свои ощущения, прозрения и познания посредством слов достигают лишь частичного и ограниченного результата. При переводе столь объёмной и многосторонней информации в плоскость речи её смыслы и грани теряются. Кроме того, сами эти средства выразительности чересчур различны. Можно ли нарисовать музыкальную композицию? Или сыграть картину на фортепиано? Язык восприятий, мыслей и чувств не слишком похож на те слова, жесты, звуки и краски, в которые мы пробуем их поместить.

Мы живём одни. И умираем мы тоже одни. Мы уходим со всеми нашими непередаваемыми идеями, переживаниями, планами и воспоминаниями, а мир остаётся. Он продолжает существовать, как и прежде, и на самом деле совершенно не впечатляется ни нашим появлением, ни нашим исчезновением. Смерть на этом этапе представляется нам воплощением тотальности нашего одиночества и нашей отделённости. Это окончательное их доказательство – самое индивидуальное одинокое из всех возможных событий нашей жизни.

Одиночество противопоставляет нас как чрезвычайно маленьких, мимолётных и слабых существ громаде, многообразию и бесконечности окружающей реальности. Оторванность от этого гигантского целого, отличие от целого, указывает на нашу незначительность и уязвимость. Оно сообщает о неминуемости наших потерь и о смехотворности наших притязаний. Мы хотели бы насладиться комфортом единения, стать членами некоей вселенской партии и укрыться под её крылом, но мироздание не предоставляет гарантий и даёт понять, что мы все здесь сами по себе.

Одиночество говорит нам, что мы мало имеем, что при всех своих стараниях мы мало можем получить и что мы с лёгкостью всё утрачиваем. Более того, в самом скором времени мы непременно потеряем накопленное нами в опыте смерти. Это очень угрожающий посыл, и люди, разумеется, пытаются заглушить чувство одиночества сменой мест, связей и занятий. Такие попытки предпринимались бесконечное число раз в прошлом и предпринимаются поныне.

В бегстве от одиночества мы жмёмся друг к другу и ищем компании. Мы женимся и выходим замуж, заводим детей и проводим время с друзьями, вступаем в клубы и записываемся в кружки. Долгий исторический опыт, однако, показывает, что эти средства тщетны. Мы можем есть из одной тарелки, спать в одной кровати и сутками напролёт не отходить друг от друга, сорадоваться и сострадать, но спим в одной кровати мы всё равно по отдельности. Страдаем и наслаждаемся вместе друг с другом мы также по отдельности.

На поверку всякое обретённое сродство с другими оказывается не только поверхностным, но и хрупким. То, что сперва виделось нерушимым союзом, внезапно и чрезвычайно стремительно начинает разваливаться. Мы меняемся, наши симпатии и антипатии меняются, наши планы меняются. Возникает трение, противоречие, надлом – и пути расходятся. Разделённая тарелка, кровать и любые иные разделённые формы опыта остаются в прошлом, а мы остаёмся одни. Мы и раньше были одни, но до некоторых пор нам удавалось водить себя за нос и уверять себя, будто это не так. Подобные разрывы и лёгкость, с которой они происходят, доказывают несостоятельность всяких попыток раствориться в других людях.

Пока мы пытаемся затолкать своё одиночество поглубже и заколотить поверх фасадом из искусственного сродства, нас ждут только разочарование, цепляние и боль как неизменный итог этого цепляния. Мы боимся смотреть на своё одиночество и видеть его. Наши страхи, на которые мы не смеем даже взглянуть, от этого растут. Отрицаемое и подавляемое нами одиночество разъедает нас изнутри. Оно прорывается наружу неврозами, истериками, причудами и фатальными ошибками выбора.

Если мы оказываемся умнее и набираемся мужества, то пробуем совершенно иной подход. Вместо того, чтобы бежать от своего одиночества и отторгать его, мы его принимаем и осваиваем. И эта стратегия работает.

Принятие своего фундаментального одиночества и постижение его природы становится мощным и преображающим нас духовным опытом. Оно делает нас сильнее, свободнее и интереснее. Наша способность чувствовать, мыслить и создавать возрастает. Наша энергия более не уходит на ложные цели. Мы больше не ищем себе няньку, которая развлекала бы нас и успокаивала, и не стремимся залезть назад в очередное подобие материнского лона, чтобы в нём раствориться. Мы можем усилить и углубить своё отличие и своеобразие, своё видение и свои способности.

От этого принятия наше чувство оторванности и отделённости не делается интенсивнее. Как раз наоборот, мы становимся намного менее одинокими, чем раньше. Острее всего мы ощущаем, что мы одни и мы в опасности, именно когда мы пытаемся убежать от реалий жизни. Мы похожи на человека, который старается избавиться от собственной тени, и это невротическое бегство истязает нас.

От одиночества к единству

Принимая своё тотальное одиночество, мы не выбираем быть одинокими. Мы всего лишь осознаём то, что и так есть. Мы понимаем, что к чему. Да, мы бесконечно одиноки в этом бесконечно одиноком мире. Но это более не проблема. Это возможность. Благодаря этому восприятие богатства жизни обостряется, мы освобождаемся и обретаем некий мир внутри. Былой враг оказался другом – или, по крайней мере, мы перестали считать его врагом. Теперь нам нет нужды бегать от своей отдельности и уникальности, от непостоянства и хрупкости связей, от тишины и уязвимости.

Опьянённые новыми сладостными переживаниями, мы хотим заполучить для себя ещё больше этого замечательного одиночества. Из реалии оно может стать романтическим идеалом. Так, древние греки воображали себе богов существами совершенно самодостаточными и наслаждающимися собой. Похожим образом богов видели и другие народы.

Приняв одиночество, мы стараемся умножить своё богатство, взять от него больше, максимизировать его и творим из него кумира. Однако и здесь природа быстро разрушает наши простецкие ожидания. Пройдя одиночество насквозь и наконец-то по-настоящему испробовав его, мы сталкиваемся с осознанием своего сродства с миром. Естественно, одиночество реально и крайне интенсивно. Но это лишь половина картины. Есть и другая половина – не менее реальная и интенсивная.

Если мы не отупляем себя в своём одиночестве, не поддаёмся невротическим и психотическим фантазиям о своей уникальности и обособленности, то после принятия одиночества возникает ощущение неразрывной связи всего со всем. Обретённое нами одиночество начинает покрываться трещинами и разрушаться – точно так же, как то происходило с некогда обретенным нами единством. Выясняется, что за одиночество тоже не получится зацепиться, сделать из него тихую гавань и забаррикадироваться внутри. Спонтанным образом происходит преодоление нашей оторванности.

Мы понимаем, что унаследовали своё тело и свой ум. Мы состоим из той же энергии и материи, что люди и вещи вокруг нас. Мы пользуемся языком, который был придуман не нами, и идеями, которые мы восприняли от других. Мы живём в домах, построенных другими, мы едим еду, произведённую другими, мы пользуемся вещами, которые создали совсем не мы. Мы ходим по земле и под небом, которые не мы и не наши, но без которых мы не могли бы существовать.

Идеал божества, замкнутого на себе и полностью удовлетворённого собой, есть пустая фантазия. Как и все живые существа, люди обладают потребностями, которые могут быть удовлетворены только извне. Пища поступает нам извне, информация поступает извне и даже воздух, которым мы дышим, поступает извне. Творческая деятельность, которая и есть мы, невозможна без того, что вне нас. Деятельность невозможна без познания внешнего и без того, к чему мы могли бы приложить свои усилия.

Нам нужны другие люди и другие вещи. Мы берём у них что-то, мы отдаём им что-то, мы непрестанно обмениваемся с явлениями жизни. Коммуникация с жизнью учит нас, меняет и творит. Никакой рост не возможен без этой коммуникации. Более того, без неё нет и самой жизни. Мы находимся в неразрывном и бесшовном контакте с миром. Мы в самом буквальном смысле слова рождаемся из него, состоим из него и умираем в него. А затем мы вновь рождаемся в этом мире и из этого мира в некоей иной форме, как и всё вокруг нас.

Наше одиночество является абсолютным, лишь пока мы не познали второй абсолют: связь, родство и взаимопереход всех вещей. Тогда эти кажущиеся абсолюты сталкиваются, сливаются в нашем познании, преодолевают друг друга, становятся условностями и рождают новое единство. Мы одни – и мы не одни. Мы бесконечно одиноки – и мы бесконечно едины со всем. Никакие правила аристотелевской логики здесь не нарушаются, ибо мы одни и не одни в разных смыслах и отношениях.

Одиночество и единство, независимость и зависимость есть два полюса, между которыми натянута ткань реальности. Жизнь создаётся напряжением между этими величинами и проходящими между полюсами электрическими токами. Попытка уместить себя на одном из полюсов невежественна, обречена и чревата большим страданием.

Мы не можем отгородить себя от окружающего мира частоколом, вырыть за ним ров и вечно сидеть в своём замке. За брёвнами и досками для наших защитных сооружений нам всё равно придётся идти в этот самый мир, как и за пищей. И даже если мы построим такой забор, мир вскоре нагрянет к нам в гости и напомнит о нашем долге, о нашем происхождении, о нашей тотальной зависимости от него.

В равной мере мы не можем слиться с окружающей реальностью в неразличимое целое и образовать из мироздания гомогенную массу. Дело не только в том, что это представляется невозможным. Судя по всему, мироздание совсем не нуждается от нас в таких дурацких услугах. Оно вполне довольно наличием внутри себя различия, наличием обособленности внутри единства, хаоса в порядке и порядка в хаосе. Смешать всё в пресный и однородный кисель и потерять в нём всякую индивидуальность, всякие вкус и текстуру есть воля к смерти, а не к жизни.

На первом этапе своего духовного развития мы преодолеваем наивное и ограниченное единство с миром. Мы осмеливаемся подчеркнуть и развить своё отличие и задаться важным вопросом: «Кто “Я” именно как “Я”, а не как другие?» Мы освобождаемся от страха быть отдельными и отделёнными, от страха отличия и конфронтации, от страха разрыва, перемены и расставания. Мы делаем шаг вперёд, оказываемся в опыте тотального одиночества и раскрываем силы своего познания и творчества. Теперь нас не сковывает мир.

Тем не менее такое обретение себя и своей индивидуальности есть всё ещё крайне наивное мировоззрение. Если мы не останавливаемся на нём и не превращаемся в эгоманьяков, подсевших на дурман своей обособленности, то выясняется, что внутри нашего одиночества расстилается путь, и этот путь ведёт наружу.

Мы преодолеваем наивное единство, затем преодолеваем своё наивное одиночество и, наконец, обретаем новое и зрелое единство. Оно содержит в себе одиночество как свой неотъемлемый элемент. Мы вступаем в коммуникацию с миром как его отдельные и уникальные части – как взрослые, а не как дети.

Тот, кто не принял и не освоил своего одиночества, совершенно не в состоянии наладить здоровых связей с другими. В первую очередь, он ещё ничего из себя не представляет. Да, у него могут быть развитые интеллектуальные способности и ценные навыки, но на психологическом уровне он остаётся ребёнком, который ежесекундно озирается в поисках матери и не выпускает из рук соску.

Он ищет спасения в шуме и отвлечении, спасения в другом человеке и пытается в них забыться. Его страхи и надежды замыливают ему взор и порождают разрушительное цепляние. Он не видит мира вокруг, ибо одновременно до смерти боится его и хочет слиться с ним. У него множество ложных претензий, желаний и притязаний. Он беден и рассчитывает, что другие сделают его счастливым и наполнят смыслом, ибо не вытрудил и не выковал свою личность. Этого нельзя добиться без принятия одиночества, без обретения независимости, без умения быть в тишине и наедине с собой.

Чтобы быть вместе и видеть другого, нужна свобода от страха перед ним и от жажды что-то то от него заполучить. Эти реакции и идиотские амбиции искажают восприятие и мешают коммуникации. Отношения превращаются в борьбу за власть, в интриги, в гедонистическое потребление. Лишь абсолютно одинокие люди могут быть вместе, видеть друг друга и достичь единения. Принятие своего одиночества освободило их от цепляния и сделало свободную коммуникацию возможной.

Так как жизнь есть подвижный баланс между «Я» и «Оно», между «Я» и «Они», мы постоянно оказываемся лицом к лицу со следующими практическими вопросами. Сколько в ситуации и в наших решениях должно быть меня, а сколько других? Когда и что должно выступить на первый план?

Утверждая одно только собственное «Я», мы вредим своему «Я». Так мы не можем позаботиться даже о себе, ибо не видим, насколько тесно наши потребности, планы и наша деятельность связаны с тем, что вокруг. Утверждая только внешнее и целое, мы теряем того индивида, который способен к коммуникации с этим внешним. Мы не можем утвердить внешнее, не утверждая и самих себя. Как же нащупать баланс между этими двумя полюсами?

«Я» и «Они»: рождение понятия справедливости

Вступая в отношения с миром, мы бессознательно оцениваем происходящее и задаёмся вопросом: полезно это или же вредно? Хорошо это или плохо? Вот мерило, которое мы и все наши многочисленные нервные механизмы прикладываем к вещам. Очевидным недостатком такого критерия, однако, является его чересчур общий характер. В нём не хватает деталей, недостаёт самого главного: знания о способе, как нам отличить хорошее от плохого.

Самым простым решением этой проблемы является позиция, согласно которой благо есть всё то, что полезно мне прямо сейчас и удовлетворяет мои базовые потребности. И не важно, какой ущерб при этом могут понести другие. Это чрезвычайно узкая и невежественная позиция, поскольку она игнорирует нерушимую взаимосвязь существа и окружающей реальности. Всякое «Я» рождается из мира, состоит из мира, живёт за счёт мира и умирает в мир.

То, удовлетворит ли живое существо свои потребности и получит ли искомую пользу, напрямую зависит от других – от сотрудничества или же конфликта с ними. Благополучие индивида, благополучие среды и благополучие группы неотделимы. Когда баланс между этими тремя «благополучиями» сильно нарушается, проигрывают все. Части реальности начинают сталкиваться друг с другом, образуют болезненное трение и разрушаются. И наоборот, гармоничное взаимодействие частей целого несёт неисчислимые преимущества.

Со временем эволюция человеческого мозга и человеческая культура выработали более широкое, точное и содержательное видение блага: понятие справедливости. В первом и грубом определении справедливость представляет собой…

<…>

Смотреть полную версию статьи и подкаста

© Олег Цендровский

Что такое «Письма» и как с ними работать?

Заказать новую книгу автора (2023 г.)

Оповещения о новых выпусках

Telegram // YouTube и другие площадки