Ужасные последствия реабилитации царистской внешней политики в советской историографии. Часть II

Раскол в руководстве страны и международные последствия

С точки зрения правительства, появление «русского неонационализма» и его распространение стали вопросами, вызывавшими разногласия в высших эшелонах власти. Эти разногласия мешали принимать решения по более важным вопросам. Очевидно, что, сделав такие уступки в многонациональном государстве, советское правительство в итоге открыло ящик Пандоры. Эта кровавая борьба между шовинистическими, нигилистическими и интернационалистскими тенденциями проявлялась не только в спорах по историческим, военным, философским и художественным вопросам, но и в политических действиях руководства.

В середине 1947 года была создана комиссия по разработке нового устава для XIX съезда большевистской партии, который должен был состояться в это время - и который в итоге был отложен до 1952 года, - но Сталин не согласился со своим главным помощником Ждановым, и это стало одной из многих причин того, что долгожданное событие не состоялось. По этому поводу мы вынуждены подробно изложить причины:

«Решением Политбюро от 15 июля 1947 года в связи с намечавшимся созывом съезда партии создаётся комиссия во главе с А.А. Ждановым для подготовки новой программы ВКП(б). Глобальные изменения в стране и мире после Второй мировой войны должны были отразиться и в основном документе правящей в СССР партии. Жданов вносит в проект новой партийной программы следующие слова: «Особо выдающуюся роль в семье советских народов играл и играет великий русский народ… [который] по праву занимает руководящее положение в советском содружестве наций… Русский рабочий класс и русское крестьянство под руководством ВКП(б) дали всем народам мира образцы борьбы за освобождение человека от эксплуатации, за победу социалистического строя, за полное раскрепощение ранее угнетённых национальностей». По сути, такая формулировка не только официально закрепляла ведущее и центральное значение русской нации в СССР, но и провозглашала для неё почти мессианскую роль в мире. Сталин на этом черновике оставил пометку: «Не то». В подготовленном Ждановым проекте программы партии подчёркивалась и особая роль русской культуры среди культур составляющих СССР народов. В ждановской формулировке это звучало так: «ВКП(б) будет всячески поощрять изучение русской культуры и русского языка всеми народами СССР». Это положение также было отвергнуто Сталиным и не вошло в итоговый вариант проекта. Можно лишь предполагать, какие споры шли между вождём СССР и Ждановым по столь сложному вопросу. Баланс и отношения между нациями в Советском Союзе являлись настолько тонкой материей, да ещё осложнённой внешним давлением и международными задачами страны, что тут сразу не ответить однозначно, кто прав в этом великом и скрытом ото всех споре двух единомышленников, товарищей, соратников и просто друзей — Сталин или Жданов… Ярко выраженное русофильство Жданова и его выдвиженцев было отнюдь не случайным — вся верхушка ждановской команды состояла из этнических великороссов, выросших, учившихся, работавших и воевавших в России, все их личные и деловые интересы были связаны именно с Россией, РСФСР. Это конечно же не могло не влиять даже на самых убеждённых коммунистов-марксистов, какими были Жданов и его «нижегородцы» с «ленинградцами». (Волынец Алексей Николаевич; Жданов, 2013)

Некоторые авторы настаивают на том, что в случае Жданова было явное отличие от классического буржуазного национализма, поскольку он ни на минуту не терял понятия класса; более того, Жданов настаивал на том, что он способен видеть различия в русской истории между дореволюционной и послереволюционной эпохами:

«При этом не стоит думать, что идеологические новации Жданова в «русском вопросе» были возвращением к банальному национализму или «казённому патриотизму». Провозглашая авангардную роль русской нации в СССР или ценность русских национальных традиций в построении коммунистического будущего, он не отрицал наличия в истории России глубоких национальных проблем. Но Жданов предлагал разделить историю Российской империи на историю политики эксплуататорских классов и общую историю русского народа, который, наоборот, явился освободителем всех иных народов империи от колониального и социального угнетения, свергнув феодально-буржуазную верхушку общества, показав тем самым пример угнетённым нациям нашей страны и всего мира». (Волынец Алексей Николаевич; Жданов, 2013)

Другой источник приводит очень похожий пример, отмечая, что Жданов, проявляя весьма русофильские наклонности, не раз останавливал своих более резких сторонников:

«В течение следующих месяцев Жданов писал и переписывал различные положения, постоянно консультируясь со Сталиным, изучая стенограмму совещания и письменные рекомендации Александрова и Панкратовой. Сохранив постановку рассматриваемой проблемы в том же преувеличенном виде, в котором она была сформулирована Агитпропом: соперничество двух немарксистских ересей — «буржуазно-монархической» школы Милюкова (Ефимов, Яковлев, Тарле ) и «социологической» школы Покровского (Панкратова с коллегами), — Жданов оказался более критично настроен по отношению к первой. В особенности он возражал против объединений русского прошлого и советского настоящего, против стирания различий между ними. Тем не менее, работа над документом застопорилась после нескольких редакций, и официальное заявление, фиксирующее партийную идеологию, так и не увидело свет. (…) В последующие годы повлекла за собой нескончаемые обсуждения». (Л. Бранденбергер; Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931-1956), 2009).

По правде говоря, эта неустойчивая линия в исторической области была похожа на ту, что проводилась в политической области во время дискуссий 1944-52 годов о характере и облике, которые должны были принять новые режимы так называемых «народных демократий». И здесь Сталин, Молотов, Жданов и К° несли огромную ответственность как за возникновение отклонений, так и за их исправление; заметим, что все советские лидеры беспричинно метались, переходя из «ортодоксального» в «неортодоксальный» лагерь, противореча своим же прежним трудам и указаниям. Это означало, что, в отличие от того, во что верили их враги или утверждают сегодня их почитатели, не существовало этого превозносимого «монолитного единства» международного марксистско-ленинского движения. См. Yale University Press, «Дневник Димитрова 1933-1949» (2008).

Советы начали менять своё мнение, встревоженные опасными результатами этой бесконечной возни, в результате которой эти страны оказывались вне советской сферы влияния, как это произошло с Югославией Тито, перешедшей на сторону империалистов, но ещё до этого возникли серьёзные сомнения в том, куда ведёт этот «новаторский» путь. Это видно из доклада С. Л. Баранова «О международных отношениях ВКП(б)» (2 сентября 1947 г.). В докладах такого рода, помимо многих других недостатков, содержалось предостережение от националистических проявлений коммунистического руководства. В качестве примера можно привести этнические чистки итальянцев югославскими партизанами в Тироле, Далмации и Истрии - см. резню в Фойбе (1943 г.) или резню в Блайбурге (1945 г.). Приведём ещё один короткий пример: в Чехословакии местные коммунисты поддерживали политику конфискации имущества и изгнания всех немцев из страны в соответствии с требованиями буржуазных партий Чехословакии. Мы ещё раз подчёркиваем, что, как показывают послевоенные документы, эти «промахи чехословацких товарищей и других» были бы невозможны без советского разрешения в 1945-47 годах. См. «Запись беседы Иосифа Виссарионовича Сталина с премьер-министром Чехословакии З. Фирлингер и заместителем министра иностранных дел В. Клементисом» (28 июня 1945 года).

В нескольких беседах с представителями других коммунистических партий советское руководство отстаивало поистине позорные теории. Не углубляясь, они утверждали, что новые послевоенные режимы «не нуждаются в диктатуре пролетариата», поскольку «революция развивается здесь относительно мирно», они не будут «ни капиталистическими, ни социалистическими», поскольку в них будет поддерживаться «разумный баланс между различными формами собственности», а Советы как органы власти находятся в правовом вакууме, и правительство будет работать по рудиментарным и бюрократическим парламентским формулам. Это не станет сюрпризом для тех, кто знаком с документацией того времени, но в этой тенденции можно увидеть усиление политической линии 1930-х годов в рамках общей стратегии «народного фронта». См. статью «Трагические события в Чили — урок для революционеров всего мира; Энвер Ходжа, 1973».

Даже если посмотреть на всё это с лупой, можно сказать, что это были отголоски домарксистских течений, таких как прудонизм, бакунизм, фабианство, чартизм и т. д., которые наложили значительный отпечаток на социал-демократические партии II Интернационала (1889-1914) и его расколов. В любом случае, так называемые «новые демократии» или «народные демократии» популяризировали - по крайней мере, с 1944 по 1947 год - теории, оправдывающие всё это «специфическими национальными путями» в Восточной Европе или «из-за нового международного положения». Подобные «видовые» идеи всегда были штампом, к которому неоднократно прибегали ревизионисты, будь то браудеристы, еврокоммунисты, чучхе и т. д. С 1948 года Чехословакия, Польша, Венгрия и т. д. отказываются от этой идеологии, осуждаемой как «националистические и правые отклонения», хотя, правда, с 1953 года всё, что считалось « ересью» в 1948-52 годах, было возвращено.

То же самое можно сказать и о заметных отклонениях в коммунистических партиях Азии, таких как маоизм в Китае. В 1934–1943 годах Коммунистический Интернационал (КИ) с большим подозрением относился к этому течению, так как его основным принципом было объединение китайского национализма и местных религий. Несмотря на это, маоизм имел очень «радикальную» фразеологию, которая в Китае была настолько близка к марксизму, насколько это вообще возможно. Проблема здесь в том, что маоизм никогда не отказывался от своих недостатков, превращая свои отклонения, под предлогом «национальной специфики», в догмы своей официальной ревизионистской идеологии. Это не умаляет того факта, что в то же время, как это было в случае с Тибетом или Синьцзяном, Москва делала поблажки и меняла своё мнение в отношении предыдущих рекомендаций, и всё это во имя привлечения и обеспечения лояльности Мао и его последователей. В конечном итоге, как показывают имеющиеся сегодня документы, эти принципиальные уступки со стороны Советов оказались бесполезными, поскольку группа Мао и его последователей оказалась крайне оппортунистической политической группой, которая в те годы не стеснялась заигрывать и с американским империализмом, с которым вскоре после этого заключила союз. Здесь, конечно, не следует забывать, что советские политики, отказавшись от фундаментальных положений своей прежней национальной политики, прямо или косвенно способствовали тому, чтобы подобные проявления националистического локализма стали нормой в коммунистических странах мира, ибо сами подавали неправильный пример внутри СССР.

Новые попытки сдержать господство русского национализма?

В середине 1940-х — начале 1950-х годов, осмыслив результаты этого периода «чрезмерного патриотического пыла», некоторые представители советского руководства, да и историки тоже, признали, что историческому пересмотру была предоставлена слишком большая «свобода действий». В результате на первый план вышло русское превосходство, и царские кампании XIX века стали восприниматься как так называемые «оборонительные войны», оправдывающие колониальную политику порабощения других народов. Любая попытка оценить историю прошлого без влияния прогрессивных идей подвергалась критике и осуждению. Однако, вместо того чтобы двигаться вперёд, каждый обвинял другого в том, что делает сам. В итоге существенного прогресса не произошло. Тем не менее, некоторые из этих критических замечаний заслуживают внимания, так как они имеют высокую ценность.

Уже в 1939 году некоторые авторы, например, Е. М. Ярославский, историк, оппозиционно настроенный к школе Покровского, а значит, несомненно, «человек без национальности», критиковали этот тип оценки, направленный на реабилитацию и возвеличивание деятелей эксплуататорских классов:

«Е.М. Ярославский утверждал, что, «становясь на такую позицию, можно прийти к оправданию всех и всяческих насилий царизма», и это «таит опасность развития квасного патриотизма, ничего общего не имеющего с советским патриотизмом, который питается героической борьбой народов СССР и их лучших представителей как с иностранными захватчиками, так и с царским самодержавием». Поэтому он призвал «решительно бороться против того, чтобы в качестве героев прославлять людей, которые свой ум, таланты и энергию отдавали на угнетение народов, населяющих Россию». В качестве примера таких исторических личностей Е.М. Ярославский указал генерала М.Д. Скобелева 115 – героя Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и покорителя Средней Азии». (Федор Синицын; Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933-1945, 2018).

К этим противоречиям добавляется то, что в 1946 году Политбюро большевистской партии приняло резолюцию по Комитету по делам искусств о «идеализации жизни царей, ханов и вельмож»:

«Крупным недостатком в деятельности Комитета по делам искусств и драматических театров является их чрезмерное увлечение постановкой пьес на исторические темы. В ряде пьес, не имеющих никакого исторического и воспитательного значения, идущих ныне в театрах, идеализируется жизнь царей, ханов, вельмож». (Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б): О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению, 26 августа 1946 г.).

Но разве не это официально пропагандировалось - по крайней мере, с 1937 года - в советских учебных заведениях? Два года спустя, в 1948 году, мы находим интересную статью - без подписи, только как редакционную заметку - в ведущем советском историческом журнале. В ней с разгромным осуждением публично осуждались прорусские интерпретации, имевшие место в последние годы:

«С другой стороны, после разгрома «школы» Покровского с её голым социологизированием и бессодержательными историческими схемами среди части историков наметилась вредная тенденция к уходу от вопросов теории и теоретических обобщений в область локальных исследований и в коллекционирование фактов. (…) В то же время стали появляться и грубо ошибочные, антимарксистские трактовки ряда важнейших исторических проблем. Об этих ошибках предупредил тогда историков журнал «Историк-марксист» № 4, 1939, в статье своего редактора Ем. Ярославского «Невыполненные задачи исторического фронта». Ем. Ярославский писал: «Следует отметить, что, ведя борьбу против антимарксистских извращений исторической “школы” Покровского, некоторые историки делают новые, не менее серьёзные ошибки». В статье указывалось, что эти ошибки заключаются: 1) в неправильной трактовке вопроса о так называемом «наименьшем зле», в попытках распространить эту точку зрения на все захваты русского царизма; 2) в ошибочном понимании вопроса о справедливых и несправедливых войнах, в попытках превратить все войны царской России в оборонительные, справедливые; 3) в ошибочном понимании советского патриотизма, в игнорировании его классового социалистического содержания, в сползании на позиции квасного патриотизма. Характерно, что некоторые из этих ошибок нашли себе место в сборнике «Против исторической концепции М. Н. Покровского». Нетрудно заметить, что в основе отмеченных Ем. Ярославским ошибок лежало стремление приукрасить историю, игнорирование классового содержания исторического процесса в целом и каждого исторического события в отдельности». (Вопросы истории; № 12, декабрь 1948 г.)

Хотя это издание было нацелено на исправление отклонений, ведущих к возвышению русского национализма, оно также рассматривало это:

«Не менее опасны и вредны проистекающие опять-таки из немарксистского подхода к истории ошибки, идущие по линии очернения прошлого великого русского народа, преуменьшения его роли в мировой истории. (…) Нигилизм в оценке величайших достижений русской культуры других народов СССР есть обратная сторона низкопоклонства перед буржуазной культурой Запада». (Вопросы истории; № 12, декабрь 1948 г.)

Во всяком случае, в отношении этого отклонения, благоприятного для русского национализма, было приблизительно объяснено, что могло послужить причиной этого странного и тревожного возрождения:

«Во время Отечественной войны в силу целого ряда обстоятельств на отдельных участках исторической науки произошло усиление влияния буржуазной идеологии, особенно в области изучения истории внешней политики, войн и военного искусства. Акад. Тарле повторил ошибочное положение об оборонительном и справедливом характере Крымской войны. Была сделана попытка, оправдать войны Екатерины II тем соображением, что Россия стремилась якобы к своим естественным границам, и что в результате территориальных приобретений Екатерины советский народ в войне с гитлеризмом имел необходимые спасительные плацдармы для обороны. Делалась попытка пересмотреть и характер похода в Европу в 1813 г., представив его таким же, как освободительный поход в Европу Советской Армии. Раздавались требования пересмотреть вопрос о жандармской роли России в Европе в первой половине XIX в. и о царской России как тюрьме народов. Если, с одной стороны, у некоторых историков обнаружилась вредная тенденция отрицать какое-либо благотворное влияние на народы нашей страны русской экономики и культуры, то, с другой стороны, делалась не менее вредная попытка снять совсем вопрос о колониальном характере политики царизма в национальных районах. Поднимались на щит, как якобы герои русского народа, генералы Скобелев, Драгомиров, Брусилов, а в Армении ухитрились превратить в национального героя даже Лорис-Меликова. Кое-кто договорился до того, что открыто, стал требовать замены классового анализа исторических фактов оценкой их с точки зрения прогресса вообще, с точки зрения национально-государственных интересов. Понадобилось прямое вмешательство Центрального Комитета нашей партии». (Вопросы истории; № 12, декабрь 1948 г.)

Для тех, кто не знает, генерал Скобелев руководил завоеванием Средней Азии в 1881 году и прославился своей жестокостью по отношению к туркменам. Драгомиров был ещё одним генералом, участвовавшим в Русско-турецкой войне 1877-1878 годов, которая была войной между теократическими державами за сферы влияния на Балканах. Брусилов был генералом в Первой мировой войне 1914 года. Лорис-Меликов - генерал армянского происхождения, который даже стал министром внутренних дел в царствование Александра II.

Это говорит о том, что более десяти лет советская историография не могла закрыть дискуссию по столь же простым, сколь и важным для её будущего вопросам. Более того, похоже, что большая часть литературы того времени впала в глубокую летаргию с методологическим хаосом и большой потерей фокусировки, когда каждое ведомство и республика действовали изолированно. Критиковались также идеи о том, что «прошлое было таким, каким оно должно было быть», - это не что иное, как фатализм, близкий к позитивизму с его «неумолимым ходом вещей». Обычно это сопровождалось также размыванием исторического развития вокруг классовых проявлений и их противоречий:

«Ошибки и извращения, допущенные в работах Института истории, по своему характеру весьма разнообразны, но все они являются продуктом влияния буржуазной идеологии на часть советских историков. Авторы порочных трудов или ещё не усвоили основных принципов марксистско-ленинской методологии и продолжают оставаться на позициях буржуазного объективизма или отошли от марксистско-ленинской теории и скатились в ряде вопросов к буржуазному объективизму. (…) Разоблачая буржуазно-объективистскую сущность взглядов Струве, который рядился тогда в марксистские одежды, В. И. Ленин писал: «Основная черта рассуждений автора, отмеченная с самого начала, это его узкий объективизм, ограничивающийся доказательством неизбежности и необходимости процесса и не стремящийся вскрывать в каждой конкретной стадии этого процесса присущую ему форму классового антагонизма, — объективизм, характеризующий процесс вообще, а не те антагонистические классы в отдельности, из борьбы которых складывается процесс». (…) «Объективист говорит о необходимости данного исторического процесса; материалист констатирует с точностью данную общественно-экономическую формацию и порождаемые ею антагонистические отношения. Объективист, доказывая необходимость данного ряда фактов, всегда рискует сбиться на точку зрения апологета этих фактов; материалист вскрывает классовые противоречия и тем самым определяет свою точку зрения. Объективист говорит о „непреодолимых исторических тенденциях“; материалист говорит о том классе, который „заведует“ данным экономическим порядком, создавая такие-то формы противодействия других классов. Таким образом, материалист, с одной стороны, последовательнее объективиста и глубже, полнее проводит свой объективизм. Он не ограничивается указанием на необходимость процесса, а выясняет, какая именно общественно-экономическая формация даёт содержание этому процессу, какой именно класс определяет эту необходимость… С другой стороны, материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо, и открыто становиться на точку зрения определённой общественной группы». (Вопросы истории; № 12, декабрь 1948 г.)

Здесь же добавлялось, что отсутствие критики и самокритики со стороны историков означало крах профессиональной деятельности, поскольку в случаях, когда речь шла о совершенно скандальных или порочных работах, никто не решался вмешаться и разоблачить недостатки. Это означало, что многие из таких статей и книг оставались незамеченными или, скорее, становились нормальными:

«Вскрытые в работе института серьёзные недостатки, несомненно, могли бы быть своевременно обнаружены и устранены, если бы в институте была развёрнута большевистская критика и самокритика. В институте распространена боязнь, кого-либо обидеть, укоренилась гнилая традиция - не критиковать старших по научному званию. Критика и самокритика не была в институте основным методом воспитания кадров и повышения всего уровня работы. Не случаен, поэтому тот факт, что большая часть ошибок в работах института была вскрыта не в самом институте, а нашей печатью». (Вопросы истории; № 12, декабрь 1948 г.)

Действительно, были и правильно мыслящие коммунисты, и многие из них направили свои мечи против роста русского или панславянского национализма. В этой связи особо рекомендуем статью Владимира Евгеньевича Иллерицкого «Исторические взгляды Александра Ивановича Герцена» (1952), опубликованную в журнале «Вопросы истории». В ней советским историкам напомнили, что этот русский революционер XIX века считал позором для русских то, что царское правительство подавляло и подчиняло себе другие нерусские народы, например поляков. Он показал, что национальное превосходство и этнический расизм - несовместимые понятия для революционера, борющегося за прогресс:

«В 50 — 60-х годах XIX в. Герцен гневно ополчился против расистских «теорий» немецких и других шовинистов. «Нет народа, взошедшего в историю, которого можно было бы считать стадом животных, — отмечал он в 1851 году, — как нет народа, заслуживающего именоваться сонмом избранных». Раскрывая собственные воззрения по национальному вопросу, Герцен писал: «Мы выше зоологической щепетильности и очень безразличны к вопросу о расовой чистоте, что не мешает нам быть вполне славянами». Великий русский демократ всегда решительно выступал против третирования славян, как «низшей» расы. «Мы никогда не были ни националистами, ни панславистами, — заявлял он, — …но несправедливость к славянам всегда казалась нам возмутительной». Вместе с тем Герцен критиковал космополитические извращения в области истории, подчёркивал необходимость всестороннего развития самостоятельной национальной культуры каждого народа. Герцен был сторонником дружбы народов. Он призывал народы к братской взаимопомощи в борьбе с социальным и национальным угнетением. Ярким выражением этих убеждений Герцена явился его призыв к русскому народу о поддержке борьбы польского народа против царизма в 1863 году. Оказав искреннее содействие делу польского национального освобождения, Герцен, по словам В. И. Ленина, «спас честь русской демократии». (Владимир Евгеньевич Иллерицкий; Исторические взгляды Александра Ивановича Герцена, 1952).

Здесь отмечалось, как Герцен всё ближе и ближе подходил к историческому материализму и становился предметом настоящей гордости для русских. Для чего было возрождать такого интернационалиста? Чтобы весь мир посвятил себя изучению его фигуры, чтобы извлечь из его биографии замечательную мораль:

«Более углублённое понимание роли народных масс в истории, критическое изучение дворянско-буржуазной историографии, отличавшейся крайними преувеличениями роли личности в истории, привели Герцена к более правильному решению этого вопроса. Он полагал, что «личность есть живая сила, могучее бродило, действие которого не всегда уничтожается даже смертью», но вместе с тем всё более определённо подчёркивал зависимость деятельности великих людей от исторических условий. «Личность, — писал Герцен, — создаётся средой и событиями». Он справедливо указывал, что «гениальные натуры почти всегда находятся, когда их нужно». (Владимир Евгеньевич Иллерицкий; Исторические взгляды Александра Ивановича Герцена, 1952).

К сожалению, эта интернационалистская тенденция не получила развития, так как уже в 1949 году кампании против космополитизма стали центральной темой и направлением агитации и пропаганды большевистской партии. И хотя в некоторых случаях цели и аргументы были совершенно справедливы, они также послужили плацдармом для всех русских националистов, которые, как мы увидим далее, окончательно одержали верх.

Советская историография эпохи Маленкова-Хрущева и её возвеличивание русского шовинизма

В этой главе мы рассмотрим, как единственное, что сделали историки-хрущёвцы, - это не взяли на себя ответственность за такие пороки и увлечения, как «культ личности», «русский шовинизм», «низкий идеологический уровень специалистов», «карьеризм» или «бюрократизм» историков сталинской эпохи, на которые они так много жаловались - и за которые отчасти сами несли ответственность. Явления такого рода, которые, нет нужды говорить, во многих случаях продолжались и даже усугублялись с течением времени, как мы увидим далее.

В августе 1953 года, через пять месяцев после смерти Сталина, историки всё ещё обсуждали различные народы, входившие в состав СССР, их прошлые войны, их напряжённые отношения после присоединения к Царской России и так далее. Как мы увидим, изменение линии в национальном вопросе сказалось таким образом, что вызвало мысли, подобные следующим:

«Таким образом, вплоть до завершения присоединения Средней Азии к России угроза народам Средней Азии со стороны английских захватчиков была вполне реальной. Можно со всей определённостью утверждать, что не будь Средняя Азия присоединена к России, она стала бы объектом агрессии английских колонизаторов. Присоединение народов Средней Азии к России происходило далеко не одинаковым путём. В одних случаях оно совершалось путём завоевания, в других протекало в мирной форме (мирным путём произошло присоединение казахских жузов, Северной Киргизии, прикаспийских туркмен и туркмен Мургаба, части каракалпакского народа и т. п.). Поэтому называть это присоединение огульно завоеванием было бы неточно. Весьма показательной для XVIII и начала XIX в. является тяга племён и народностей Казахстана и Средней Азии к переходу в русское подданство». (И. С. Брагинский, С. Раджабов, В. А. Ромодин; К вопросу о значении присоединения Средней Азии к России, 1953).

На самом деле нет ничего более грубого, чем подобные «объяснения исторического события». Если взять в качестве примера длительное римское завоевание народов Пиренейского полуострова, которое продолжалось не менее 200 лет, то Республика использовала целую серию как насильственных, так и мирных тактик. В то время республиканский Рим сочетал политику насилия, требовавшую безоговорочной капитуляции - с такими заметными фигурами, как Гальба или Катон, - и политику дипломатии, союзов, уступок и постепенной интеграции коренного населения - с попытками таких фигур, как Тиберий Семпроний Гракх. Последнее было достигнуто в значительной степени за счёт использования традиций клиентелизма, распространённых среди испаноязычных народов, а иногда, конечно, и за счёт подкупа наиболее влиятельных лиц.

Следует помнить, что любое завоевание и унификация, которые начинаются в той или иной местности, всегда вызывают ожесточённое сопротивление со стороны захваченного народа, который хочет сохранить свои самобытные особенности, но есть и те, кто решает приспособиться к захватчику ради выгод, которые они могут от него получить, и с этой целью приобретение римского имени является хорошим доказательством таких намерений. Однако когда процесс аккультурации в каком-либо месте достаточно завершён - а во многих частях Испании так и было - происходит обратный процесс: как ни странно, люди возвращаются к своему «коренному» происхождению как к форме отличия или моды, вот почему термин «hispanus» может сохраниться как ярлык спустя десятилетия или столетия. Действительно, некоторые вожди иберийских племён жаждали получить римское гражданство, поскольку оно давало огромные привилегии, и немногие из них предали своих сородичей. То же самое можно сказать и о правовом статусе, который предоставлялся каждому городу в зависимости от его прошлых и нынешних отношений с Римом. Но разве это, помимо взяток, обещаний и всевозможных промежуточных договорённостей, отменяет полную готовность римского сената подчинять себе другие народы силой? Вовсе нет, и даже бывали случаи, когда сенаторы, пытавшиеся добиться подчинения медленными и мирными методами, подвергались наказанию.

Очень важным в последнее время стал случай, связанный с прошлым Украины под царским гнётом и его обелением. Суждения советских историков по этому вопросу получили благословение руководства самой КПСС в период политического расцвета Маленкова и его так называемого «нового курса». Действительно, в ознаменование 300-летия воссоединения Украины с Русским государством в 1654 году в № 271 международного органа Коминформа «За прочный мир, за народную демократию!» была опубликована статья «Тезисы о трехсотлетии воссоединения Украины с Россией, одобренные ЦК КПСС» (1954). Но прежде чем анализировать эту работу, следует сделать несколько необходимых замечаний.

На момент написания статьи нынешняя борьба между Россией и Украиной привела к тому, что многие видят в действиях Путина и российского империализма продолжение отношения старого царизма к Украине. Нынешняя борьба будет лишь очередным эпизодом в мрачной истории многовекового национального угнетения со стороны русского шовинизма против украинского суверенитета и независимости. Такое мнение не является ни ошибочным, ни необоснованным; сам Путин в своём заявлении 22 февраля 2022 года поддержал эту точку зрения и заявил, что украинцы никогда не были нацией и что Украина была выдумана Лениным, и на самом деле это — историческая часть русского государства, которую нужно вернуть.

Эти представления родились не на пустом месте и были подпитаны идеей о том, что присоединение Украины к Русскому царству было очень положительным, поскольку «усилило оба народа». Когда мы читаем обоснование этого утверждения под ложным предлогом, что никакие интересы, кроме «народных», не играли роли в объединении, абстрактно. Когда мы читаем синтез «славного русско-украинского братства прошлого», где игнорируются гонения на любые национальные проявления Украины, а, напротив, украинцы должны гордиться тем, что «участвовали в славных битвах под предводительством своих московских братьев». Обратимся к тексту подробнее, ведь его одобрение ЦК КПСС делает его не случайным и эпизодическим проявлением шовинизма в советской историографии, не фоновой статьей, не имеющей актуальности, а показывает пагубность этой тенденции во всей её полноте.

Уже с первого абзаца мы видим, как, цитируя всего одну строчку из ленинской статьи 1917 года об Украине, нам внушают, что Ленин сам заявлял о союзе русского царства с Украиной.

«Воссоединение имело огромное значение для исторического развития двух великих народов, «столь близ­ких и но языку, и по месту жительства, и по характеру, и по истории» (Ленин)». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Это совершенно произвольное цитирование Ленина - практика, ставшая обычной в то время благодаря таким печально известным фигурам, как Суслов. Ленин говорит в этой статье не о воссоединении с Русским государством, состоявшемся в 1654 году, а о том, что, не забывая о праве на отделение, присущем самоопределению, украинский народ имел связь с русским народом, которую необходимо было укрепить, чтобы объединить усилия против капитализма и Временного правительства. Воссоединение 1654 года имеет скрытое политическое содержание подчинения Украины царскому правлению, как бы ни старались замаскировать его под народную тягу. Что же говорит Ленин в этом тексте об отношении царизма к Украине? Давайте приведём весь отрывок, чтобы увидеть, что скрывали постсталинские историки:

«Именно безоговорочное признание этого права одно лишь в состоянии разорвать на деле, бесповоротно, до конца, с проклятым царистским прошлым, которое всё сделало для взаимоотчуждения народов, столь близких и по языку, и по месту жительства, и по характеру, и по истории. Проклятый царизм превращал великороссов в палачей украинского народа, всячески вскармливал в нём ненависть к тем, кто запрещал даже украинским детям говорить и учиться на родном языке. Революционная демократия России, если она хочет быть действительно революционной, действительно демократией, должна порвать с этим прошлым, должна вернуть себе, рабочим и крестьянам России, братское доверие рабочих и крестьян Украины». «Только абсолютное признание этого права [на самоопределение] может на практике окончательно и бесповоротно порвать с проклятым царским прошлым, в котором было сделано все, чтобы вызвать взаимное отчуждение двух народов, столь тесно связанных между собой языком, территорией, характером и историей. Проклятый царизм превратил великороссов в палачей украинского народа и воспитал в них ненависть к тем, кто дошел до того, что запретил украинским детям говорить и учиться на родном языке. Революционные демократы России, если они хотят быть действительно революционными и действительно демократическими, должны порвать с этим прошлым, должны вернуть себе, рабочим и крестьянам России, братское доверие украинских рабочих и крестьян». (Владимир Ильич Ленин; Украина, 1917)

Более чем 260-летняя принадлежность Украины к Русскому царству была для Ленина не продуктом истории свободного союза народов, а воспитанием ненависти великорусского народа к украинскому в его стремлении разграбить его и лишить основной национальной идентичности. Разумеется, когда Ленин выступал за сохранение связи между двумя народами, он делал это не ради простого продолжения отношений между ними, а изменяя, разумеется, их содержание.

Этого, столь простого для понимания образования СССР, не понимали некоторые советские историки, которые просто заявляли, что независимо от времени совместное проживание Украины и России в одном государстве равносильно «братскому содружеству двух народов». Так, например, мы читаем, что в 1654 г:

«Навеки связав свою судьбу с братским русским народом, украинский народ спас себя от иноземного порабощения обеспечил возможность своего национального развития. Вместе с тем воссоединение Украины с Россией во многом способство­вало укреплению Российского государства и подъему его меж­дународного авторитета». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Как мы уже говорили в предыдущих главах, эти историки воспринимали «порабощение» «иностранной державой» только тогда, когда речь шла о Польше или других странах, но вынужденный и малосимпатичный характер такого действия автоматически исчезал, когда оно исходило от Москвы.

В этой статье объединение 1654 года объявлялось обобщением развития всей истории Украины до этого времени, событием, к которому эта территория шла с самого момента возникновения бывшей Киевской Руси. По-видимому, и в этом проявляется душный исторический идеализм, никакой другой судьбы, кроме этой, Украина ожидать не могла:

«Воссоединение Украины с Россией в 1654 г. явилось закономерным результатом всей предшествующей истории двух великих братских славянских народов — русского и украинского. Оно было обусловлено многовековым развитием экономических, политических и культурных связей Украины с Россией и отвечало коренным интересам и чаяниям обоих народов». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Почему же тогда Украина должна была присоединиться к России в XVII веке, а Литва, которая параллельно с Украиной присоединилась к Польше в 1569 году, осталась с польским народом, и ей понадобилось на столетие больше времени, чтобы присоединиться к России в 1795 году? Можно ли считать это аномалией в развитии истории или же Литва действительно оказалась в изоляции на долгие века из-за того, что не смогла найти свой исток в бывшем Киевском государстве?

Следуя этой логике, согласно документу, когда каждый народ решает войти в состав СССР, это не что иное, как предопределённый акт, поскольку речь идёт лишь о продолжении «прекрасной традиции идти вместе через историю перед лицом врагов». Достаточно убрать радужные краски из такой трактовки российской истории, чтобы увидеть, что она полностью совпадает с мнением антикоммунистов, которые представляют СССР как продолжение, а не распад колониального господства Великой России над всеми нерусскими территориями, только закамуфлированного красным цветом, и оплакивают распад союза республик в 1990-е годы как трагический акт для самой России.

Очевидно, что в статье не игнорируется, а осуждается национальный террор и гнёт царизма над Украиной:

«Злейшим врагом русского, украинского и других народов России являлось царское самодержавие. Опираясь на реакционную верхушку местных помещиков и буржуазии, царизм проводил политику жестокого национально-колониального угнетения нерусских народов. На Украине царизм ликвидировал местное самоуправление, свирепо подавлял национально-освободительное движение, пресекая стремление к созданию украинской государственности, проводил насильственную политику русификации, стеснял развитие украинского языка и культуры». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Однако, как ни странно, авторы отказались признать, что эта чёрная судьба, постигшая Украину, была прямым следствием «воссоединения». Их позиция была абсолютно противоречивой: они заявляли, что не имеет значения, что в России, к которой они присоединились, в 1654 году во главе стоял царь, поскольку это затмевает тот факт, что присоединение Украины было проголосовано на Переяславской раде «народным» голосованием:

«Решение Переяславской Рады явилось завершением об­щенародной борьбы за воссоединение Украины с Россией, выражением вековых стремлений и надежд украинского на­рода и знаменовало поворотный этап в его жизни. Воссоединение Украины с Россией, несмотря на то, что во главе России стояли тогда царь и помещики, имело огром­ное прогрессивное значение для дальнейшего политического, экономического и культурного развития украинского и рус­ского народов. Историческое значение решений Переяславской Рады для судеб украинского народа заключалось прежде всего в том, что, соединившись с Россией в рамках единого Российского государства, Украина была спасена от порабощения шляхет­ской Польши и поглощения султанской Турцией». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Не обращая внимания на повторяющиеся аргументы о том, что «X» или «Y» присоединение территорий к России было положительным, чтобы не дать другому государству поглотить их, что уже стало клише того времени, нет, господа историки, факт типизации прогрессивности присоединения не может быть независимо от того, царствует ли царь. Именно с присоединением Украины к Русскому Царству Алексея I, которое стало Империей Романовых, а не «Федеративной Республикой Свободных Славянских Народов России», впоследствии начались уже подробно описанные национальные гонения на Украину. Вот почему прогрессивность этого события весьма ограничена, ибо подобно тому, как польское иго над Украиной оценивается как «варварское», реальность такова, что улучшение от того, что крестьяне-страдальцы веками становятся теперь русскими, было, мягко говоря, незначительным. Представление фактов в простой, односторонней манере, показанной в документе, - это просто искажение великорусского шовинистического мышления.

Само событие освобождения Украины от Польши отнюдь не было прямой линией, где украинский народ имел инициативу во всех принимаемых решениях и полный контроль над политическими действиями национальной аристократии. Украинская национально-освободительная война 1648-1654 годов против Польши началась с восстаний полководца Богдана Хмельницкого - деятеля, который не ожидал и не искал поддержки крестьянских масс в первую очередь, а опирался на патриотическую украинскую знать. Участие городских рабочих и крестьян в восстании было для него неожиданным событием, поскольку вместо того, чтобы действовать по прямому приказу, оно возникло спонтанно из-за их совпадения с местной аристократией, лояльной Хмельницкому в интересах борьбы с Польшей. Сегодня мы знаем, что без поддержки основной массы народа, которая возглавляла наступление, противостояла и отражала польские атаки в периоды отступления, Украина никогда бы не освободилась от Польши. Но Хмельницкий не мог этого знать и просто играл теми картами, которые были в его распоряжении на тот момент. Временами ему приходилось заключать перемирия с поляками, вести переговоры, отступать и пересматривать свою стратегию, отчаянно искать внешнюю поддержку сомнительной надёжности, а его союзником стало Крымское ханство - фракция, которая не успев вступить в союз с украинцами, уже предала их и вступила в заговор против них. Помощь России, к которой призывает Хмельницкий, была актом отчаяния, результатом истощения, когда после 6 лет войны шансы на то, что народ сможет выдержать тяжесть конфликта ещё год, были практически нулевыми. Не говоря уже о том, чтобы увидеть, как их усилия превратятся в триумф. В перспективе русско-украинское воссоединение, решение о котором было принято на Раде, проистекало не столько из желания присоединиться к России, сколько из желания закончить войну и покончить с квазирабовладельческим гнётом польской шляхты. Более того, политическими процессами руководили не народные массы, а вышеупомянутая аристократия, которая была идеологическим партнёром и составляла фракцию, обеспечивавшую основную часть материальной поддержки Хмельницкого. См. работу Академии наук СССР: «История СССР, том I» (1947).

Не так давно это было ясно советским историкам и нашло отражение в их учебниках истории. Не случайно лучший из них, учебник 1947 года, был написан под редакцией А. М. Панкратовой. Мы уже видели, как эта учёная боролась с ростом русского национализма в советской историографии, и её взгляд на факты истории народов СССР в рамках «официальной версии» - хорошее подспорье в борьбе с растущим русским шовинизмом. Но справочник был издан за 7 лет до написания вышеупомянутого документа, и, как мы уже убедились, к тому времени идеологическая интоксикация и реабилитация внешней политики царизма уже успели внести хаос в советскую историографию.

В 1954 году в головах историков вновь промелькнул царский взгляд на историю, доходивший до того, что победы Российской империи над соперничающими державами стали «частью наследия русско-украинского братства»:

«В Отечественной войне 1812 года народы нашей страны, в том числе украинский народ, во главе с русским народом, разгромили вражеское нашествие наполеоновской армии». (Коммунистическая партия Советского Союза; Тезисы о 300-летии воссоединения Украины с Россией, 1954).

Когда украинцы в начале XIX века сражались против французов, объединившись с русскими, они ни в коем случае не прославляли свой режим, поскольку их борьба была скорее отчаянной попыткой покончить с голодом и нищетой, которые принесла война с захватчиками, чем стремлением отстоять свои интересы в рамках Российской империи. На поле боя они чаще всего превращались в пушечное мясо, которое бросали на врага. Вернувшись в мирное время, разделив страдания с Россией, они не получили плодов победы, ведь мы снова помним, что режим, который правил в 1812 году, был режимом царского национального угнетения, и, поскольку царь одержал победу, его иго господствовало ещё несколько десятилетий.

Сравните это с борьбой, которую русские и украинцы вели против фашистов в 1941-45 годах. Тогда они не только сражались с врагом, расовые предрассудки которого заставляли видеть в них обоих часть одной «славяно-азиатской семитской орды, подлежащей истреблению», но и делали это на основе равенства условий, уважения и братского союза между двумя народами. Да, оба солдата были из одного государства, но каждый принадлежал к своей республике, что гарантировало правильное выражение и защиту национальных прав друг друга и их развитие во всех сферах. Защищая СССР от фашистов, они в равной степени защищали оба народа, и национальные интересы той или иной стороны не наносили глубокого ущерба свободе их товарищей.

Чтобы показать, что таковы были тогда взгляды наиболее идеологически выдержанных элементов в Советской Украине, как патриотизма, так и интернационализма, обратимся к свидетельству иностранного, английского наблюдателя в украинском колхозе, чтобы увидеть общее настроение:

«Они начали петь украинские песни. Я спросил, поют ли старую украинскую национальную песню «Ещё не умерла Украина». Мне ответили, что её больше не поют. Она считалась слишком пессимистичной и была уместна только во времена царизма, когда Украина не была официально признана. Вместо этого они пели новую песню «Приезжай, товарищ Сталин, Приезжай, отец родной!». Мне сказали, что эту песню пели прямо в лицо немцам, которые не понимали, что она означает. Я не видел лучшего доказательства, чем это, что с тех пор, как я был там в последний раз [в 1919 году], на Украине произошли большие перемены. На смену старому требованию независимости, которое было недостижимо и на которое никогда серьёзно не претендовали разве что несколько фанатиков, пришла глубокая вера в сотрудничество с Великой Россией в рамках Союза Советских Республик». (М. Филипс Прайс; Красная или белая Россия, 1946)

Автор, либеральный лейборист, априори горячо веривший, что СССР продолжает традиции русского царизма, был вынужден признать обратное. Это свидетельствует о глубоком изменении украинских национальных настроений от одной эпохи к другой. Однако, как мы уже видели, этот новый настрой начал разрушаться ещё до войны, а после войны окончательно утвердился своего рода великорусский национал-шовинизм. Им были пронизаны все советские публикации исторического характера. Другим народам, например украинцам, не оставалось ничего другого, как признать «гениальность» и «превосходство» русскости под страхом обвинений в «национализме» и прочих эпитетах.

Непосредственным следствием незамысловатого возрождения русского национализма стало предоставление мощного оружия таким прогнившим и дискредитировавшим себя течениям, как анархизм и троцкизм. Последний сам, через одного из своих ведущих деятелей, часто записывал сообщения советских СМИ, пытаясь доказать, что они были «правы» в отношении «реакционного характера сталинизма»:

«Неотъемлемой частью русского империализма при Сталине было прославление царей, построивших империю, и их полководцев: Ивана Грозного, Петра Великого, Суворова, Кутузова и так далее. Наследники Сталина продолжают ту же традицию. 18 мая 1954 года «Правда» объявила о том, что адмиралу С. О. Макарову, командовавшему царским флотом в войне с Японией в 1904-5 годах, будет установлена специальная мемориальная доска. Председатель СССР К. Е. Ворошилов прославил «великого русского полководца Александра Васильевича Суворова и славного адмирала Федора Федоровича Ушакова». («Правда», 15 октября 1955 г.). Захвату Украины царской Россией придавалось следующее значение: «Воссоединение Украины с Россией [в 1654 году]... имело громадное прогрессивное значение для будущего политического, экономического и культурного развития украинского и русского народов». «Воссоединение с сильным централизованным русским государством способствовало экономическому и культурному развитию Украины». «Принятие Украины в состав России имело также большое международное значение. Оно нанесло удар по шляхетской Польше». («Советские новости», 21 января 1954 года). Представьте себе британского коммуниста, который пишет: «Союз Индии с Великобританией был прогрессивным; он имел большое международное значение, так как нанес удар по агрессивным устремлениям империалистической Франции! И снова представьте себе британского коммуниста, восхваляющего Клайва, Родса или Китченера». (Тони Клифф; Россия от Сталина до Хрущёва», 1956).

Конечно, надо понимать, что это разоблачение ошибок «старых сталинистов» позволило троцкизму попытаться скрыть тысячу и одно предсказание, которое он предполагал в отношении советского режима и которое так и не сбылось. Но это ещё не всё: при всей правоте этих критических строк любопытно, что в брошюре отсутствует критика позиции самого Троцкого в отношении русско-японской войны, учитывая, что он поддерживал царскую Россию, когда события разворачивались на его глазах, а не 40 или 50 лет спустя. Имеем ли мы здесь дело со «сталинистким промахом» Троцкого? Сомнительно, но мы имеем дело со своевременной «забывчивостью» со стороны г-на Клиффа. Таким образом, мы видим, что троцкизм способен видеть только сорняки, растущие в чужих огородах. См. работу: «Краткий курс истории ВКП(б)» (1938).

С другой стороны, в 1960-х и 1970-х годах большинство марксистов-ленинцев утверждали, что в возрождении этих течений виноват хрущевизм:

«После XX съезда КПСС в 1956 году и особенно после XXII съезда КПСС в 1961 году, на котором ренегат Хрущёв развернул дикую антисталинскую кампанию, троцкизм, получивший тяжёлые удары и потерявший всякое влияние на массы, поднял голову, возобновил свою деятельность в широких масштабах и распространил свои ядовитые корни во многие области и страны мира». (Агим Попа; Современное революционное движение и троцкизм, 1972)

Здесь необходимо сделать несколько оговорок, поскольку, хотя мы считаем это утверждение вполне точным, оно, тем не менее, очень неполное. Возрождение троцкизма также связано - и не может быть иначе - с неопытностью, склонностью к импровизации, отсутствием силы и ложными оценками самого марксистско-ленинского движения во времена Ленина и Сталина - не вдаваясь в пороки и заблуждения, унаследованные коммунистической воинственностью во времена Маркса и Энгельса, которые передались последующим поколениям.

Чтобы читатель понял, о чём идёт речь, приведём пример. Фракционность, отличительная черта троцкистских идей, возникла после того, как она десятилетиями была нормой почти во всех европейских рабочих партиях. Маркс выступал против лассальянской модели программы, при этом ставя себя на службу партии, одновременно ставя себя на службу основанной им партии, и в те года, когда Маркс в ней работал, действовала по такой программе: Социал-демократической партии Германии. Большевики порвали с этой нечестивой традицией только в 1912 году, и их новый антифракционализм был позицией в отношении функционирования партии, которую не разделяли за рубежом, оставив этот шаг исключительно русским. См. работу «К 35-летию II съезда РСДРП», опубликованную в «Историческом журнале» (№ 8, август 1938 г.).

В любом случае, должно быть ясно, что, помимо социальной среды и прослойки, которая обычно формирует троцкистское ядро - среди радикально настроенной мелкой буржуазии, педантичной университетской интеллигенции и т. д., - автор не осознал, что на оживление троцкизма в его время повлияли также идеологические уступки - добровольные или вынужденные - марксистско-ленинского движения, его катастрофические итоги и отсутствие самокритики со стороны его структур и участников. Мы скажем, что, в конечном счёте, это были решающие факторы, предоставившие этому течению и другим «измам» прекрасную возможность получить реальную основу для построения своей пропаганды и протаскивания своих антимарксистских идей. И кто может винить его за это? Разве Жорж Сорель не воспользовался прогрессирующим вырождением II Интернационала, чтобы представить всему миру свой реакционный «революционный синдикализм»?

Другой пример: г-н Мони Гуха первым понял, почему самокритика великих марксистских исторических фигур и их промахов важна, поскольку их сокрытие делает нас идеологически слабее и даёт оружие врагу, что он и подытожил, написав следующее:

«Мы не придерживаемся того мнения, что если бы Сталин совершил большие ошибки в теории или на практике, то рабочее движение выиграло бы от того, что об этих ошибках молчали. На самом деле, если Сталин действительно совершил большие ошибки, то неспособность коммунистов критиковать и исправлять эти ошибки в сталинское время не помешала бы им нанести большой вред революционному движению, а империализму - использовать их в своих интересах». (Мони Гуха; Почему Сталин был очернен и превращен в противоречивую фигуру, 1981).

Мудрость такого утверждения не была последовательно применена даже его автором, поскольку сразу после этого в тексте говорится, что никто не может установить «ни одного примера серьёзного ущерба коммунистическому движению с 1935 года до смерти Сталина». Это свидетельствует о том, что его самокритика осталась пустыми фразами, доказывающими, что марксистам-ленинцам того времени еще предстоит свести счёты со «сталинской эпохой».