Первородный грех как «вина»

Продолжаем разговор о понятии первородного греха в святоотеческом и современном богословии. Для тех, кто только сейчас подключается к дискуссии, напомним, что началось обсуждение с переноса в русскоязычные «интернеты» споров американских православных о наследии св. Августина, протопресв. Иоанне Романидисе (не столь популярном у нас, но играющем важную роль в дискуссиях между православными на Западе) и вообще понимании искупления и первородного греха в современной православной мысли.

Современное богословие и «праотеческое проклятие»

В целом категория «вины» мне кажется не самой удобной для обсуждения вопроса о первородном грехе в наше время. Современное конфессионально православное богословие (некоторые особенности которого мы выше обсуждали на примере протопресв. Иоанна Мейендорфа, хотя, безусловно, он, как и другие современные богословы, достаточно тонок и мыслит не столь однозначно и «плоско») часто определяет наследие падшего Адама в человечестве через противопоставление идее «вины»:

«…мы можем говорить о наследственной передаче только смертности, но не вины, как утверждает западное богословие. Августин, оказавший сильное влияние на западное схоластическое богословие и, в частности, на учение о наследовании смерти, утверждал, что все мы наследовали сам грех Адама, в то время как из святоотеческого предания видно, что мы наследуем лишь последствия греха, то есть тление и смертность, которые передаются посредством плотского рождения»[1].

Критики «августинизма» и «схоластики» часто формулируют свою позицию именно так: «мы наследуем не вину, а значит, не грех, а смертность» (хотя впоследствии часто привносят и определенные уточнения). На примере учения свт. Григория Паламы о «праотеческом проклятии» мы уже показывали ранее, что святоотеческое учение описывает наследие падшего Адама в человечестве с несколько иными акцентами: святые отцы писали о «наследовании греха (πταῖσμα)», «праотеческого проклятия» (προγονικὴ ἀρά), «справедливого оставления нас Богом» (δικαία τοῦ θεοῦ ἐγκατάλειψις), «наказания» и «духовной смерти» (а не просто физической смертности). Собственно, этих понятий довольно для описания православного учения о первородном грехе как не просто «смертности», но состоянии собственно «греховном», по моему мнению; ими вполне описывается святоотеческий «юридизм». Термин «вина» провоцирует здесь, на мой взгляд, дополнительные возражения.

Тем не менее, в святоотеческих текстах о первородном грехе встречаются и понятия, связанные с категорией вины. Сам свт. Григорий Палама пишет, что «Христос, Освободитель естества… воспринял наше повинное естество и… явил его неповинным и оправданным»[2]. К тому же отвергать учение западных святых отцов, в том числе св. Августина Блаженного, на том только основании, что они являются западными, было бы несколько странно. Православная Церковь не является Церковью Востока — она есть Кафолическая Церковь и обязана этому самоопределению соответствовать.

Поэтому мне бы хотелось предложить следующее рассуждение относительно первородного греха как вины.

Что такое вина?

Митр. Макарий (Булгаков), которого можно смело принять за эталон традиционной догматики, пишет:

«“Первородный грех, — читаем в Православном Исповедании кафолической и апостольской Церкви восточной, — есть преступление закона Божия, данного в раю прародителю Адаму. Сей прародительский грех перешел от Адама во все человеческое естество, поскольку все мы тогда находились в Адаме, и таким образом через одного Адама грех распространился на всех нас. Посему мы зачинаемся и рождаемся с этим грехом” (ч. 3, отв. на вопр. 20). Разность только та, что в Адаме это уклонение от закона Божия и от своего предназначения было свободное, произвольное, а в нас оно есть наследственное, необходимое — с природой, уклонившейся от закона Божия мы рождаемся; в Адаме это был грех личный, грех в строгом смысле слова, — в нас это не есть грех личный, не есть собственно грех, но есть только греховность природы, получаемая нами от родителей; Адам и согрешил, т.е. свободно нарушил заповедь Божию, и сделался через то грешником, т.е. уклонил всю свою природу от закона Божия, — а мы лично не согрешили с Адамом, но сделались в нем и чрез него грешниками (“Непослушанием одного человека сделались многие грешными”, Рим. 5:19), получая от него греховное естество, и являемся на свет по природе “чадами гнева” (Еф. 2:3)»[3].

Иными словами, первородный грех не является для нас личным грехом, но «состоянием греховности». Это состояние, которое идентично состоянию после тяжкого греха (отсутствие благодатного непосредственного общения с Богом), в котором находится каждый человек от зачатия, не совершив никакого личного греха. Вместе с тем общеупотребительное понимание слова «вина» подразумевает личный проступок; личный проступок, вызвавший то состояние греховности, в котором каждый человек зачинается, совершили не мы как лица, а праотец Адам (по митр. Макарию, «первородный грех в нас… не есть собственно грех»). Поэтому, как мне кажется, о вине применительно к первородному греху говорится не в общеупотребительном смысле. Ее нужно определить вне связи с нашим личным проступком, через понятие «греховного состояния».

Вина перед Богом как состояние — это определенное качество наших отношений с Богом, когда мы недостойны находиться с Ним в благодатном единении и Он по справедливости не присутствует в нас. И это безусловно так: никто из людей от зачатия сам собою не заслуживает спасения и не имеет на него законного права. Мы бываем спасены только по милости Божией. Собственно, поэтому благодать и называется благодатью.

Вина как состояние, тем самым, не есть какое-то положительное качество. Вина есть отсутствие праведности (по согласному учению святых, особенно ярко выраженному у Ареопагита и у того же св. Августина, зло — это всегда отсутствие добра) — отсутствие заслуги, которая давала бы нам право на возвращение в благодатное общение с Богом после того, как Адам это общение утратил и породил нас лишенными его. С нашей стороны такое качество отношений называется «виной»; эта вина происходит от греха Адама, который утратил вложенную в него от Бога первозданную праведность и произвел на свет человеческий род, лишенный этой праведности, находящийся в объективно лишенном праведности состоянии.

С Божией стороны такое качество называется «гневом» или даже «оскорблением». По выражению св. Николая Кавасилы, «грех наносит оскорбление (ὕβριν φέρει) Самому Богу»[4]. Тот же язык использует и Константинопольский Собор 1158 г., и вообще все святые отцы, которые говорят о «гневе Божием». Важно, однако, помнить, что гнев Божий есть не что иное, как Его справедливое удаление от того, кто не имеет праведности: «Гнев есть справедливое оставление нас Богом (δικαία τοῦ θεοῦ ἐγκατάλειψις)» (свт. Григорий Палама)[5].

Спасение как Искупление

Что же нужно грешнику, чтобы стать праведником, чтобы восполнить свой недостаток, свою утрату праведности? Нужно принести жертву Богу, принять на себя подвиг. Именно это называется тем удовлетворением Божественной справедливости. Наша вина — это, если очень грубо выразиться, тот «объем подвига» и жертвы, который следовало бы исполнить, чтобы восполнить недостаток праведности и вернуться в единение с Богом после падения Адама. Однако, как указывает тот же прав. Николай, «для ничтожного нет ничего легче, чем оскорбить великого, возместить же честью (τιμῇ) нанесенное оскорбление он не может — особенно когда его долг огромен, а сам оскорбленный настолько превосходит его, что невозможно даже измерить расстояние между ними. Ибо тот, кто хочет устранить обвинение, должен возместить ущерб, нанесенный чести оскорбленного, и притом с избытком, чтобы и восстановить утраченное, и приложить сверх того, в возмещение за нанесенную обиду»[6].

Более того, без благодати Божией, которая вне Христа падшему человеку в полной мере недоступна, человек не способен творить добро духовное, необходимое для спасения: «разумную душу, если она отделяется от Бога… поражает неспособность к благим действиям (ἀργίαν πάσχει τῆς πρὸς τὸ ἀγαθὸν ἐνεργείας)»[7]. Без благодати, иными словами, нельзя стяжать благодать.

Спасение, однако, состоит в том, что нашу скудость покрыл Своей жертвой Христос. Его послушание — бесконечной цены подвиг, а Его Кровь, пролитая на Кресте, — бесконечная жертва, которая восполнила нашу лишенность праведности. Поэтому в Крещении (в котором мы входим в смерть и воскресение Христовы) вина как состояние разрыва с Господом устраняется: мы вступаем в единение с Тем, в Ком наш недостаток праведности восполняется с бесконечным избытком, Кем совершена заслуга, которая была нужна, чтобы нам вернуться через Него в единение с Богом. Крест, таким образом, есть истинное Искупление.

Вместо заключения

Первородный грех как состояние по содержанию своему есть лишение благодати Божией вследствие утраты Адамом праведности. Виной называется тот факт, что человек, лишенный праведности от рождения, без благодати Христовой никак не может стать праведным и заслужить возвращение благодати не может.

Как кажется, проинтерпретированный таким образом язык «вины», при всем отвращении от него православной мысли ХХ в., может составлять некое дополнение к популярному в современном богословии понятию о смертности как наследии падшего Адама, а также к святоотеческому учению о «праотеческом проклятии»: первородном грехе как состоянии отчуждения от Бога, «духовной смерти» и утраты благодати обожения. Важно отметить, что там самым не ставится задача ниспровержения авторитетов или осуждения протопресв. Иоанна Мейендорфа, митр. Иерофея (Влахоса) или даже протопресв. Иоанна Романидиса. Все они имеют свои заслуги перед православной мыслью. Речь идет лишь о том, что акценты, расставленные ими в рамках полемики против реального или кажущегося «латинского влияния» на православное богословие, нуждаются в корректировке и дополнении.

P. S. Между прочим, в своем трактате о первородном грехе сам Ансельм Кентерберийский — классик «латинской юридической сотериологии» тоже связывает «виновность» в первородном грехе именно с лишенностью праведности, а не с вменением человеку в собственном смысле личного участия в грехе Адама:

«Этот грех, который я называю первородным (originale), я могу понимать только как саму произошедшую, как я показал выше, из-за непослушания Адама лишенность (nuditas) надлежащей праведности; из-за этого [отсутствия должной праведности] все и являются чадами гнева. <…> А отсутствию праведности (justitiae desertio) <…> сопутствует и лишенность блаженства (beatitudinis nuditas), так что не имеющие всяческой праведности не имеют и никакого блаженства»[8].

«И та самая праведность, которая до Крещения от младенцев взыскивалась без какого-либо извинения, после Крещения уже не требуется от них как долг. <…> Поэтому если они скончаются в таком состоянии, они не осуждаются, поскольку уже не неправедны, но спасаются благодаря праведности Христа, Который Себя предал за них, и праведности веры Матери-Церкви, которая за них верует»[9].

Как видно, если очистить текст Ансельма от чрезвычайно суровой и местами смутительной для православного «вкуса» риторики и особенностей языка, в целом его описание будет достаточно близко сформулированному нами. Если такое понимание «вины» присутствует даже у Ансельма, кольми паче оно охватывает латинских отцов Церкви. Его же мы видим и у византийских святых.

[1] Иерофей (Влахос), митр. Смерть и первородный грех // Жизнь после смерти. М., 2013. С. 30.
[2] Γρηγόριος ὁ Παλαμάς, ἅγιος. Ὁμιλία V 1-2 // Γρηγορίου τοῦ Παλαμᾶ Συγγράμματα. Θεσσαλονίκη, 2015. T. 6. Σ. 82.
[3] Макарий Булгаков, митр. Православно-догматическое богословие, §91. Киев, 2007. Т. 1. С. 493-494.
[4] Nicolaus Cabasilas. De Vita in Christo, 4.12 // SC. 355. P. 272.
[5] Γρηγόριος ὁ Παλαμάς, ἅγιος. Ὁμιλία XVI 16 // Γρηγορίου τοῦ Παλαμᾶ Συγγράμματα. Θεσσαλονίκη, 2015. T. 6. Σ. 191.
[6] Nicolaus Cabasilas. De Vita in Christo, 4.13 // SC. 355. P. 272-274.
[7] Γρηγόριος ὁ Παλαμάς, ἅγιος. Ὁμιλία XVI 8 // Γρηγορίου τοῦ Παλαμᾶ Συγγράμματα. Θεσσαλονίκη, 2015. T. 6. Σ. 186-187.
[8] Anselmus Cantaurensis. De Virginali Conceptu et de peccato originali // PL. 158. Col. 461.
[9] Anselmus Cantaurensis. De Virginali Conceptu et de peccato originali // PL. 158. Col. 463-464.