# 117. Что такое состояние потока, какова природа вдохновения и необходимо ли желание для действия?

В детстве всё для нас является игрой. Сон есть игра, бодрствование есть игра, прогулка с друзьями есть игра, сидеть одному дома – тоже игра. Даже зубная боль или столкновение со смертью представляются нам приключением. Всё вокруг занимает нас, развлекает и информирует. Создаётся впечатление, что в детстве невозможно столкнуться хоть с чем-нибудь, что не стало бы нашей забавой.

Нами управляет ожидание, что жизнь в каждом своём проявлении будет увлекать и поражать. Это ожидание столь велико, что накладывается поверх всякого явления действительности и волшебным образом его преображает. Под действием этих чар скука становится игрой, учение и труд становятся игрой, а беда превращается в авантюру.

Природа игры в самодостаточности. Это процесс, в котором мы участвуем ради него самого и не воспринимаем его как средство для чего-то ещё. В детстве мы упиваемся каждым новым состоянием, проживаем его сладость или его горечь, а затем его исчерпываем. В конце концов, мы познаём неполноценность всякой игры, но наше опустошение не длится долго. Как только одна забава надоедает нам, мы тотчас отыскиваем себе другую.

От бесконечной смены игр с ходом лет в нас накапливается опыт разочарования и опустошённости. Через наши руки проходят сотни и тысячи игрушек. Мы с головой ныряли в каждую, а затем выныривали с противоположной стороны, судорожно хватая ртом воздух. Постепенно наши погружения становились всё короче и поверхностнее, поскольку мы заранее готовились к тому, что она себя исчерпает. Нам требовалось всё меньше и меньше времени, чтобы увидеть неполноценность игры и её неминуемый конец.

С возрастом мы становимся серьёзнее. Серьёзность означает, что мы меньше проживаем ситуацию здесь и сейчас ради неё самой и скорее воспринимаем её как средство. Мы погружаемся в ситуацию, быстрым и опытным взглядом оцениваем её, а затем спешно выныриваем в поиске забавы получше или наживы побольше. Серьезный человек всегда устремлён к чему-то там, за пределами своего момента жизни. Он не задерживается нигде дольше того, что кажется ему необходимым для извлечения выгод и будущих приобретений.

Парадоксальным образом, во взрослой жизни наша одержимость игрушками не становится меньше. Мы хотим играть и ищем для себя новых игрушек и приключений, однако играем мы всё меньше и меньше. В этом и состоит принципиальное различие. Взрослый есть ребёнок, который столь же сильно любит игрушки, как и в детстве, но уже разучился по-настоящему с ними играть. Он лишь приносит их в зубах в своё жилище, затем озадаченно тыкается в них носом, как глупый пёс, а после отправляется за новой добычей.

Мы покупаем себе хитроумные устройства и записываемся на обучающие курсы. Мы ездим в путешествия, устраиваем фотосессии, делаем ремонт, учимся играть на флейте, приобретаем машины и квартиры. Мы знакомимся с людьми, уезжаем медитировать в горы, красим волосы в яркий цвет, записываемся в политическую партию, создаём свой бизнес и покупаем себе лабрадора. Как и в детстве, со всеми этими приобретениями и достижениями обнаруживается всё та же проблема. Они раз за разом исчерпываются.

Теперь, однако, эта проблема усугубляется. В детстве мы по крайней мере могли наиграться всласть, прежде чем волшебство рассеется и карета превратится в тыкву. С возрастом найти хорошую игрушку становится всё тяжелее, умение играть с ней идёт на убыль, а чары её оказываются так скоротечны. Срок годности у всего вокруг начинает стремительно истекать.

Взрослый приучается нырять в ситуацию быстро и неглубоко, потому что идущий ещё из детства опыт приучил его, что всякая игрушка неполноценна и непременно выдыхается. Следовательно, нет смысла задерживаться. Нужно опередить и предвосхитить её кончину, нужно гнать вперёд и вперёд. Из-за того, что мы погружаемся в свои игры поверхностно и поспешно, мы теперь можем делать это намного чаще. Мы пытаемся компенсировать качество количеством и не прекращаем лихорадочного поиска всё новых и новых забав и приобретений.

При всём неугомонном движении от цели к цели мы как будто остаёмся на месте. Меняются цели, декорации, развлечения, меняемся мы сами – и всё же мы вновь и вновь возвращаемся в исходную точку. Мы катаемся на колесе сансары, и оно то поднимает нас на вершину и замирает там на несколько мгновений, то обрушивает вниз. Мы приобретаем, затем теряем, затем снова приобретаем, затем снова теряем.

Цикл повторяется раз за разом. Время отбрасывает назад и опрокидывает любые попытки увековечить достигнутые нами результаты и состояния. Неудачи чередуются с успехами, чёрные полосы с белыми, очарование сменяется разочарованием и пресыщением. Мы возвращаемся к самому началу лабиринта, к первому квадратику, откуда всё и началось.

Даже за пределами того, что может быть названо игрушками, нами движет желание, но создаваемое им движение всегда остаётся круговым. Мы движемся на месте и вновь и вновь сталкиваемся с неполноценностью своей жизненной ситуации, с переживанием утраты одного и нехватки другого.

В какой-то момент нас может начать тошнить. Мы понимаем, что не можем так просто остановить колесо сансары и выйти. Оно тянет нас вперёд принудительно, оно приговаривает нас к поиску развлечений, к поочередному добыванию ценностей, а затем их исчерпанию и утрате. Да, катание на нём невротично и мучительно, но и неподвижность невыносима. Когда мы понимаем это, наша поездка на колесе желаний перестаёт казаться весёлой. Мы понимаем, что она никогда и не была весёлой. Бессмысленное круговращение приобретений и утрат не есть аттракцион. Эта машина создана вовсе не для того, чтобы кого бы то ни было развлекать.

Однако какая часть опыта жизни рождает наше страдание? Откуда идут усталость, горечь и тошнота? Чтобы найти ответ, нужно уловить момент их возникновения, а затем проследить траекторию, по которой они поднялись к поверхности сознания. Тогда мы обнаружим, что движение жизни само по себе вовсе не мучительно. Как раз наоборот, оно свежо и радостно. Страдание возникает лишь вследствие цепляния силой желания за те или другие остановки по ходу нашего движения.

Мы сидим в своей гондоле на одной из точек окружности. Часть нас хочет оказаться впереди, а другая хочет вернуться назад. Внутри своей головы мы тужимся в потешной попытке то остановить колесо, то разогнать, и это создаёт чудовищное напряжение. Ум производит множество импульсов влечения и отторжения, мы до боли стискиваем зубы и пытаемся силой мысли изменить русло реки времени. Никакого эффекта на его ход это, разумеется, не оказывает.

Несмотря на тщетность такого чисто виртуального взаимодействия с жизнью, человек не пытается избавить свой ум от цепляния. Он мёртвой хваткой цепляется даже за своё цепляние. Дело в том, что мы привыкли считать, будто внутренняя натуга нам необходима, что она есть волшебное топливо жизни. Мы чествуем желание как высшую ценность. Но действительно ли это так? Действительно ли без желания всё остановится и умрёт? Не может ли вера в его чудодейственность оказаться всего лишь древним и опасным заблуждением, которое накрепко вросло в человеческие головы?

Вдумаемся, что вообще представляет собой желание. Желание есть эмоция. Это просто маленький психический фейерверк. Огромная часть живой природы лишена эмоциональной иллюминации, поскольку у этих организмов либо нет нервных систем, либо в них отсутствуют нейросети, которые могли бы создать нечто даже отдалённо похожее на подобные переживания. Там нет централизации информационных потоков и нет никакого «Я», которое могло бы созерцать яркие вспышки хотения и нехотения. И всё-таки посмотрите на этих маленьких существ: они чрезвычайно активны и ничуть не менее неугомонны, чем люди, без всякого желания что-либо совершать.

Наконец, взглянем на неживую природу, где частицы, атомы и молекулы вещества претерпевают постоянную творческую самоорганизацию. Они наполнены энергией, накачены ей, и их взаимодействие создаёт звёзды, планеты и галактики, а затем и саму жизнь. Для непрерывного творческого развития природы и всего её богатейшего многообразия желание не требуется.

Одним словом, большая часть мира прекрасно справляется без эмоционального цепляния за те или иные состояния бытия. Отчего же мы, его дети, думаем, что не способны на тот же подвиг? Действие без желания не просто возможно. Оно может быть крайне творческим, точным и активным и при этом наполненным чистейшей радостью. Стоит лишь немного напрячь свою память, чтобы увидеть это и на примере собственной жизни.

Вспомните моменты, когда вы были счастливее, а порой и деятельнее всего. Вероятно, вы не хотели, чтобы ситуация была иной, нежели она уже есть. Именно это и позволяло вам полноценно насладиться ей. Дракон желания мирно посапывал в глубинах ума. Только когда мы не цепляемся за прошлую или будущую остановку на своём пути, мы можем познать свой настоящий миг, почувствовать его и творчески освоить. В лучшие моменты нашей жизни интенсивность желания крайне низка. Мы счастливы и энергичны именно вследствие свободы ума от огня вожделения.

Вместо того, чтобы расходовать свои нервные силы на порождение фантазий и эмоциональное цепляние за них, мы действуем здесь и сейчас. Мы играем, наслаждаемся природой и искусством, общаемся с другими людьми, мы переживаем упоение творчеством и мерным разворачиванием собственной мысли. Мгновение воспринимается как полноценное. Мы взаимодействуем с ним, а не с альтернативными сценариями, как всё могло бы быть.

С другой стороны, отыщите в памяти моменты, когда ваше желание было взвинчено и распалено. Как правило, это весьма неприятные ощущения, а их последствия разрушительны. Жажда застилает нам глаза, она замарывает восприятие, сужает и искажает поле зрения. Мы теряем способность нормально взаимодействовать с действительностью, потому что пропускаем всё сквозь грубый и агрессивный фильтр из лимбического шума. Для нервной системы фейерверки влечения и отторжения есть сигнальные огни, оповещающие об опасности. Всё идёт не по плану, не так, как должно. Повышается уровень стресса, лимбическая система идёт вразнос и нарушается стабильность высших функций нервной деятельности.

Чем больше нас наполняет тяга к иным состояниям, тем более несчастными и глупыми мы становимся. Это подрывает нашу способность приблизить те состояния и обстоятельства, которых мы так сосредоточенно хотим. Мы жаждем изменить положение дел, но жажда перемен не помогает их претворить.

Эмоциональное сопротивление ситуации подменяет в нас то самое конструктивное действие, которое могло бы эффективно её изменить. Для изменения требуется не ведение виртуальных боёв в собственной голове, а реальное, чистое и точное действие. Желание же мешает действию по тем же причинам, по которым ему мешает страдание. Оно ослепляет, истощает умственные силы и провоцирует разрушающие ум внутренние конфликты.

Культ желания

В нашем языке давно и прочно закрепилось выражение «делать что-то без желания». Оно подразумевает неохоту заниматься тем, что, как мы понимаем, мы всё равно должны сделать. Выражение «делать что-то без желания» является большим препятствием для понимания того, о чём здесь идёт речь, так как невольно вводит нас в заблуждение.

Когда мы делаем нечто «без желания» в привычном понимании этих слов, наше желание как раз-таки работает на полную. Оно бурлит внутри нас в форме отторжения того, чем мы нехотя заняты сейчас, и одновременного влечения к тому, чем мы бы лучше занялись вместо этого. Его угольки яростно сверкают и грозят начать психический пожар. «Делать что-то без желания» служит прекрасным примером действия, которое наполнено желанием до самых краёв. Мы чувствуем стресс, вялость, усталость, наш ум омрачён, сжат и подавлен, мы раздражены и угнетены.

Подлинное действие без желания есть диаметральная противоположность этим неприятным переживаниям. Оно наполнено радостью и энергией, и эта энергия свободно высвобождается в той ситуации, где мы находимся. Мы не тратим львиную долю своего внимания и сил на фантазии о былых и будущих остановках и эмоциональные реакции на свои же фантазии.

Столь же ошибочное понимание человеческой психики заложено в расхожем выражении «делать что-то с большим желанием». В ситуациях, которые эти слова описывают, наше желание как раз пребывает на весьма низких значениях. Оно мирно подрёмывает в глубинах нашей лимбической системы. Мы погружены в какое-то занятие, и нам нет никакой нужды желать его. Всё уже есть здесь и сейчас, прямо перед нами, мы с ним и в нём. Производить в большом объёме импульсы желания по поводу того, что и так у тебя в руках, настолько бессмысленно, что даже за лимбической системой человека подобное крайне редко замечается.

Таким образом, можно сформулировать универсальную закономерность: чем меньше в нас желания, тем больше действия, тем яснее и чище ум, тем счастливее мы себя чувствуем. Колесо сансары замедляется, нас перестаёт мутить и укачивать. Мы можем насладиться видом, и мы можем реально и творчески взаимодействовать с ситуацией. Полнота и вкус существования раскрываются.

С точки зрения нейрофизиологии человеческого мозга, всё это верно, но лишь до некоторых пределов. Как и в случае со стрессом, в небольших количествах желание нам необходимо. Однако это даже не приправа, которая должна задавать тон всему блюду, а химический реагент для работы некоторых нервных клеток в некоторые периоды их жизнедеятельности.

Когда желания столько, сколько нужно, мы его не чувствуем. В нас нет тяги быть за пределами того места и времени, где мы находимся прямо сейчас. Мы деятельно проявляем себя здесь и сейчас, и это проявление творчески меняет ситуацию, перенося нас всё дальше и дальше. Движение происходит совершенно естественным образом, за счёт проявления себя в этой ситуации, а вовсе не благодаря желанию оказаться в какой-то другой.

Отчётливо различимые импульсы желания есть всего лишь избыточное дребезжание древних механизмов психики. Его шум состоит из двух тактов: «хочу», «не хочу», «хочу», «не хочу», «хочу», «не хочу». Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Этот шум наполняет ум, сбивает с толку возницу разума и сеет смуту в наших чувствах. Дребезжание колесницы не приводит нас в движение, а есть лишь мешающий побочный эффект этого движения. Оно заполняет уши, невротически ускоряет темп и создаёт безумную тряску. Всё это вносит дисгармонию и, как неизбежное следствие, производит огромные объёмы страдания.

Таким образом, свобода от желания есть максимизация деятельности, а не отказ от неё. Мы очищаем ум от препятствий для высвобождения энергии и очищаем жизнь от маниакальных форм активности, когда мы занимали себя чем-то лишним и вредным, поскольку слепая жажда сжимала и подчиняла себе большой ум. Точно так же без шума желания мы не лишаемся радости и полноты, а лишь впервые по-настоящему их обретаем. Счастье любит тишину. А ещё оно любит чистое звучание, ясность и гармонию в движении, гармонию в динамике.

Чем больше ум утопает в гудении из «хочу» и «не хочу», тем более жизнь становится подобной колесу. Мы проходим через бесконечную серию из провалов и подъёмов, утрат и приобретений, и каждый раз нас откидывает назад, к первому квадратику. Всё это крайне глупо, потому что колесо находится исключительно в воображении и есть продукт невежества. В действительности, существует лишь та остановка, где мы сейчас. Иллюзия колеса рождается из эмоционального цепляния за воспоминания о тех остановках, что остались в прошлом, и фантазиях о будущих. Цепляние за них рождает впечатление постоянного отбрасывания к исходной точке, то стойкое впечатление, что мы одновременно проехали что-то и недоехали до чего-то ещё.

Беличье колесо ума есть не аттракцион. Это орудие пыток и разрушения. Когда мы хотя бы частично выбираемся из него и набираем в лёгкие свежего воздуха, наступает облегчение и открываются большие возможности. Тем не менее сделать это непросто хотя бы потому, что наша культура считает катание на нём наивысшей ценностью и основой человечности.

Желание, наряду со страданием, было возведено человечеством в культ. Более того, в западном пантеоне желание оказалось помещено над страданием, как божество старшего ранга. Желание есть бог-отец, суть человеческой жизни и условие деятельности. Главное, это научиться желать правильных вещей побольше и научиться желать неправильных вещей поменьше. По сути, таков основной моральный рецепт последних тысячелетий.

Сегодня древние кулинарные традиции человечества получили новое дыхание во всеобщем поиске мотивации. Мотивация неизменно связывается с ощущением эмоционального горения, с протяжной мантрой из «хочу» и «не хочу», которую нужно непрестанно вторить и пестовать в себе.

Однако здесь возникает загвоздка. Даже когда людям удаётся разжечь в себе горячечный энтузиазм, огонь его быстро выдыхается. Его пламя крайне неустойчиво, потому что лимбическая система капризна и переменчива. Тем самым культ желания вредит подлинной мотивации и мешает её обретению, которое возможно лишь на основе знания, разума и гармоничного взаимодействия частей ума.

Кроме того, игры с огнём наносят вред, который в силу всеохватности его воздействия трудно проследить до его источника в виде желания. Раздувание желания провоцирует внутренние и внешние конфликты, нарушает восприятие, расстраивает поведение. Оно порождает страдание и потому добавляет к этому набору все свойственные страданию побочные эффекты.

Конечно, люди, ведомые силой желания, создавали науки, писали хорошие книги, строили высокие здания, основывали сообщества. Однако из этого нельзя сделать вывод, что это единственный способ, как всего этого можно было добиться. И тем более, что это лучший способ. Сегодня у нас имеются все научные основания полагать, что всё обстоит как раз наоборот.

Человечество привыкло ездить по дорогам жизни и чадить при этом чёрным выхлопом из боли и жажды. Мы научились дышать испускаемым нами ядом, наслаждаться им, сделали из него культ и наркотик и даже кое-куда приехали. Тем не менее это произошло не благодаря страданию и желанию, а вопреки им. Пришло время освоить более совершенные и во всех смыслах более экологичные формы движения.

Нельзя забывать и то, что в этом чаду человечество произвело невероятные объёмы невежества, неврозов и психозов. Наша история являет собой непрерывную серию из столь же кровавых, сколь и бессмысленных столкновений между народами и отдельными людьми. От яростной грызни всегда было больше вреда, нежели пользы для кого бы то ни было. Чтобы ликвидировать изъяны привычного человеческого подхода к жизни и усилить его достоинства, наше стремление должно быть очищено от лимбического шума. Стремление может быть чистым, и это не помешает творческим свершениям, а впервые по-настоящему освободит их. Мы сможем увидеть, на что мы способны, только если построим жизнь ума и жизнь общества не на конфликте, цеплянии и шуме, а на динамической гармонии, на синергии и взаимодополнении частей.

Режим внимания

Колесо сансары всегда возит нас по одному и тому же маршруту. Мы добываем ценности, затем эмоционально вцепляемся в них и стремимся удержать и увековечить. В процессе употребления, однако, их чары неизменно выдыхаются, либо же само течение жизни с болью вырывает нашу собственность из сжатых пальцев, тем самым опережая наступление пресыщения. Тогда мы сосредотачиваем силу желания на новой цели и начинаем терзаться уже по другому поводу. Начинается заход на следующий круг.

Когда этот аттракцион начинает нас утомлять, мы ищем альтернативу. Мы пробуем вспомнить, какие состояния ума менее всего походили на беличье колесо. В какие моменты мы были свободны от цепляния за другие остановки? Чаще всего это происходило, когда что-то всецело поглощало наше внимание. Мы были поглощены тем, где мы есть, и у нашего ума не было ни потребности, ни возможности снимать свой привычный кинофильм.

Движение ума происходило не извне внутрь, как если бы мы были вечно голодными ртами, засасывающими в себя мир. Наоборот, мы двигались изнутри себя и вовне, то есть свободно проявляли себя в ситуации, вместо того чтобы поглощать её.

Наше внимание было сосредоточено на задачах и реалиях прямо перед нами, и ум переставал работать в стандартном режиме. Ему на смену пришёл режим внимания. Нейробиологи последних десятилетий обнаружили, что в этих условиях работой ума начинает управлять так называемая фронтопариетальная сеть мозга [1].

Термин «фронтопариетальная» представляет собой словесного кентавра и буквально переводится как «переднетеменная». В этом названии отражён тот факт, что в режиме внимания главные роли отведены всего двум зонам мозга: дорсолатеральной префронтальной коре и теменной коре.

1. Дорсолатеральная префронтальная кора есть один из главных героев наших анатомических экскурсов и потому в развернутом представлении не нуждается. Это достославный возница разума, который, когда то становится необходимо, умеет натянуть поводья и приструнить своих подопечных скакунов. При переходе к режиму внимания мы видим в нейросканере фМРТ, что кортикальная система управления поведением отбирает первенство у лимбической. Как следствие, в поясной коре наблюдается спад активности, а в дорсолатеральной – её резкий подъём.

Конечно, бессознательные структуры мозга отдают свою власть неохотно, но такой механизм передачи с необходимостью должен был возникнуть в ходе эволюции человеческого мозга. Многие задачи требуют повышенной сосредоточенности и более полного присутствия здесь и сейчас. В нас должно стать меньше информационных и эмоциональных конфликтов, меньше шума, меньше избыточных мыслей, образов, форм опыта. Требуется высвободить ресурсы нервной системы из блуждания ума, иначе само наше выживание окажется под угрозой.

2. Второй ключевой центр мозга в режиме внимания есть теменная кора. Особую роль при этом играет нижняя теменная доля и область на стыке теменной коры с височной и лобной. Здесь расположены главные популяции нервных клеток, отвечающие за наш интеллект. Это сама платонова колесница, за управление которой возница с конями периодически устраивают схватку.

В любых условиях наша колесница куда-то едет и кем-то используется, а это значит, что интеллект активно работает во всех режимах бодрствования: как в стандартном, так и в режиме внимания. Отличием последнего является то, что теперь интеллект перестаёт по запросу лимбической системы лихорадочно снимать кинофильмы, от которых она по своей излюбленной привычке будет охать и ахать часами напролёт. Он берётся за какое-нибудь более полезное и радостное дело.

В режиме внимания интеллект направляется разумом. Это разумное руководство позволяет нам целенаправленно погрузиться в работу, в игру, в продумывание какой-то важной темы, в познание и творчество. Благодаря нему мы оказываемся способны ко внимательному созерцанию и контакту с природой, к исследованию физического мира вокруг себя и к медитации. Шум ума стихает, а качество проживания момента и эффективность выполнения любой задачи значительно повышаются.

Здесь, однако, возникает вопрос: что управляет переключением между стандартным режимом и режимом внимания? С точки зрения нейрофизиологии, чаще всего это происходит по инициативе особого модуля в нашей лимбической системе под названием сеть определения значимости (salience network).

Сеть определения значимости постоянно фильтрует информацию о ситуации, в которой мы находимся. Если она обнаруживает достаточно значимый стимул, не провоцирующий при этом всплеска жажды или агрессии, то лимбическая система отдаёт руководство кортикальной. Если же лимбическая система недисциплинирована и не направляется разумом, то переход в режим внимания требует усиленной внутренней борьбы.

В такие моменты мы пытаемся принудить себя к какой-то важной и полезной деятельности, но не находим энтузиазма. Внутри копится сопротивление, напряжение, стресс. Мы никак не можем сосредоточиться, поскольку ум генерирует мысли, картины, эмоции, желания и всевозможные микрогаллюцинации. Сеть определения значимости не нашла для себя ничего значимого, а разум не смог убедить её в обратном.

Описанная здесь система опирается на то, что в современной нейробиологии называется тройственная модель работы мозга (triple network model) [2]. Стандартный режим, режим внимания и переключающая их сеть, однако, есть далеко не единственные способы нашего бытия. Тот процесс гармонизации и очищения ума, который мы наблюдаем в режиме внимания, может быть развит и дальше и продолжен на несколько уровней вглубь. Одна из задач науки будущего есть расширение тройственной модели, и уже сейчас мы можем начать движение в этом направлении.

Режим вдохновения и состояние потока

Американский психолог Михай Чиксентмихайи родился в 1934 г. в Италии в семье венгерского дипломата. Географическая извилистость его судьбы с лихвой компенсировалась прямотой, однозначностью и неизменностью его научных интересов. С самого раннего детства и до своих последних лет Михай Чиксентмихайи размышлял над природой счастья и творчества, а также тех уникальных переживаний, которые нам дарит творческий процесс. В европейских университетах, однако, он не нашёл учёных, которые бы занимались научным исследованием этих вопросов.

Тогда в 1956 г. и практически без гроша в кармане он переехал в США. Там начинающий исследователь поступил в университет Чикаго, работая по ночам, чтобы эту учёбу оплатить. В ходе работы над диссертацией Михай Чиксентмихайи проводил развёрнутые опросы среди художников, музыкантов и представителей других творческих профессий. Его внимание сразу же привлёк тот факт, что…

<…>

Смотреть полную версию статьи и подкаста

© Олег Цендровский

Что такое «Письма» и как с ними работать?

Оповещения о новых выпусках // Заказать мою книгу

Telegram // YouTube и другие площадки