Ужасные последствия реабилитации царистской внешней политики в советской историографии. Часть I

С точки зрения большинства советских историков, необходимость оценки русского национального наследия в СССР и одновременно его исторических отношений с остальными соседними народами оставалась в 1940-е годы спорным вопросом.

На этот раз мы хотим подчеркнуть, что на смену классовой призме и диалектическому пониманию истории нередко приходили самые разные подходы, впадавшие то в одну, то в другую крайность: были русские, которые, чувствуя вину за преступления предков, занимали нигилистическую и самобичевательную позицию по отношению ко всему, что связано с прошлым; другие принимали во внимание только старые, дискредитированные источники и, конечно, испытывали неприязнь к Западу; и, конечно, были те, кто не видел проблемы в том, чтобы брать в качестве источников непроверенных царских историков, повторяя тексты, которые могли быть написаны сосланными белогвардейцами. В свою очередь, в нерусских республиках наблюдались схожие отклонения: одни возлагали на современных русских ответственность за то, что сделали их предки, другие посвящали себя восстановлению легенд и истории национальных деятелей своей страны, даже с гордостью заявляли об имперских эпохах и вторжениях третьих сторон в прошлое, пренебрегая или даже игнорируя важные социальные конфликты современности. Мы остановимся преимущественно на первом блоке, поскольку именно он активизировал принципы единства и сотрудничества народов СССР, основанные на равенстве и взаимном доверии.

Конечно, это не означает, что не было революционеров с головы до ног, которые занимали бы действительно патриотическую и, прежде всего, интернационалистскую позицию, которые боролись бы против обоих отклонений. Тем не менее, даже в случае с последними нельзя отрицать, что во многих случаях их методология страдала от аналогичных проблем с исследованиями. Мы имеем в виду, например, плохой подбор источников или уступки тем или иным тенденциям, будь то по наивности или из-за личных разногласий. Попытка исключить из анализа такой человеческий фактор, как темперамент или весь опыт различных кратковременных, но сильных чувств, - столь же распространенная ошибка, сколь и упрощающая. Жадность, шантаж, страсть, ревность, амбиции, запугивание и т. д., хотя они никогда не могут играть решающей роли - и связаны с материальными потребностями субъекта, - исключить их из уравнения означает превратить профессионалов в областях знания в роботов, которые не чувствуют и не страдают, в жертв отсталости знаний того времени или общей политической обстановки. Ко всему этому следует добавить и другие факторы, такие как случайность, когда, возможно, один деятель был более известен, чем другой, более образованный, но менее удачливый; или то, что человек оказался в нужном месте в нужное время. Маркс выразил это следующим образом:

«Творить мировую историю было бы, конечно, очень удобно, если бы борьба предпринималась только под условием непогрешимо благоприятных шансов. С другой стороны, история носила бы очень мистический характер, если „случайности“ не играли никакой роли. Эти „случайности“ входят, конечно, и сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих „случайностей“, среди которых фигурирует и такой „случай“, как характер людей, стоящих вначале во главе движения». (Карл Маркс; письмо Людвигу Кугельману, 17 апреля 1871 года)

Оглавление:

1. Школа Покровского и её влияние на советскую историографию.
2. Конференция историков 1944 года - противостояние без явных итогов.
3. Привилегированное отношение к русскому национализму и железный кулак по отношению к его врагам.
4. Русский фашизм одобрил советский поворот и его переосмысление царизма.
5. Раскол в руководстве страны и международные последствия.
6. Новые попытки сдержать господство русского национализма?
7. Советская историография эпохи Маленкова-Хрущева и её возвеличивание русского шовинизма.

Школа Покровского и её влияние на советскую историографию

Но откуда взялись эти споры и тенденции в советской историографии? Они возникли не на пустом месте. Отчасти они были реакцией на господство в прежние годы школы русского историка Михаила Николаевича Покровского (1868-1932). Как отмечают А. Фохт в своей работе "О методических и педагогических ошибках Покровского" (1937) или Емельян Михайлович Ярославский в своей работе "Антимарксистские извращения и вульгаризаторство так называемой "школы Покровского" (1940), в 1896 году одно из первых политических влияний на молодого Покровского оказал "легальный марксизм" Струве. Позже, в начале XX века, он стал примыкать к нескольким модным течениям Маха и Авенариуса. И хотя в 1905 году он сблизился с большевиками, лично встретившись с Лениным в Женеве, это продолжалось недолго, поскольку, разделив ссылку с Богдановым, он примкнул к "отзовистам", а в 1913 году ненадолго стал сотрудничать с фракционным органом Троцкого, которого в последующие годы подвергал резкой критике, считая его обманщиком. Только после Первой мировой войны (1914-1918) Покровский возобновил контакты с большевиками и занялся редактированием работ Ленина, таких как "Империализм, как высшая стадия капитализма" (1916), а также исполнил важную роль в военной подготовке революции 1917 года, участвуя в революционных событиях уже с первой русской революции 1905-1907 гг. Однако в 1918 году он поддержал "левых коммунистов" вроде Бухарина в вопросе о мире, за что подвергся прямой критике со стороны Ленина. Эту измятую политическую биографию, объясняющую, как мы сейчас увидим, многие недостатки его работ, попытались замолчать и не замечать хрущёвцы в 1960-е годы, которые провели кампанию по "восстановлению престижа и чести" Покровского, реабилитировав его как ведущую фигуру и скрыв многие принципиальные критические замечания в его адрес в сталинский период. См. работу Льва Владимировича Черепнина: "Покровский и его роль в развитии советской исторической науки" (1966).

Это не значит, что сегодня мы должны рассматривать Покровского как контрреволюционера, каким его иногда изображали, - это далеко не так. После революции, в 1918 году, Покровский в течение нескольких месяцев занимал пост Наркома просвещения, а затем был назначен директором Института красной профессуры (1921-31), которому было поручено перестроить советское образование. Его полномочия были направлены, прежде всего, на систематическое преодоление академических тенденций, покорных старому порядку, с чем советское правительство было полностью согласно, как показывают многочисленные постановления того времени. В своём знаменитом труде «Русская история с древнейших времён» (1910–1913) (1914), а также в других своих работах он пытался разоблачить ложь, присутствовавшую в царской историографии, и русский шовинизм. Сам Ленин считал эти исследования весьма положительными и необходимыми для восстановления доверия между различными народами нового СССР. Вождь большевиков был настолько заинтересован, что даже читал его книги и лично писал ему, чтобы дать некоторые замечания для улучшения изложения материала:

«Чтобы она была учебником (а она должна им стать), надо дополнить ее хронологическим указателем. Поясню свою мысль примерно так: 1) столбец хронологии; 2) столбец оценки буржуазной (кратко); 3) столбец оценки Вашей, марксистской; с указанием страниц Вашей книги. Учащиеся должны знать и Вашу книгу и указатель, чтобы не было верхоглядства, чтобы знали факты, чтобы учились сравнивать старую науку и новую». (Владимир Ильич Ленин; письмо товарищу М. Н. Покровскому, 5 декабря 1920 г.)

Проблема в том, что это были не единственные недостатки. В работе "Русская история в самом сжатом очерке" (1920), в которой Ленин поздравил Покровского за его труды, этот историк дошёл до некоторых поистине уморительных моментов, например, когда выдал, что победа над Наполеоном в 1812 году была одержана благодаря "генералу Зиме", который победил вторгшиеся войска, ответив на французскую артиллерию силой снега и льда. В то же время он переоценил роль возглавляемой британцами мировой коалиции, где континентальная блокада, которую Франция навязала Британии, в конечном итоге обернулась крахом, но даже сам Наполеон признавал, что камней в его сапоге, ставших причиной конца его континентальной гегемонии, было два: Испания и Россия. Подобные комментарии иногда сопровождались такими нелепыми мнениями, как заявление о том, что русские не существовали как нация (sic), а были смесью народов, которые только грабили и захватывали других, что было, по меньшей мере, странно, исходя из уст московского историка. Предсказуемо, что эти взгляды нашли прямое отражение в нескольких его учениках:

«Выступивший на заседании профессор В.И. Пичета подчеркнул, что Киевское государство – государство славянское…, а когда речь заходит о многонациональном государстве, то как-то русское государство, как составная часть многонационального государства, исчезает, Россия перестает быть славянской, Россия не существует, хотя существует многомиллионный русский народ». (Татьяна Семёновна Бушуева; 1944: Неожиданно востребованная властью актуализация тысячелетней истории России, 2016).

Если следовать такой логике, то можно было бы дойти до того, что объявить существование средневекового Толедо сомнительным, поскольку в нём сосуществовали христианские, еврейские и мусульманские народы, превратив его в знаменитый "город трёх культур", так что населённый пункт "как часть межкультурного сосуществования исчезает, Толедо не существует, даже если в нём живут тысячи жителей Толедо". Абсурд!

В первые годы среди историков существовала такая степень русофобии, что они боялись упоминать имена российских монархов, когда им приходилось объяснять русскую историю. Скорее всего, они считали, что в этом случае речь будет идти либо о поклонении и почтении самодержцу, либо об оправдании или сочувствии его деспотичной системе. Проблема в том, что такое отношение было своего рода недооценкой роли личностей в истории, которые, нравится им это или нет, отражают идеи каждого класса в тот или иной момент. Поэтому без упоминания и достоверного представления характера каждого известного монарха, дворянина, аристократа, крестьянина, солдата, рабочего или раба невозможно понять каждую историческую эпоху и особенности социальных слоёв.

Сталин, по-видимому, был одним из первых, кто предупредил об этом на заседании Политбюро ЦК партии 5 марта 1934 года:

«Сталин:«Эти учебники и сама постановка преподавания ведутся таким образом, что история подменяется социологией. Это наша общая беда. Мы имеем и в учебниках и в самом преподавании целый ряд схем исторических периодов, общую характеристику экономических систем, но, собственно говоря, гражданской истории, того, как происходили события, как делалась политика, вокруг чего развёртывалась классовая борьба — такого рода истории у нас нет. (…) Одно время у нас совершенно не было русской истории, а русская история подменялась историей революционного движения. Тов. Ванаг писал учебник. Он написал неплохой учебник. В прошлом году, когда речь шла о том, чтобы этот учебник поправить и издать вторым изданием, шёл разговор с т. Ванагом что таким образом излагать русскую историю нельзя. Нужно дать представление существовали какие-нибудь правительства и против кого вообще шло это революционное движение. И как его отражалиэти самые правительства… Если возьмём учебник по промышленному капитализму, то там введён отдел русской истории; возьмём эпоху Петра, оказывается, что о Петре вы найдёте упоминание только построчно совершенно незаметное замечание. Вообще получилась какая-то непонятная картина для марксистов — какое-то стыдливое отношение — стараются о царях не упоминать и о деятелях буржуазии стараются не упоминать; о Робеспьере, Дантоне и других можно писать, потому что их никак не обойдёшь: это люди, которые были революционерами. Но там, где речь идёт о реакционерах, о царях — их имён стараются избегать. Мы не можем так писать историю! Пётр был Пётр, Екатерина была Екатерина. Они опирались на определённые классы, выражали их настроения, интересы, но всё же они действовали, это были исторические личности, — не наши личности, но об этой эпохе надо дать представление, о тех событиях, которые происходили тогда». (Александр Михайлович Дубровский; Формирование концепции истории феодальной России: историческая наука в контексте политики и идеологии: 1930-1950, 2005).

Некоторые историки стали жаловаться, что школа Покровского - это замкнутая группа историков, которая не приемлет критики работ «мастера» и его «учеников». Историк Е. М. Ярославский направил письмо Сталину, в котором сообщал, что его исключили из знаменитого журнала «Историк-марксист», выходившего с 1926 по 1941 год, за несоответствие принципам Покровского, что он считал несправедливым, поскольку многое из написанного им признавалось даже его собственными критиками:

«Меня больше не зовут в редакцию. Я не хочу этого скрывать: это меня беспокоит. Я спрашиваю себя: неужели я недостаточно активно участвовал в работе журнала, неужели я лично допустил какие-то ошибки? Конечно, но, кажется, теперь я должен отвечать за все недочёты и слабости этого журнала [«Историк-марксист»] (!); дело в том, что я не играл в нём руководящей роли и не мог этого сделать, особенно после того, как надо мной издевались многие малограмотные в вопросах большевизма и истории партии. (...) Но я был единственным в редакции «Историка-марксиста», кто осмелился критиковать М. Н. Покровского, чьи немарксистские теории считались незыблемыми и непогрешимыми. Напомню вам, товарищ Сталин, его разговор с вами летом - вернее, весной - 1930 года во дворе Кремля, когда он сказал, что Покровский не марксист, что у него много ошибок, которые можно критиковать. Но вы знаете, что никто тогда, при жизни старика, этого не сделал. И моя критика, обращенная к его ученикам - Горину, Татарову и другим, - была принята с неохотой и расценена как нападение на Покровского». (Поручение И.В.Сталина на жалобе Ем.Ярославского, 21 января 1936 года).

Вскоре после 1932 года стали официально и жёстко критиковать методы преподавания истории, которые некоторые считали вредными. Сегодня эти методы всё ещё используются в школах капиталистических стран.

«Вместо преподавания гражданской истории в живой занимательной форме с изложением важнейших событий и фактов в их хронологической последовательности, с характеристикой исторических деятелей — учащимся преподносят абстрактное определение общественно-экономических формаций, подменяя таким образом связное изложение гражданской истории отвлечёнными социологическими схемами. Решающим условием прочного усвоения учащимися курса истории является соблюдение историко-хронологической последовательности в изложении исторических событий с обязательным закреплением в памяти учащихся важных исторических явлений, исторических деятелей,хронологических дат. Только такой курс истории может обеспечить необходимую для учащихся доступность, наглядность и конкретность исторического материала, на основе чего только и возможны правильный разбор и правильное обобщение исторических событий, подводящие учащегося к марксистскому пониманию истории». (Выдержка из постановления Совета Народных Комиссаров и Центрального Комитета Коммунистической партии, 16 мая 1934 года).

Если читатель заметил, здесь повторяются советы, которые Ленин уже давал Покровскому в 1920 году, но, видимо, его ученики ещё не реализовали эти изменения.

Исторические недостатки такого наставника не ограничивались его нигилизмом по отношению к русскому, он ошибался в очень важных вопросах: например, он подходил к меньшевизму как к течению, аналогичному большевизму, недооценивал крестьянские восстания Разина и Пугачева в XVII-XVIII веках, считал крестьянство одной из самых больших опасностей для революции, изначально отрицал возможность построения социализма в отдельно взятой стране, считал, что социалистическая экономика должна строиться не партийным планированием, а свободной самодеятельностью производителей, и так далее, и тому подобное. Как мы уже говорили, это были исторические ошибки, вызванные отчасти идеологическим наследием, которое сформировалось в результате его политических убеждений. См. работу Академии наук СССР: «Против исторической концепции Покровского (т. I и II)» (1940).

Однако подходы этой «антипокровской» работы не всегда были верными и точными. Она была написана несколькими авторами, некоторые из которых, что любопытно, были теми же самыми, которые в последующее десятилетие будут участвовать в дебатах, обвиняя друг друга соответственно в «великорусском шовинизме» - Борис Дмитриевич Греков - и антирусском «мелком шовинизме» - Анна Михайловна Панкратова. Но в то время они объединились потому, что в их интересах было выступить единым фронтом с критикой тезисов и главенства школы Покровского в советской истории. В любом случае, можно проследить, как в 1932-1934 годах, по мере постепенного падения авторитета Покровского и его учеников, формировалась новая официальная историческая линия. В её рамках стали распространяться столь же тенденциозные переоценки исторических деятелей России, в которых, к ликованию наиболее реакционных, вновь превозносились дворяне и военные деятели царизма. См. статью «Националистический поворот в советской оценке исторических деятелей».

Как бы то ни было, неоспоримо, что, несмотря на это досадное бремя, в этом коллективном труде собрано множество данных и свидетельств о недостатках Покровского на историческом поприще - титанический труд, который в полной мере сохраняет свою актуальность и сегодня. Одно другого не умаляет. Таким образом, как уже было сказано, можно сделать вывод, что в разгар борьбы за главенство в советской историографии одна школа - или тенденция - воспользовалась слабостями другой, показав её недостатки, и наоборот. Как это ни парадоксально, но формулировки и недостатки этой школы Покровского, которые обычно связывались с позитивными склонностями к «космополитизму» или нерусскому «буржуазному национализму», были прямо или косвенно заметны и тем элементам, которые претендовали на благосклонность к русскому национализму. Сейчас мы увидим, почему и как это означало, что обе стороны не владели аналитическими методами, которые должны были использоваться.

Мы всегда говорили нашим уважаемым читателям, что ошибочно полагать, будто философский иррационализм — это характеристика, присущая только «правым» политическим силам. На самом деле существует множество иррациональных взглядов, которые можно встретить и среди «левых». И дело уже не в том, что они сознательно следуют или прощают недостатки своих кумиров, а в том, что они бессознательно, по традиции или из преданности, копируют их аналитические и дискурсивные методы. Это означает, что идеалистическая суть аргумента может быть легко использована как одной из сторон, так и её непосредственным конкурентом. В обоих случаях эта методология прекрасно работает для поддержания фантазий, схожих с фантазиями оппонента. Однако стоит помнить, что это сработает только для легковерных и фанатичных людей. Критически мыслящие люди не будут использовать такие методы. Поэтому нам не следует даже рассматривать возможность применения подобных позорных методов.

В любом случае, в советской историографии можно наблюдать, что крайняя агрессивность одной стороны историков была реакцией на действия другой и недоверием к ней, а это зачастую только подрывает здоровое отношение к историческому, национальному и многим другим вопросам. Хотя школа Покровского «закрутила гайки» против своих оппонентов - см. «Академическое дело» (1929-31), - после смерти главного представителя в 1932 году противники пытались занять позиции для начала реванша, который в итоге не только вылился в соответствующую критику её ограниченности и заблуждений, но и завершился арестом и казнью ряда авторитетных историков по обвинениям, мягко говоря, сомнительной достоверности. В этой связи стоит упомянуть несколько случаев:

• (а) во-первых, Григорий Самойлович Фридлянд (1897-1937), научный сотрудник Института Маркса и Энгельса, исследователь Французской революции (1789);
• (б) во-вторых, Исаак Петрович Разумовский (1893-1937), соавтор, вместе с Марком Митиным, знаменитого руководства «Исторический материализм» (1932), а также других ценных работ;
• в) в-третьих, Павел Осипович Горин (1900-1938), директор Института истории Белорусской академии наук, специализировавшийся на революции 1905 года и истории Советов. Последний случай выделяется тем, что автора обвиняли в «троцкистско-террористическом заговоре», хотя в таких работах, как «Очерки по истории Советов рабочих депутатов в 1905 году» (1930), он резко критиковал роль Троцкого.

Конференция историков 1944 года - противостояние без явных итогов

Это постоянное перетягивание каната между различными тенденциями, настроениями и несхожими взглядами стало проблемой, которая, хотя и казалась урегулированной с помощью определённых вмешательств и более или менее правильных постановлений, никогда не была полностью решена - поскольку одна негативная тенденция или её противоположность пыталась навязаться другой, снова и снова возобновляя одни и те же дебаты. В 1944 году советское правительство предприняло ещё одну неудачную попытку навести порядок, но снова без особого успеха:

«За последнее время в ЦК обращаются историки СССР с различными вопросами, из которых видно, что у ряда наших историков нет ясности по некоторым принципиальным вопросам отечественной истории, а по ряду вопросов имеются существенные разногласия». (Георгий Маленков; Речь на совещании историков, 1944)

Все они, противники и хулители старой школы, встретились на знаменитом Совещании историков, состоявшемся в мае-июле 1944 года, где более 50 человек приняли участие в дискуссии, временами очень острой, но вопрос уже не столько о Покровском - сильно дискредитированном, - сколько о том, страдают ли историки русофобией или русофилией. Покажем подробнее «обмен мнениями» между двумя выкристаллизовавшимися лагерями, поскольку это необходимо, чтобы лучше понять аргументацию обоих.

Прежде всего, в прорусском блоке такие авторы, как Б. Д. Греков, считали, что «русофилия» - это «политическая проблема». Д. Греков, в свою очередь, считал, что для советской историографии того времени было особенно важно исследовать процесс объединения «Великой России» с другими народами. Он утверждал, что этот путь был правильным и стремился пересмотреть включение различных народов в состав Российской империи:

«Война показала, что народы Союза умеют приносить жертвы для Родины и что русскому народу в этом благородном соревновании принадлежит первое место. Каждый историк СССР знает, что так было и в прошлом, если не абсолютно всегда, то в большинстве случаев, что не случайно всех нас объединила «Великая Русь», и что это объединение началось не со вчерашнего дня. Это главное, над чем мы сами должны подумать и разработать исследовательским путем...» (Б. Д. Греков; Выступление на совещании историков, 1944)

Х. Г. Аджемян, например, пытался убедить своих товарищей в непрогрессивном характере антицаристского движения, одновременно пытаясь спасти «созидательную роль» ведущих царей России:

«Выступивший следующим на совещании профессор Аджемян подчеркивал, что «историография льнула к образам Разина, Болотникова, Пугачева, Радищева, декабристов и опасалась деяний и значения Дмитрия Донского, Александра Невского, Ивана Грозного, Петра Первого, Суворова». Первые, по его мнению, «…выступали против государства, государственного гнета своего времени, вторые – же, наоборот, ратовали за укрепление и возвеличение государства, его мощи, его независимости и суверенности. Первые – разрушали, вторые – строили. При рассудочном понимании исторических процессов легко попасть на ложный след и дойти до джунглей таких диких домыслов, будто народ выступает на арену истории как субъект лишь тогда, когда нужно разрушать, бунтовать, поднимать восстания и мятежи». (Татьяна Семёновна Бушуева; 1944: Неожиданно востребованная властью актуализация тысячелетней истории России, 2016).

Так, например, с точки зрения К. Бушуева, директора Высшей дипломатической школы МИД СССР, недавняя публикация по истории Казахстана оказалась «антирусской книгой», поскольку в ней освещались завоевания и бесчинства русской армии. Крайним в этом лагере был Е. В. Тарле, который прямо восхвалял «величие» русского царизма даже во времена поражений, что вызвало недоумение у присутствующих, которые ответили на это:

«Особенное раздражение профессора А.Л.Сидорова вызвала оценка Тарле Крымской войны. Согласно выводам Тарле, в результате Крымской войны величие и мощь русской империи остались непоколебимыми… Тарле утверждал: «Великий колосс выдержал страшные удары 1854-1855 годов и не только не упал, но даже и не поколебался. Таков один из исторических уроков Крымской войны». Сидоров, напротив, подчеркивал, что «исторические выводы и уроки Тарле плохо вяжутся с марксистскими оценками» и что для него (Сидорова) непонятно стремление Тарле возвеличивать монархию». (Татьяна Семёновна Бушуева; Закрытое Совещание в Москве, в ЦК ВКП (б) 1944 года по важнейшим проблемам возникновения русской государственности)

Очевидно, что было ещё несколько подобных случаев, но это было бы неинтересно для читателей. Поэтому продолжим.

Во-вторых, мы находим другой блок: тех, кто критикует и недоволен ростом русского национализма. Они осуждали подобное отношение к нерусским республикам и их истории. Эти обличения проникали и поддерживались некоторыми из самых важных высших чиновников и министерств:

«Освещение каких проблем, казалось бы, уже далекой истории вдруг в 1944 г. вызвало тревогу партийного руководства страны. Прежде всего, это были вопросы, относившиеся к проблемам русской государственности и ее истории, а также вопросы формирования русской нации и развития русского национального сознания. Дело в том, что еще накануне совещания руководство Управления пропаганды и агитации было встревожено резким националистическим высказыванием члена-корреспондента Академии наук Алексея Ивановича Яковлева, сына известного чувашского просветителя Ивана Яковлева. Яковлев высказал такую мысль: «Мне представляется необходимым выдвинуть на первый план мотив русского национализма. Мы очень уважаем народности, вошедшие в наш Союз, относимся к ним любовно. Но русскую историю делал русский народ. И, мне кажется, что всякий учебник о России должен быть построен на этом лейтмотиве... Этот мотив национального развития, который так блистательно проходит через курс истории Соловьева, Ключевского, должен быть передан всякому составителю учебника. Совмещать с этим интерес и к 100 народностям, которые вошли в наше государство, мне кажется неправильным... Мы русские хотим истории русского народа, истории русских учреждений, в русских условиях». Это заявление Яковлева советским агитпропом было оценено как явное проявление великодержавного пренебрежительного отношения к нерусским народам. На основании этого высказывания идеологическим руководством делался вывод о том, что в выступлениях некоторых историков возрождается великодержавно-националистическая идеология, враждебная ленинско-сталинской политике укрепления дружбы народов, берется под защиту реакционная политика царского самодержавия, делаются попытки идеализации буржуазных порядков». (Татьяна Семёновна Бушуева; Закрытое Совещание в Москве, в ЦК ВКП (б) 1944 года по важнейшим проблемам возникновения русской государственности)

Этот блок считал себя «интернационалистическим», но его оппоненты называли его «русофобским»; первые указывали, что это лишь ярлык русских шовинистов для дискредитации оппонента, и что на самом деле они публиковали работы, восхваляющие или переосмысливающие политику царизма. Более того, они отметили, что выступления на совещании наглядно продемонстрировали, насколько далеко они отошли от марксистского метода анализа:

«Выступившие на совещании будущие академики Панкратова и Нечкина, заняв классовую позицию в освещении исторических событий, обращали внимание на то, что «среди некоторых наших историков имеются наряду с апологетическим изображением старого русского государства и его основных деятелей, независимо от того, к какому бы периоду они ни относились, какую бы эпоху они не представляли, с какими бы конкретными программами они не выступали, тенденции опорочить или даже отрицать роль народных масс как движущей силы истории. В целом же Панкратова подчеркивала необходимость сохранения строго «классового подхода», без которого, по ее словам, «мы не можем обойтись в истории». По ее мнению, нельзя сближать интересы русского царизма и народа, тем более в XIX в., когда за свержение царизма боролись все лучшие люди русской нации». (Татьяна Семёновна Бушуева; Закрытое Совещание в Москве, в ЦК ВКП (б) 1944 года по важнейшим проблемам возникновения русской государственности)

Противники этого направления мысли, со своей стороны, контратаковали, и стороны вступили в перепалку:

«Критика со стороны Панкратовой была обрушена на преподавателя Историко-архивного института профессора П.П.Смирнова, который, по ее мнению, не дал объективного изображения национально-освободительного движения на Украине и роли Богдана Хмельницкого. Особую критику со стороны Панкратовой вызвали положения лекции, прочитанной в эвакуации академиком Евгением Викторовичем Тарле, в которой он утверждал: «Если сейчас мы начинаем побеждать этого мерзкого врага, который на нас напал, то один из факторов этой победы заключается в этой громадной территории, - это один из моментов, который сейчас является одним из спасающих нас факторов….». По мнению Панкратовой вся лекция Тарле утверждает, что СССР ныне спасли пространства, завоеванные царизмом. С этим она никак не могла согласиться». (Татьяна Семёновна Бушуева; Закрытое Совещание в Москве, в ЦК ВКП (б) 1944 года по важнейшим проблемам возникновения русской государственности)

Справедливости ради следует подчеркнуть, что обличение Панкратовой и других историков в отсутствии классового подхода к историческим событиям было абсолютно безупречным, вполне применимым к тому, что происходит с современными псевдо- и антимарксистами, и может быть востребовано. Более того, она обвинила в доказательствах, что многие из них говорят в терминах, схожих с терминами старых немецких гегельянцев и нацистов:

«А.М. Панкратова обращала внимание присутствовавших на следующее: «Я вновь хочу подчеркнуть громадную ответственность наших выступлений. Когда товарищи выступают и говорят, что первым фактором наших побед является не советский строй, а то, что царская Россия завоевала обширные пространства, а т. Аджемян договорился даже, что борьба за пространственный максимум была исторической прогрессивной задачей царской России, то я вновь и вновь хочу напомнить о политической ответственности наших выступлений. Не свернете ли Вы к Милюкову, который говорил о «естественных границах» России, которых никто не мог определить? ... И не пахнет ли от этих ненужных разговоров о «пространствах дурным запахом всяких «теорий» о «жизненном пространстве». (Татьяна Семёновна Бушуева; 1944: Неожиданно востребованная властью актуализация тысячелетней истории России, 2016).

Это, в свою очередь, продемонстрировало две вещи, которые следует подчеркнуть: что русский шовинизм был неоспоримым проявлением среди нового поколения советских историков, и что всё ещё были люди, которые отказывались принимать такой процесс управления «Великой Россией» другими республиками. А какова была роль ведущих государственных деятелей? Её можно назвать, мягко говоря, вялой. Как уже говорилось, целью правительства было пресечение - с более или менее спорным успехом - проявлений, которые оно считало вредными для единства СССР: «великорусского шовинизма» - русских, «национального нигилизма» - космополитов и «мелкого национализма», презиравшего русскую историю и превозносившего свою - обычно украинцев, казахов и т. д:

«В 1944 году в ЦК ВКП(б) состоялось совещание историков, на котором осуждались крайности, идущие как по линии очернения прошлого русского народа, преуменьшения его роли в мировой истории (A.M. Панкратова, М.В. Нечкина, НЛ. Рубинштейн и др.), так и по линии сползания на позиции «великодержавного шовинизма» и «квасного патриотизма» (Х.Г. Аджемян, Б.Д. Греков, A.B. Ефимов, Е.В. Тарле и др.). В одном из проектов постановления по итогам совещания отмечалось, что в работах «ряда историков, особенно — Яковлева и Тарле, проявляются настроения великодержавного шовинизма, обнаруживаются попытки пересмотреть марксистско-ленинское понимание русской истории, оправдать и приукрасить реакционную политику царского самодержавия, противопоставить русский народ другим народам нашей страны». (Вдовин Александр Иванович, Подлинная история русских. XX век)

Теперь, анализируя имеющуюся информацию, мы отмечаем, что в большинстве своём обвинения в «космополитизме» или «игнорировании вклада России» не всегда были обоснованными. Иногда это были бездоказательные обвинения, откровенные преувеличения или полный бред - продукт правого уклона высшего руководства, - хотя мы обнаружили несколько случаев, о которых стоит упомянуть. Например, А. И. Яковлев в своей работе «Холопство и холопы в Московском государстве XVII века» (1943) утверждал, что славянские племена были основным источником рабов в античности, что абсурдно, если проверить поток рабов в Императорский Рим.

Анна Панкратова, несмотря на её неустанную борьбу с русским шовинизмом, была снята с должности заместителя директора Института истории Академии наук СССР. После этих событий Г. Ф. Александров написал документ «Об антипартийном поведении историка А. М. Панкратовой» (1944), в котором он обвинил бывшего заместителя директора «дискурса казахского национализма», «изменении высказываний товарищей» и представлении себя в качестве единственного «правоверного историка».

Как ни парадоксально, Александров оказался не лучше: его критиковали и понижали в должности за недостатки в философской работе, особенно за воспроизведение «буржуазного объективизма». См. документы КПСС: «О недостатках научной работы в области философии» (1944) и «Об организации обсуждения книги тов. Александрова „История западноевропейской философии“ (1946). Не забудем и о том, что Александров впоследствии станет объектом критики Жданова в его знаменитой работе «Об истории философии» 1947 года. Это уже другая история, поэтому сосредоточимся на данной проблеме. Несмотря на нападки на Панкратову, несомненно, что её выступление на совещании историков в том году нашло широкий отклик. Это нашло отражение в докладе «О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков», подготовленном тремя ведущими историками, в том числе и самим Александровым. В ней они почти слово в слово повторяли аргументы Панкратовой, направленные против историков русской националистической направленности:

«Просмотр стенограмм публичных выступлений некоторых историков и других материалов показывает, что в лекциях и публичных выступлениях, а также в рукописях статей ряда историков, особенно — Яковлева и Тарле проявляются настроения великодержавного шовинизма, обнаруживаются попытки пересмотреть марксистско-ленинское понимание русской истории, оправдать и приукрасить реакционную политику царского самодержавия, противопоставить русский народ другим народам нашей страны, принизить роль народных масс в истории и опорочить народные движения против самодержавия. (…) Тарле пытается доказать, что монархия Александра I и Николая I проводила в период 1814—1859 гг. прогрессивную политику в Европе. (…) Аджемян предлагает отказаться от рассмотрения исторических событий под углом зрения классовой борьбы, считая такой подход «детской болезнью левизны». Он далее предлагает пересмотреть установку по вопросу о революционной борьбе народов России. Аджемян определяет революционные восстания как реакционные, вследствие того, что эти восстания, по его мнению, подрывали силу самодержавной власти в России. Так, к реакционным восстаниям Аджемян относит крестьянские восстания Болотникова, Разина, Пугачева, а также движение декабристов. (…) Таким образом, в выступлениях некоторых историков возрождается великодержавно-националистическая идеология, враждебная ленинско-сталинской политике укрепления дружбы народов, берется под защиту реакционная политика царского самодержавия, делаются попытки идеализации буржуазных порядков». (Г. Александров, П. Поспелов, П. Федосеев; Письмо секретарям ЦК ВКП(б): А.А. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову. О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков, 1944).

Здесь, как видим, безжалостно осуждаются попытки выдать за марксистский анализ предложения и теории, заимствованные у историка кадетской партии Павла Милюкова, который был классиком в литературе русского национализма всех цветов и политических выражений. Таким образом, был сделан вывод, что националистическая точка зрения тесно связана с реставрацией буржуазного строя в СССР, и что эта точка зрения недопустима для большевика:

«Некоторое возрождение националистической идеологии у ряда историков тем более опасно, что оно связано с идеализацией буржуазно-демократического строя и надеждой на эволюцию советского государства к обычной буржуазной республике. Не случайно, профессор Яковлев А. И. в своей рукописи «Пособие для изучения приказов и речей товарища Сталина» пишет об Англии: «Великобритания является классической страной политической свободы». (…) Сазонов изображает экономическое сотрудничество СССР и капиталистических стран как включение СССР в систему капиталистических государств. Сазонов предлагает отменить монополию внешней торговли, широко открыть доступ в нашу страну иностранному капиталу, перевести 80% всех предприятий социалистической промышленности на акционерные начала с продажей акций главным образом иностранным капиталистам и т. д. Главнейшие теоретические положения, развитые в рукописи, сводятся к доказательству того, что в советском хозяйстве действуют те же экономические законы, что и в капиталистических странах». (Г. Александров, П. Поспелов, П. Федосеев; Письмо секретарям ЦК ВКП(б): А.А. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову. О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков, 1944).

Примечательно, что по итогам дискуссии на официальном уровне не было сделано окончательного вывода:

«Юрганову удалось рассмотреть взаимосвязь, соотношение источников по-новому и выдвинуть неожиданную оценку исхода идейного конфликта. Он показывает атмосферу всеобщего разочарования после того, как ЦК ВКП(б) по итогам совещания не принял никаких общеобязательных постановлений. Историкам не отдали никаких конкретных распоряжений, что и пугало: "Никто не победил. Таков итог совещания. И хотя у сторонников Панкратовой было больше уверенности в правоте своих идей, никто не знал правильных ответов на поставленные историками вопросы». (О. И. Киянская, Д. М. Фельдман; А. Л. Юрганов. Русское национальное государство. Жизненный мир историков эпохи сталинизма, 2012).

Секретарь ЦК А.С. Щербаков отклонил письмо и предложение Александрова. Это свидетельствовало о сомнениях и колебаниях высшего руководства, которое приняло соломоново решение «немного поругать» всех претендентов, хотя казалось, что пока у русского национализма нет абсолютной победы, и ему придется продолжать борьбу. Ведь и в это время тезисы русского национализма всё ещё подвергались резкой критике. Из различных документов видно, что русскому национализму не давали свободы действий:

«В марте 1945 г. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) подвергло критике серию брошюр «Боевые подвиги сынов Армении». (…) Был сделан вывод, что издательство «без разбора прославляет военных руководителей и администраторов царской России». (Федор Синицын; Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933-1945, 2018).

Привилегированное отношение к русскому национализму и железный кулак по отношению к его врагам

Несмотря на всё это, интересно и важно отметить, как несмотря на то, что мы здесь наблюдали, любая, якобы националистическая историческая ревизия нерусских республик постепенно стала преследоваться всё чаще и жёстче, в то время как промахи русских историков почти не порицались и даже превозносились как образцы "великого исторического анализа".

Уже в официальном постановлении от августа 1944 года о татарских историках официальная власть зафиксировала своё намерение:

«Предложить Татарскому обкому ВКП (б) организовать научную разработку истории Татарии, устранить допущенные отдельными историками и литераторами серьёзные недостатки и ошибки националистического характера в освещении истории Татарии (приукрашивание Золотой Орды, популяризация ханско-феодального эпоса об Идегее). Обратить особое внимание на исследование и освещение истории совместной борьбы русского, татарского и других народов СССР против чужеземных захватчиков, против царизма и помещичье-капиталистического гнёта, а также на историю социалистического преобразования Татарии в период Советской власти и популяризацию выдающихся деятелей, учёных и революционеров татарского народа и его сынов — героев Отечественной войны». (О состоянии и мерах улучшения массово-политической и идеологической работы в Татарской партийной организации, 9 августа 1944 г.)

А ещё через два месяца в другом, очень похожем постановлении в аналогичном тоне говорилось следующее:

«Институт совершенно игнорировал основные черты Золотой Орды, как государства агрессивного, проводившего захватнические войны и разбойничьи походы на земли русского народа и его соседей, как государства тягчайшего гнета и разорения народа и его соседей. Приукрашивая Золотую Орду, институт игнорировал прогрессивный характер разрушения этого государства». (Постановление обкома ВКП(б) от 6.10.1944 г. "Об ошибках и недостатках в работе Татарского научно-исследовательского института языка, литературы и истории")

Это было правильным, но в то же время подлым двойным стандартом, поскольку, как мы видели во всех главах нашего исследования, в отношении русских историков поощрялось прямо противоположное, то есть недопущение критики лидеров российского самодержавия:

«Пренебрежительное отношение к прошлому нашей страны проявляется в том, что в ряде книг по истории СССР принижается роль выдающихся деятелей русского народа — Ивана IV, Минина и Пожарского, Суворова, Кутузова…» (Г. Александров, П. Поспелов, П. Федосеев; Письмо секретарям ЦК ВКП(б): А.А. Андрееву, Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову. О настроениях великодержавного шовинизма среди части историков, 1944).

Разве это не является неоспоримым доказательством того, что националистический аргумент, каким бы он ни был, всегда попадает в свою логическую ловушку? Разве правительство СССР не должно было порицать дворян и военных, ответственных за «взращивание» такого «преступного государства» и «пожирателя соседей», как русский царизм? Разве возвеличивание Ивана IV, Петра I, графа Суворова или Михаила Кутузова не было «разрывом существующей дружбы народов СССР»? Если, с одной стороны, прорусские издания и постановления правительства с 1937 года превозносили в качестве «русских героев» дворян и военных XIV-XIX веков - тех самых, которые захватывали и покоряли различные части тогдашних республик СССР, - то, с другой стороны, эта же тенденция осуждалась среди татар, украинцев и казахов. Какое совпадение, не правда ли? «Мои татарские друзья, преодолейте свой мерзкий национализм, перестаньте идеализировать Золотую Орду, это реакционное зло. Товарищи, как вы смеете критиковать величие «Ивана Грозного», вы оскорбляете русский народ! Кстати! Давайте вернём в Красную армию боевые награды Невского, Суворова и Кутузова!».

Несмотря на то, что, как мы видели выше, время от времени официальная власть бросала камни в сторону русского национализма, общее идеологическое разложение советской системы не прекращалось, а наоборот, углублялось, приобретая весьма трагические обороты. В рамках этого идеологического хаоса происходили поистине сюрреалистические и недопустимые случаи, такие как поддержка дефенестрации и ареста историка Ермухана Бекмаханова - доктора исторических наук, который поначалу получил высокую оценку за подготовку в 1941 году одного из первых исследований по истории Казахстана в 1920-1940-е годы. Его работа была выдвинута на Сталинскую премию, но, в свою очередь, вызвала недовольство Яковлева и Тарле, которых, как уже отмечалось, не раз критиковали за попытки восстановить пророссийское шовинистическое мировоззрение. В прессе они обвиняли его в вульгарном казахском национализме и антирусских настроениях. Со своей стороны, Панкратова выступила в защиту книги казаха:

«Панкратова предположила, что Яковлев без должного внимания прочитал описание взаимодействия двух народов: помощь казахов русским бунтовщикам, например Пугачеву, и участие русских крестьян в местных казахских мятежах. В заключении Панкратова писала, что рецензия Яковлева противоречит официальной политике, «ибо она наносит удар дружбе народов, лишает ... народы СССР их боевых традиций и их героев и даже их права на свою историю». (Л. Бранденбергер; Национал-большевизм. Сталинская массовая культура и формирование русской национального самосознания (1931-1956), 2009).

Это не помешало ряду историков пересмотреть его работу, выставив Бекмаханова в невыгодном свете. Среди новых пересмотров некоторые, например К. Шарипов теоретизировал весьма странные для предполагаемых марксистов вещи, например, что поглощение Казахстана Россией было «меньшим злом», то есть что, несмотря на весь хаос и разрушения, казахский народ склонялся к русскому народу и желал такого «дружественного союза» - ух ты, какие ценные гуманистические чувства рисовал г-н Шарипов в людях начала XIX века!

«По сравнению с варварскими и отсталыми среднеазиатскими ханствами Россия стояла на более высокой ступени развития. В сближении с Россией казахский народ мог найти путь к прогрессу. Присоединение Казахстана к России имело, безусловно, прогрессивное значение. Оно ускорило разложение кочевой общины и весь процесс общественного развития; оно способствовало проникновению в казахскую степь более высоких форм хозяйства и культуры». (К. Шарипов; Б. Бекмаханов. Казахстан в 20-40-е годы XIX века, 1949).

Что за фаталистическое предложение о выборе из «двух зол» даётся народам XX века? Неужели уроки Первой мировой войны ничему не научили? Неужели российским большевикам пришлось бы выбирать между подчинением Тройственной Антанте или Тройственному союзу? А в случае распада СССР - что впоследствии и произошло - что бы предлагалось в этой логике: выбрать американскую, французскую, голландскую или британскую империю? Как печально и знакомо звучат эти слова. Империализм никогда и ничего не может решить.

Но давайте остановимся на XIX в. Не мог ли Казахстан в то время сначала освободиться от российской оккупации, а затем - благодаря более позднему революционному движению - стать соседним союзником революционной России, как это сделала Монголия, раздумывая, присоединиться ли к СССР в рамках свободной федерации? Это могло произойти, поскольку не существует абсолютного исторического фатализма, определяющего, что случившееся никогда не могло произойти иначе или пойти другим путём, но некоторые историки были больше заинтересованы в освящении вхождения этой территории в состав Российской империи и выдумывании истории, чем в выработке критического взгляда на события. Мы уверены, что когда царские войска входили на территорию другой нации и религии, например, в Казахстан, жители замечали «братство на штыках русского народа»! Напротив, средний русский крестьянин, который, не будем забывать, составлял социальное большинство, в лучшем случае с пониманием относился к похождениям царя в поддержку демагогических славянофильских целей, а если это были православные страны, такие как Сербия, то тем более. Думать иначе - значит в очередной раз предаваться идеализации русского народа того времени. Это равносильно тому, что осмелиться утверждать, будто в те времена английский народ, ослепленный «джингоизмом» - милитаристским и экспансионистским ультранационализмом, - воспевавший резню, устроенную британскими оккупационными войсками в Белфасте, безоговорочно и единодушно поддерживал ирландский народ. Но это было совсем не так! На протяжении всего XIX века существовала следующая картина:

«Вы спрашиваете, что думают английские рабочие о колониальной политике? То же самое, что они думают о политике вообще. Здесь нет рабочей партии, есть только консервативные и либеральные радикалы, а рабочие преспокойно пользуются вместе с ними колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке». (Фридрих Энгельс; письмо Карлу Каутскому, 12 сентября 1882 г.)

Поэтому важно вести работу по идеологической борьбе с патриотическим национализмом, ибо без борьбы с внутренним национализмом любое внешнее осуждение будет оставаться формальным и лицемерным.

Вернёмся к теме: если сам русский народ не мог пользоваться благами «высшей ступени развития» царской экономики с её всё большим расширением производительных сил, то как это может делать такая колония России, как казахи, а тем более её низшие слои? Это полный абсурд. Любопытно, что в то же время К. Шарипов считал оборону и борьбу казахского народа против царизма прогрессивной, что довольно трудно совместить с его предыдущими словами:

«Разумеется, прогрессивность присоединения Казахстана к России не исключает прогрессивности национально-освободительного движения казахов против колониальной политики царизма. Мы должны не упускать из виду слова товарища Сталина относительно присоединения к России таких областей, как Туркестан, Киргизский край, Среднее Поволжье и т. д. "История "объединения" этих территорий представляет сплошную картину насилий и угнетения со стороны старых российских властей». (К. Шарипов; Б. Бекмаханов. Казахстан в 20-40-е годы XIX века, 1949).

В какую неразбериху они попали, просто невероятно! В итоге я посчитал исследовательскую работу Бекмаханова недостаточной. Причина? Якобы он переоценил казахских героев и движения, которые были противоречивы и действовали не всегда в интересах своего народа, а в угоду прагматизму и даже самым мракобесным силам, - что не исключено для любого деятеля этой эпохи, - например, фигура Касымова или Андижанское восстание 1898 года:

«Книга Е. Бекмаханова "Казахстан в 20 - 40-е годы XIX века" является одной из первых попыток осветить сложные вопросы истории Казахстана первой половины XIX века. Однако эта попытка оказалась неудачной. Автору необходимо ещё основательно поработать над изучением национально-освободительного движения 1837 - 1846 гг. в Казахстане, пересмотреть многие свои выводы и исправить допущенные ошибки в освещении этого важного периода в истории казахского народа». (К. Шарипов; Б. Бекмаханов. Казахстан в 20-40-е годы XIX века, 1949).

В сентябре 1952 года Бекмаханов был арестован, а в декабре того же года приговорен к 25 годам каторги в Сибири - что ещё раз доказывает, что спецслужбы, будь то под руководством Ягоды, Ежова или Берии, были сплошным недоразумением. Если предположить, что ошибки казахского историка были столь велики, то стоило ли так сурово наказывать того, кто, по словам его собственных недоброжелателей, был первой серьёзной попыткой оценить казахскую историю XIX века? Впоследствии, по воспоминаниям его вдовы Халимы Адамбековны, по инициативе Панкратовой в 1953 году Бекмаханов обратился к Сталину с просьбой о прямом заступничестве, и тот пообещал разобраться в деле. Бекмаханову удалось вернуться в Москву незадолго до смерти Сталина, и 16-18 февраля 1954 года он был полностью реабилитирован.

Русский фашизм одобрил советский поворот и его переосмысление царизма

В этой главе мы сделаем несколько кратких заметок о том, как эта смена советского курса отразилась на эмигрантах, воевавших с белыми или симпатизировавших им. Вернёмся к тому же ранее проведённому сравнению с фашизмом: обратите внимание, насколько опасны были эти идеи, лежавшие в основе советского руководства, поскольку русофильство и панславизм в некоторых отношениях были схожи с идеями Ивана Ильина, ссыльного аристократа и царедворца, основоположника русской версии фашизма. Он тоже выступал за славянофильство с сомнительными «мирными» намерениями. Он считал, что Запад никогда не понимал русского, которым всегда руководили сердце и воображение; иррационализм он провозглашал основой русской души, призывая к самоизоляции. И, призывая уважать суть русской «духовности» - разумеется, по его словам, основанной на православии, - он призывал вернуть России её место в мире, исполнить данное ей Богом «вселенское призвание» (sic):

«Россия — есть не случайное нагромождение территорий и племён и не искусственный слаженный ,,механизм” ,,областей”, но живой, исторически выросший и культурно оправдавшийся организм, не подлежащий произвольному расчленению. Этот организм есть географическое единство, части которого связаны хозяйственным взаимопониманием; этот организм есть духовное, языковое и культурное единство, исторически связавшее русский народ с его национальными младшими братьями духовным взаимопитанием; он есть государственное и стратегическое единство, показавшее миру свою волю и свою способность к самообороне; он есть сущий оплот европейско–азиатского, а потому и вселенского мира и равновесия». (Иван Ильин; Что сулит миру расчленение России, 1950).

Уже это говорит о том, что ослабление антирелигиозной пропаганды в СССР, начавшееся также в 1937 году в виде указаний по школьным учебникам, было полной ошибкой, поскольку русский фашизм пользовался симпатией не только старых эксплуататорских классов и всевозможных низших элементов, но и карманов империалистических держав для финансирования этих идей, так что население рано или поздно соприкоснулось бы с подобной идеологией. Ильин бессовестно заявлял всему миру, что Россия, чтобы добиться реализации своих территориальных устремлений, должна отбросить всякую демократию:

«Грядущей России предстоит найти для себя - свою, особую, оригинальную государственную форму, такое сочетание из "учреждения" и "корпорации", которое соответствовало бы русским, национальным историческим данным, начиная от наличного в России по-революционного правосознания и кончая национальной территорией. Перед лицом такой творческой задачи - призывы зарубежных партий к формальной демократии остаются наивными, легкомысленными и безответственными». (Иван Ильин. «Наши задачи. О фашизме», 1948)

Любопытно, что Владимир Путин и российские олигархи сегодня часто цитируют эту пташку. Почему?

Есть также случай Константина Родзаевского, лидера русского фашизма в эмиграции на Дальнем Востоке. Неустанно работая над свержением советского правительства и занимаясь диверсиями, в конце Второй мировой войны (1939-45), не дождавшись своего покровителя - Японии, он написал статью, в которой попытался приблизиться к Кремлю:

«В Шанхае он написал статью „Неделя, перековавшая душу“, в которой описал свой душевный подъём, признал преемственность советского периода от царского: СССР возвеличил заслуги Михаила Кутузова и Александра Суворова, вернул военную форму, которую носила царская армия; сравнил Сталина как собирателя московских земель и воссоздателя величия России с Иваном Калитой». («Time Note»; Константин Родзаевский, 2021)

В конце концов, после переговоров, в ходе которых ему якобы была гарантирована неприкосновенность, он решил сдаться советским властям. Также сообщалось, что он привёз с собой письмо, в котором говорилось следующее:

«Я выпустил «Обращение к неизвестному вождю», в котором призывал сильные элементы внутри СССР для спасения государства и сохранения миллионов русских жизней, осужденных на гибель в войне, выдвинуть какого-нибудь Командарма «Икс», «Неизвестного вождя», способного свергнуть «еврейскую власть» и создать Новую Россию. Я не замечал тогда, что таким неизвестным вождем волею судьбы, своего гения и миллионов трудящихся масс становился вождь народов товарищ И. В. Сталин». (Константин Родзаевский; Письмо Сталину, 1945)

Спустя 9 месяцев фашистский лидер был расстрелян НКВД 30 августа 1946 года. Вполне возможно, что эта запись была лишь отчаянной уловкой, чтобы спасти свою шкуру в условиях рушащегося фашистского мира, но почему бы не сбежать в Аргентину или любую другую страну Латинской Америки? Зачем сдаваться врагу с предложениями? Вполне возможно, что для самого Родзаевского новая советская политическая линия была совместима с его стремлением к «славе и чести» «Великой России». На что мы должны сказать, что последние шаги советского правительства и речи Сталина давали ему основания для таких размышлений.