Зерно должно умирать
Писатель Антон Серенков выложил большой прогон о музыкальной критике, где в русле критики литературной упомянул и меня.
есть, наконец, чуть за тридцать критик антон осанов, который спокойно читает книги в интернете и даже пишет про некоторые, у которых вовсе нет физических копий. однако и у него процентов 90 рецензий разгромные. хуже того, у него есть буквально теория, манифест, что его задача прогрызться через сотни ужасных, чтобы обнаружить, нет, не пару хороших среди них, а то из чего потом, когда-нибудь кто-то напишет хорошие книги. его программные тексты – гигантский обзор библиографии оксаны васякиной и гигантское же квази социологическое исследование литературы тридцатилетних – это как если бы пиком горбачева был в сто тысяч знаков детальный разгром петра налича и полный учет всех плохих полуимпровизационных лоу-фай рок-групп русских миллионников.
Не совсем так. Я полагаю вот что: отечественную литературу не «возродить» из имён, законов или произведений, но только из смысла, то есть вызревшего языкового поля, которое наконец-то окажется пригодно для жатвы-концептуализации. Пока что в литпроцессе есть три спекулятивные работёнки: премиальная (вот сейчас откроем имя!), патриотическая (вот сейчас поставим чиновника!), авторская (вот сейчас напишем произведение!), но ни одна из них не принесёт зерна, если не налились колосья, способные насытить пространство от Игоря Вихорькова до Ноама Веневетинова. Нужен свежий смысл, то новое, что выражено будет тоже по-новому. Последним большим литературным осмыслением был «снарк снарк» Эдуарда Веркина. Это потому великий роман, что он умело сложил наши нулевые (насчёт десятых не уверен). Причём на мусорном, компостном материале. Моё внимание к Васякиной и тридцатилетним обусловлено тем же. Васякина взяла разработанную западную концептуализацию и приложила к отечественному бытовому контексту. Нужно было прочитать и осмыслить — ага, это для генокрадов. Тридцатилетние не сделали даже этого. И тоже требовалось убедиться. Со стороны такая работа может показаться бессмысленной (и так ведь понятно!), но я полагаю, что границы поля нельзя наметить без размежевания. Также считаю, что большая концептуализация в отечественной литературе начнётся со второй половины 2020-х годов. Это будет время новой романтизации, истребованной для правки национального канона. Уже пишу долгое эссе, которое выйдет в конце года.
Серенков выдвигает к такому формату претензию:
в кирпиче осанова про ничтожных опарышей составляющих поколение тридцатилетних есть два предложения про то, что есть и хорошие тридцатилетние писатели – вот, допустим, серенков. это как если бы я в 2009м должен был выуживать совет послушать padla bear outfit из сноски в статье с подробным разбором всех недостатков группы антон прокин и neonовое жлобьё.
Лично я не считаю тридцатилетних прозаиков ничтожными опарышами. Я считаю их мучными червями. Серенков подвергает сомнению двухвековой формат русской критики: большие центрирующие статьи вперемешку с посюсторонним обзором новинок. Мне такой формат кажется привлекательным, но насколько он соответствует быстрой медийной среде? И, шире, нужно ли ей вообще соответствовать? На мой взгляд, нет. Но как в таком случае торить тропу? Художественно я попытался представить будущее критики как сложную сонастроенную паутину, где критик выступает устойчивым интерпретационным узлом, а читатели — колебанием всей сетки. Что должно прогоняться через этот узел? Серенков пишет: в разгромных рецензиях о современной русской литературе нет нужды, ведь это всё равно что напасть на помойку — пинать куль с мусором или перевернуть бак. Напротив, необходимо показывать, что кроме помойки есть ухоженный двор. Как в случае с самим Серенковым, о романе которого было написано не «два предложения», а десять тысяч одобрительных знаков.
Преобладание разгромных отзывов и вправду может быть губительным. Так произошло с критиком Александром Кузьменковым, которого упоминает Серенков. Он стал частью презираемого им литпроцесса в качестве негативного полюса, чем и уравновесил официальные славословия. Но порой разгром необходим. Например, малоталантливого Александра Пелевина или же существенно переоценённого Кирилла Рябова. Критика обязана оспаривать сложившийся статус, и не вина рецензентов в том, что читателю трудно найти что-либо критическое вне запертых толстожурнальных врат. Апофатическое рецензирование необходимо хотя бы в силу той отзывчивой липкой реальности, где каждый свежий роман нарекается гениальным. Кроме того, разгром цементирует читателей. Лишь после в их среду можно выдвинуть что-нибудь положительное. Так уж с самых архей повелось: объединяются от противного. Но надо знать меру. Развоплощая сотни прозаиков, Кузьменков хвалил единосущного Бакина, но писатель Бакин… это писатель Бакин.
Гораздо запутаннее дела обстоят с продвижением хороших книг. Серенков пишет, что музыкальный критик Александр Горбачёв без лишних слов открывал множество разных имён, но, судя по «Афише», даже в рамках блога продвигал он их с большой медийной площадки. После ухода Льва Данилкина мне неизвестен литературный критик, который имел бы возможность высказываться с высотной площадки (Галина Юзефович — обзорщица). Литературный критик с охватом в несколько сотен прочтений за статью может продвинуть разве что собственное самомнение. Это не жалоба, а предложение засучить рукава. Как и литературу, критику часто хотят возродить за счёт спасительного журнала. На его пришествие уповал ещё Сергей Шаргунов, с 2019 всё превращающий «Юность» в «Нью-Йоркер». В 2024 году Сергей Минаев объявил, что выпускает «классический толстый» журнал «Чтиво», этакий литературный «Esquire». Подобные начинания стоит приветствовать, но не забывать, что в отечественной журнальной традиции имя значит больше, чем название — Катков интереснее «Русского вестника», а Пушкин — «Современника». Интересно ли следить за Минаевым? Ловить его мысли? Узнавать стиль жизни? Дайте лучше Васякину. Напротив, за Егором Просвирниным послеживал Эдуард Веркин и даже Виктор Пелевин. Не так давно пришлось просматривать западную метамодернистскую критику, где присутствовала статья куратора Йорга Хейзера о супергибридности. В ней был такой отрывок:
Если бы введенное Блохом понятие Ungleichzeitigkeit было нужно использовать как фарс, то вот он, этот фарс. Захватив Славянск, бойцы Стрелкова вывесили на въезде в город огромный баннер, соединявший в себе аллюзии на одного из величайших идолов Стрелкова, белогвардейского генерала Михаила Дроздовского, и кадры из нелепого голливудского фильма «300 спартанцев» с его созданными с помощью компьютерных технологий суперсолдатами, обороняющимися против превосходящих по численности персов, изображенных в виде полчищ варваров.
Такие круги от давно закрытого журнала, что даже старого немецкого вырожденца тряхнуло.
Независимый канал хоть и не способен оправдать суждение критика (одна и та же статья в свободном доступе и в журнале имеет две разные утвердительные ценности), зато позволяет набрать тот круг сообщников, который потом расширится на литературу. Изо дня в день создавать свободную подвижную среду, перетирать зерно и самому быть стёртым. Не нужно считать себя беспомощным. Об этом говорит сам Серенков:
в конечном итоге горбачев стал просто первым и образцовым русским слушателем эпохи большого интернета. он дал пример того, как нужно новую музыку искать, как к ней относиться, попытался дать язык для ее описания. есть расхожая легенда, что группу велвет андеграунд слушало при жизни пятьсот человек, но все пятьсот сделали потом свои группы – вот все несколько тысяч регулярных читателей афишного блога горбачева на всю жизнь переняли его основные положения и строго им следуют. развитием того блога, полемикой с ним является и моя стенка вк, и канал “брокен денс” в телеграме, и еще десятки каналов и блогов. по-моему, пример оказался очень конструктивный, хоть сам горбачев ему не слишком следовал.
Этим мы все здесь и занимаемся. Это единственно возможный манифест: годами упорного труда создавать определённое отношение к литературе, которое будет масштабировано в других проектах и взглядах. Так получилось с рукописью Ирины Маркиной, но по каким-то причинам пока не вышло с рукописью Серенкова. Полагаю, дело в том, что Серенков социально чужд для выпускающих институций. Это тип писателя, который появится в России только в эпоху новой романтизации второй половины 2020-х годов: демократ, но патриот; русский, но без сермяжных ужимок; европеец, но не западник. Пока это всё неочевидно, но поле уже почти налилось. Скоро начнётся жатва.
На этот раз литературная критика проследит, чтобы собранное зерно не досталось мучным червям.