# 125. Что такое настоящее принятие себя и мира и почему оно рождает творческое действие, а не пассивность?

Аристотель был самым талантливым и плодовитым из учеников Платона. Но чтобы вырасти из ученика в самостоятельного мыслителя, Аристотель должен был перерезать пуповину и осмелиться пойти своим собственным путём. Он должен был освободиться от властного влияния Платона.

Разногласия между их взглядами начали зреть довольно рано. С течением лет их расхождение только усугублялось, поскольку с приближением старости Платон становился всё более пессимистичным и авторитарным. Когда идейное напряжение достигло критической точки, Аристотель перестал из дружбы и почтения демонстрировать согласие.

В «Никомаховой этике» Аристотель намекает на эти события в следующих словах: «Пусть мне дороги друзья и истина, однако долг повелевает отдать предпочтение истине». В последующие столетия его фраза приобрела более сжатую форму и стала известным фразеологизмом: «Платон мне друг, но истина дороже».

Схожая история произошла и с другим выдающимся учеником выдающегося учителя. На протяжении всей своей юности Ницше был очарован философией Шопенгауэра. Он был в восторге от силы его мысли, от юмора, блестящего литературного стиля и мрачноватой харизмы философа.

Но годы шли, и Ницше начал испытывать клаустрофобию. Шопенгауэр создал тесный и мрачный философский угол. Он сплёл в нём интеллектуальный кокон, из которого не было выхода. Этот факт никак не меняли ни развешенные им картинки на стене, ни остроты и колкости в его трудах, ни слова ободрения. В углу шопенгауэровского пессимизма можно было лишь сидеть и то удручённо вздыхать, то скалить зубы. Ницше же желал двигаться дальше.

Прежде всего, он понял, что язвительно-желчный пессимизм Шопенгауэра и его проклятие миру говорили очень мало о мире и очень много о самом Шопенгауэре. Самоотрицание и самоуничтожение мировой воли, о котором тот писал, было вовсе не её торжеством, а её болезнью. Это была змея, которая по невежеству впилась ядовитым жалом в свой собственный хвост.

По сути, Шопенгауэр остановился на этапе осознания плохих новостей. Да, жить бывает весьма больно и трудно. У нас нет никакого вечного и цельного «Я», а жизнь лишена вечного смысла, маячащего где-то на радужном горизонте будущего. Однако эти штрихи не есть вся картина. Они даже не являются поводом к мрачным выводам и не есть нечто дурное и непреодолимое. Философ пришёл к нескольким горьким прозрениям, и они совершенно преждевременно показались ему окончательными. Он не вник в их сущность, поспешил опустить руки и поставил крест на существовании как таковом.

Более того, предлагаемый Шопенгауэром рецепт преодоления страдания не работал. Отторжение своей природы, отторжение страдания и тягот, едкая насмешка над реальностью лишь усугубляли наше положение. Они делали внутренний мир человека ещё мрачнее, ещё мучительнее, ещё ограниченнее. По Ницше, шопенгауэровские рецепты не просто были основаны на неверном понимании ума. Они достигали противоположного результата.

Отвержение этого мира и самого себя в надежде укрыться от боли есть продукт заблуждения. Для нашего освобождения и дальнейшего роста мир должен быть полностью принят и освоен.

Принять – не значит сидеть, сложа руки, и отказаться от перемен и борьбы. Принять себя и мир означает лишь одно: увидеть то, что есть, и устранить в себе пустой шум из рефлекторной агрессии против реальности и её эмоционального отторжения. Это и есть тот сокровенный метод, который позволяет начать работать с негативными аспектами жизни и эффективно их устранять.

Когда мы счищаем с реальности грязный слой из злого бурления собственного ума, мы впервые видим то, что есть. Даже самые хищные явления жизни тогда прячут свой оскал. Мы более не примешиваем к ним своей автоматической агрессии, и негативное перестаёт быть негативным и становится просто полем для творческих усилий.

После плохой новости Шопенгауэру нужно было узнать и хорошую. Затем ему следовало понять, что никаких плохих новостей вообще не существовало. Но он не стал идти глубже и остановился на фазе отрицания. Это не позволило Шопенгауэру осознать, что страдание возникает именно из нашего отторжения явлений жизни, которое он и культивировал в своей философии.

Страдание рождается из непрерывной агрессии человека против себя и мира, против самого хода времени. В «Так говорил Заратустра» Ницше называет этот фундаментальный инстинкт отторжения всего, что идёт не по плану, духом мщения. Мы рефлекторно мстим своему прошлому, настоящему и будущему за то, что они не соответствуют нашим предубеждениям. Мы производим злое умственное бурление вместо того, чтобы по-настоящему взаимодействовать с ситуацией, которую хотим поменять.

Такое ядовитое несварение ума, порождённое духом мщения, Ницше обозначает термином рессентимент. Рессентимент представляет собой совокупность конфликтных и невротических эмоций, импульсов и желаний. Он состоит из актов агрессии, страха, раздражения, разочарования, зависти, обиды, неудовлетворённой и горькой жажды. Когда яд рессентимента накапливается в нас, он въедается в ум и становится мировоззрением. Он принимает формы пессимизма, нигилизма и декаданса как на философском, так и на бытовом уровне.

Ницше провозглашает, что для устранения зловонных помоев души мы должны вовсе не уничтожить себя и не подавить свою волю к жизни, как то предлагал Шопенгауэр. Всё с точностью наоборот. Следует полностью принять страдание, пойти ему навстречу и освоить его, устранить в себе всякий дух мщения и рессентимент.

Нужно перестать отторгать проблемное и негативное. Когда мы прекращаем бесполезное эмоциональное сопротивление ситуации, у нас появляется ясность ума и сила для конструктивного действия. Проблемы превращаются в творческие задачи и больше не мучат нас. По меньшей мере, их разрушительное влияние на психику уменьшается на порядки.

Страдание, таким образом, не есть неизбежное выражение сущности самой мировой воли, а продукт доминирования в нас духа мщения и рессентимента. Это просто несовершенство ума, основанное на невежестве и дурных привычках. В страдании нет ничего необходимого, необратимого и фундаментального.

По Ницше, Шопенгауэр был просто плохим психологом. Он безо всяких на то оснований сделал свойством всего мироздания болезнь ума некоторых живых существ в некоторый крошечный отрезок мирового времени. Здесь Шопенгауэр и допустил свою главную ошибку. Мир не есть зло и не есть мука. Ум может быть свободен от самоистязания. Он может быть и радостным, и сильным. Для этого нужно не подавить свою волю, а максимизировать и усилить.

Антидот от слабости и страдания, следовательно, таков. Воля должна перестать отрицать и себя, и мир и очиститься от заразы в виде разъедающих её инстинктов отторжения (духа мщения и рессентимента, в терминологии философа). Нужно положить конец пессимизму, нигилизму, декадансу, всякого рода нытью и злобе. Это совершенно бесполезные бессознательные реакции, которые только умножают страдание и истощают наши силы.

Реальность должна быть полностью и без оговорок принята. Нужно сказать ей абсолютное «Да» и начать работать с тем, что есть, а не со своими фантазиями о том, как всё должно быть сейчас, должно было быть в прошлом и должно будет быть в будущем. В той мере, в какой у нас это получается, мы видим, что мир прекрасен и наполнен счастьем даже в своих самых «ужасных» проявлениях. Это полное принятие Ницше описывает латинским термином «amor fati» (лат.: любовь к судьбе).

Amor fati есть тотальное принятие себя и мира. Это принятие по системе всё включено. Оно не терпит никакого невротического гурманства, привередничанья, тяги к лакомым кусочкам и попыток воротить нос от чего-либо. Здесь в философии Ницше зарождается эмбрион тех идей, которые мы ранее обозначили как «установка на бытие» и буддистский принцип «единого вкуса». К сожалению, Ницше не успел развить эти мысли дальше, чем до эмбриональной стадии, так что в его наследии содержатся лишь их общие контуры.

Из преодоления духа мщения и принципа «amor fati» рождается высочайший идеал Ницше, идеал сверхчеловека. Впервые он отчётливо сформулирован в книге «Так говорил Заратустра». Сверхчеловек, согласно Ницше, есть тот, кто достиг полного принятия себя и мира и благодаря этому раскрыл свою силу.

Наиболее точное и ёмкое описание сверхчеловека, однако, содержится не в «Так говорил Заратустра», а в черновых набросках философа. Там он называет его «римский цезарь с душой Христа» [1]. С одной стороны, сверхчеловек совмещает в себе полную свободу от духа мщения и агрессии с абсолютной любовью к судьбе. С другой стороны, ему присуща активность, величайшая сила и творческая экспансия римского владыки.

Преодоление духа мщения и любовь к судьбе есть главные составляющие сверхчеловека и главные темы «Так говорил Заратустра», как и ряда других его работ. Тем не менее только души Христа, по Ницше, для сверхчеловека недостаточно. Философ подчеркивает, что мировая воля есть не воля к жизни, как учил Шопенгауэр. Жизнь не может быть умножена, ведь жизнь уже есть. Вектор движения воли есть не просто продолжение существования, а бесконечное развитие, совершенствование, расширение. Ницше образно называет этот базовый вектор немецким словом «Macht», то есть «власть», «могущество», «сила».

Согласно Ницше, воля к власти лежит в основе всего вообще. Однако «власть», о которой здесь идёт речь, не есть власть человека над человеком. Это просто метафора, раскрывающая глубочайшую сущность мировой воли. Весь живой мир и всю неживую природу пронизывает творческая энергия. Она существует в бесконечных преобразованиях, расширяя себя и упорядочивая всё вокруг сообразно себе. Эту вездесущую экспансивную энергию Ницше и называет волей к власти.

Ницше вернул в западную мысль «вечно живой огонь» Гераклита и провозгласил, что «человек есть нечто, что до́лжно преодолеть». Он был величайшим философом и одновременно величайшим трансгуманистом, поскольку стремился раскрыть высшие возможности человека и преодолеть невежественные и низменные привычки ума. В этом смысле всякая подлинная философия как на Западе, так и на Востоке, есть трансгуманизм.

Чтобы энергия человека была освобождена, он должен полностью преодолеть своё невежество, свою склонность к пустому отрицанию и, как следствие, стать сверхчеловеком. А это, в свою очередь, требует, чтобы мы разобрались в устройстве своего ума.

«Общественный строй многих душ»

Шопенгауэр вместе с Юмом пришли к выводу, что психическая жизнь лишена единого центра и состоит из множества взаимодействующих элементов. Часть этих процессов разворачивается на свету сознания и доступна взору. Основная их масса, однако, сокрыта от глаз в глубинах психики. Ницше внёс в эти представления свой вклад.

Во-первых, он сделал большой акцент на противоборстве и конкуренции между силами ума. Наша психика состоит не просто из отдельных форм опыта, желаний, импульсов и мыслей. Всё это многообразие группируется в своеобразные «мини-личности», которые борются за влияние и за контроль над поведением.

Населяющие наш ум «мини-личности» ссорятся, мирятся, проталкивают свою повестку дня и пытаются ужиться друг с другом. Ницше называет эту ситуацию «общественным строем многих душ». Хотя сегодня для образованного человека очевидно, что внутри нас кипят конфликты между различными сценариями поведения и разными вариантами нашего «Я», именно Ницше прочно поселил эту идею в философии и науке. Он писал об этом так:

«Если бы я захотел потрясти это дерево своими руками, я бы не смог этого сделать. Но ветер, невидимый нами, терзает и гнёт его, куда он хочет. Невидимые руки ещё больше гнут и терзают нас» («Так говорил Заратустра»).

Во-вторых, ницшевский вклад состоял в том, что он прочно связал развитие личности с наведением порядка в противоборствующих силах ума и тела. Должен быть достигнут баланс, выверенная мера конфликта и сотрудничества между составляющими нас частями. Нужно очистить ум от избыточных сил отторжения и установить внутри себя продуктивную иерархию ценностей, потребностей, целей, желаний и эмоций.

Может быть, самой революционной идеей было то, что Ницше видел болезни и противоречия в нашем теле одним из ключевых очагов и умственных расстройств. Проблемы в теле приводят к проблемам в уме. Они распаляют силы отрицания, делают человека инстинктивным пессимистом, нигилистом и декадентом, толкают его к отрицанию себя и жизни. Следовательно, биология и физиология должны стать ведущими науками для совершенствования человеческой природы. Ницше ставил их в один ряд с философией и признавался, что более всего сожалеет о том, что он недостаточно сведущ в физиологии.

Последний штрих от Фрейда

Итак, мы проследили передачу эстафеты самого существенного знания об уме от Юма, через Канта и Шопенгауэра, к Ницше. В последней трети XIX века её принял Зигмунд Фрейд.

Фрейд настолько много взял из ницшевского наследия и столь многим был ему обязан, что опасался обвинений в плагиате. По этой причине он много раз публично отрицал, что когда-нибудь вообще читал книги Ницше. Годы спустя, однако, исследователи нашли не просто поразительное число сходств и скрытых цитат из Ницше в книгах Фрейда. В его личной переписке обнаружилось много упоминаний Ницше, выписок из его трудов и парафраз его идей [2].

Знакомство с Ницше позволило Фрейду собрать богатый урожай. Это было и внимание к физиологии, и идея множества соперничающих «мини-личностей», и установка на преодоление внутренних конфликтов, а также такие концепции, как рационализация, сублимация, вытеснение и многое другое.

На фундаментальном уровне Фрейд добавил весьма мало, а то, что добавил, по большей части было отвергнуто наукой после его смерти. Заслуга Фрейда была иной. Он широко популяризовал новое понимание ума, идущее ещё от Юма. Кроме того, он попробовал сделать следующий необходимый шаг и создал свою методику гармонизации психической жизни – психоанализ. Психоаналитический проект Фрейда ознаменовал рождение психологии как чего-то отдельного от философии. Благодаря популярности психоанализа, полицентрическое видение ума пустило ещё более глубокие корни в философии, науке, искусстве и западной культуре вообще.

Модули и уровни

Параллельно описанным событиям, в науке также совершалась коперниканская революция в понимании человеческого ума. Врачи, анатомы и физиологи двух последних столетий медленно приходили к тем же основным выводам, что философы и психологи. Они, однако, начали свою работу с другого конца – со скрупулёзного изучения строения и функций мозга.

Итогом усилий многих поколений учёных стала современная теория модульной организации мозга. В соответствии с ней, мозг состоит из множества зон (модулей), и каждый такой модуль обладает устойчивой, хотя и не неизменной специализацией. Специализация означает, что все части мозга, как правило, заняты своим особым делом. Одни обеспечивают движения тела, другие руководят зрением и слухом, а третьи – потребностями, памятью и мышлением.

Каждая специализированная зона мозга состоит из простых работяг – нейронов. На протяжении всей своей жизни нейроны трудятся в своих «мозговых офисах» и в основном общаются лишь с самыми ближайшими соседями в том же модуле, где сами и находятся. Лишь крошечное число наших нервных клеток связаны с коллегами из других модулей. Они стоят на входах и выходах, принимают немного информации от других отделов, а затем передают информацию в следующие.

Но и это ещё не всё. Модули организуются в уровни. Это значит, что одна и та же информация зачастую проходит обработку в несколько этапов, прежде чем породить итоговую поведенческую реакцию. Сначала она попадает на первый уровень обработки, где её встречают модули первого уровня. Затем, пройдя через их бюрократические жернова, она отправляется на второй, третий – и так далее, в зависимости от функции.

Разумеется, таковы лишь грубые контуры модульной теории мозга, но они позволяют составить о ней общее представление. Для более полного её понимания будет полезно проследить хотя бы несколько значимых вех в истории нейробиологии.

Стартовой точкой этого длинного пути можно назвать 1811 год. Тогда французский физиолог и анатом Сеза́р Легаллуа́ впервые в истории выявил у отдела мозга специфическую функцию. Легаллуа препарировал животных и в ходе своих экспериментов обнаружил в продолговатом мозге центр дыхательной деятельности.

Затем, в 1848 году, произошёл самый известный несчастный случай в истории нейронаук. Бригадир Финеас Гейдж прокладывал железную дорогу и случайно спровоцировал взрыв порохового заряда, который использовался в работах. Железный лом диметром больше 3 сантиметров пробил ему череп чуть ниже левой глазницы и вышел вверху головы, на стыке лобной и теменной кости.

Финеас Гейдж потерял значительную часть лобной доли мозга, но, ко всеобщему изумлению, выжил. Более того, спустя два месяца он смог вернуться к активному образу жизни, нашёл себе другую работу и прожил ещё двенадцать лет.

Без последствий такая обширная травма мозга, разумеется, не осталась. По словам друзей и обследовавших его врачей, Финеас Гейдж полностью переменился как личность. Он фактически стал другим человеком и притом человеком крайне неприятным. У Финеаса Гейджа развился комплекс симптомов, который впоследствии стал известен как синдром лобной доли. Он стал несдержан, импульсивен и груб, утратил способность к долгосрочному планированию и управлению состояниями своего ума.

Случай Финеаса Гейджа был воспринят как подлинное чудо и стал мощным стимулом для изучения связи лобных долей с самоконтролем, управлением эмоциями и желаниями, принятием решений и планированием.

В 1860-ых годах французский хирург и анатом Поль Брока́ прознал о пациенте, который также страдал весьма необычным расстройством. В течение более двадцати лет этот человек постепенно утрачивал способность разговаривать. С каждым годом ему становилось всё труднее и произносить слова, и сопрягать их в грамотные предложения. Лицевые мышцы пациента, как и его грамматические навыки, охватывал медленный паралич. Тем не менее его способность понимать устную и письменную речь и другие его умственные навыки на удивление никак не пострадали.

Поль Брока провел посмертное вскрытие и обнаружил в левом полушарии мужчины значительные повреждения в специфической зоне лобной доли мозга. В последующие годы Брока исследовал в своих работах как этот, так и ряд схожих случаев. Описанный им отдел мозга, отвечающий за производство речи и её грамматическую связность, был назван в его честь. Ныне он известен как зона Брока.

Работы Брока вдохновили тысячи учёных на проведение вскрытий и экспериментов, чтобы соотнести отделы мозга с их особыми функциями. В последующие полтора столетия учёные выявили функции у сотен других модулей и субмодулей нашего мозга, а также их специфику в разных полушариях.

Но почему наша нервная система устроена именно так? Почему в мозге нет одного центра принятия решений, а вместо этого имеется несколько соперничающих командных пунктов? Почему модули мозга и функции ума обладают столь высокой степенью независимости друг от друга и не подчиняются одному начальнику?

Наш мозг сформировался в ходе долгой эволюции, а в таких вещах, как общий план нервной системы, эволюция до крайности расчётлива. Нам следует задаться вопросом: «Что делает модульную нервную систему эффективнее возможных альтернатив и какие преимущества модульная организация нам даёт?»

Чтобы ответить на него, полезно будет взглянуть на мозг с позиций компьютерного инженера. Дело здесь, конечно, не в том, что мозг подобен компьютеру. Скорее это компьютеры и всевозможные устройства, как мы уже обсуждали на примере кибернетики, были созданы по образцу нервных систем.

Мозг не есть компьютер. Это компьютер есть примитивный и почти игрушечный мозг, который пока что без помогающего ему человека не способен ни возникнуть, ни продолжить своё существование. Компьютеры появились на миллиарды лет позже живых организмов и устроены на порядки проще их. Именно потому компьютерная аналогия, упрощая дело, способствует первичному пониманию.

Можно назвать по крайней мере пять причин, почему любая сложная нервная система, по всей видимости, может быть организована только полицентрически и никак иначе.

I. Преимущества специализации. В жизни человека и в жизни общества перед нами стоит множество различных задач. Они требуют от нас уникальных знаний и навыков, особых процедур, специфических материальных условий и инструментов.

Было бы наивно ожидать, что инженер без долгой предварительной подготовки сможет провести операцию на мозге, а авиадиспетчер спроектирует небоскрёб. Пожалуй, со временем они могли бы этому научиться. Но даже так, чем больше разнотипных задач эти люди должны будут освоить, тем ниже будет их эффективность в каждой из них. Нельзя быть одновременно и хорошим фермером, и хирургом, и инженером, и продавцом, и архитектором. Не хватит сил и времени.

Точно так же обработка разных типов информации в мозге имеет свою специфику. Конечно, различия в степени специализации у нервных модулей намного меньше, чем различия в знаниях и навыках между профессиями. Тем не менее такие различия есть и они существенны.

Теоретически, нервные клетки в большинстве модулей человеческого мозга способны освоить профессии своих коллег из других отделов и научиться их ремеслу. С практической же точки зрения, у них обыкновенно нет ни причин, ни возможности сменить свою квалификацию. Они нужны на своих собственных местах. Если они эти места оставят, кто возьмёт на себя их ношу?

Специализация рождает эффективность – и это справедливо как на заводском производстве, так и в нервной системе.

Представьте, что вы идёте по пешеходному переходу, поигрываете связкой ключей, слушаете песню через наушники и тихо подпеваете в такт её словам и аккордам. Одновременно вы посматриваете на машины и неспешно обдумываете предстоящие дела. Ваш кишечник занят пищеварением, иммунная система отражает натиск врага, эндокринная система производит гормоны, глаза видят, уши слышат, сердце бьётся, а лёгкие дышат.

Как одна неспециализированная система могла бы в режиме настоящего времени дирижировать этими процессами и контролировать ещё тысячи других, не названных здесь? Может ли единый командный центр в нашем мозге управлять каждым нашим вздохом, каждым взглядом, каждой мыслью, каждым шевелением пальца? Вполне очевидно, что нет, хотя бы потому, что эти одновременно решаемые задачи требуют разных подходов.

И наше тело, и наш ум могут работать только как команда специалистов. В подтверждение этого наука в последние два столетия выделила в мозге множество узкоспециализированных модулей. Классическим примером здесь будет зона Брока.

Прежде всего, зона Брока отвечает за координацию мускульных движений, необходимых для производства устной речи. Мышцы нашего рта, губ и языка организуются ей в единый и слаженный оркестр, благодаря чему нечто столь сложное, как речь, становится возможным. Кроме того, зона Брока организует построение фраз по правилам грамматики и синтаксиса.

Пациенты со значительными повреждениями зоны Брока произносят фразы с большим трудом. Их мускульная координация может быть нарушена вплоть до паралича отдельных мышц, потому слова сходят с их уст вымученно, с паузами и запинками. Предложения, произносимые такими пациентами, осмыслены и их общий посыл понятен. Тем не менее им недостаёт ритма, слаженности и грамматической связности. Эти фразы крайне примитивны и скорее представляют собой последовательный набор слов, нежели настоящие предложения. Люди с повреждениями зоны Брока отчётливо сознают, что их речь похожа на кашу, выдавливаемую по капле, но ничего не могут с этим поделать.

Второй важнейший модуль в нашем мозге, связанный с речью, это зона Вернике. Она отвечает не за итоговое производство речи, а за образование связи между словами с одной стороны и наполняющими их смыслами – с другой. Проще говоря, зона Вернике ответственна за понимание смысла речи и наполнение своей собственной речи смыслом.

Пациенты с повреждениями зоны Вернике совершенно не понимают обращенных к ним слов и не могут сами составить осмысленных фраз. Произносимые ими предложения обладают прекрасным ритмом, грамматикой и синтаксисом. При этом они либо напрочь лишены внятного содержания, либо смысл в них перемешан с огромным количеством повторений, отклонений от темы и сущего абсурда. Одновременно, такие пациенты не в состоянии понять, что произносят бессмыслицу. Осознание смысла как чужой, так и своей речи контролирует зона Вернике, а именно её работа и была нарушена.

Таким образом, в нашей голове нет волшебного человечка, который занимался бы всем и сразу. Мозг есть команда узких специалистов. Хотя порой они могут переучиваться с потрясающими результатами, обычно им просто не нужно этого делать, либо для подобной переквалификации отсутствуют благоприятные условия. Повреждение любой специализированной зоны приводит к нарушению тех функций, за которые она отвечает.

Дело доходит до совершенно невероятных случаев, когда отдельные повреждения мозга приводят к потере памяти о том, как называются овощи, но память о названиях фруктов сохраняется. Или же, наоборот, человек помнит все фрукты, но забывает все овощи, а также названия инструментов (орудий труда).

Некоторые повреждения…

<…>

Смотреть полную версию статьи и подкаста

© Олег Цендровский

Что такое «Письма» и как с ними работать?

Оповещения о новых выпусках // Заказать мою книгу

Telegram // YouTube и другие площадки