Кто рассыплет горох?
Вот что поражает — все без исключения писатели поколения я/мы, вот вообще все до единого, скучны как горох. Мягки, в меру округлы, раскатисты, если просыпать — в этой чехарде во век не поймёшь кто где, и после ни одного не найдёшь. Они будто все вызрели в гигантском стручке, вокруг которого с палкой прохаживалась Ольга Славникова и колотила всякого, кто хотел для грядки иной судьбы. Где последовательные, противоречивые, скрытые, преступные, аристократические, революционные, какие угодно вообще биографии?
Нет никого. Только мелкие плаксы, окучивающие собственные прыщи. Они и пишут в духе этого кривого сравнения, где экспрессивная метафорика должна скрыть фатальный в груди изъян. Дыру затыкает акт дикого переживания вроде домашнего насилия, но акт — это только точка, а биография появляется тогда, когда точки соединяются линией. Нет непрерывного делания, причём естественного, как бы сопутствующего литературе. Вместо него — QR-код на телеграм-канал. Будто вообще есть смысл туда заходить, будто он чем-то отличается от сотен других закутков, где рассказывают о «невероятно проникновенной» прозе друзей и подруг.
Куратор-шатун Фёдор Соннов как-то раз забрёл на сайт журнала «Прочтение» и поразился тому, что из двадцати прочитанных им рецензий все были не то, что хвалебные, а даже не указывающие на малейшие недостатки текста. Великий журнал! Невероятные авторы! Остаётся порадоваться за десятки шедевральных романов и попросить выдать на руки хотя бы один из них. А когда с литресовским акцизом протянут нераспечатанный томик я/мы письма — осознать сожительство всех и каждого в общем птичьем гайно. Как говорится: соловей хвалит синицу за то, что синица хвалит соловья. Если вы понимаете, о чём я.
То есть не в молодых писателях дело, а в литературных институциях, которые создали такую сетку легализации текстов, что попадается в неё рыба без биографии — гольянчики и плотва. Причём в эпоху псевдо- и полно- биографического письма, когда люди хотят читать автопрозу! Правда, она заранее снижена, так как написана жителями позднего капитализма про понятную им специфику психологического накопления. Здесь важен акт переживания, который роднит в схожем потребительском опыте — например, жертвы насилия. По существу, биографию заменил новый жанр актографии, когда единственная сцена не просто расширяется до всего жизненного пути, а начинает определять его, примерно как половые предпочтения в автофике определяют тон его изложения.
Должен ли писатель иметь биографию, то есть обладать мифологизированным для повествования опытом? В конце концов завороженность биографией — это наследие романтизма, который легендировал жизнь писателя ради важного дела нациостроительства. Те времена прошли. Да и обязанность писателя не с размахом жить, а хорошо писать. Тем не менее, литература никогда не была чем-то утилитарным. Человек так устроен, что готов считать литературой только нечто большее, нежели текст. В литературу неизбежно примешивается что-то нелитературное. Некое вещество, природу которого пытались узнать алхимики, пока его не начали продавать с лотка. Но даже в этом случае у писателя-курсиста нет объективного отставания перед писателем-одиночкой. Только от мифа о ком из них сильнее вскипает кровь и ярче разгорается воображение? Кто из них больше влечёт? Кого хочется разгадать?
Ответ очевиден, поэтому современная молодёжь с таким усердием работает над личным брендом, печальной редукцией жизнетворчества Серебряного века, который давно стал каким-то Оловянным годком. Если жизнетворчество есть приведение жизни к высоким требованиям искусства, брендирование уравнивает с востребованностью товара. Когда на «Липках» одна молодая писательница носит одежду, на которой крупно вышита её фамилия — она носит надпись «Durex» или «Coca-Cola». Но если кликнуть, не получишь даже услады, тупиковая ссылка никуда не ведёт, ведь надо же, в конце-то концов, что-то собой представлять!
Тоску по сильной биографии подтверждает даже Галина Юзефович. Вот её слова на гибель Кирилла Стремоусова:
А прочесть ещё одни страдания выпускника литературных курсов совсем не хочется. Тем более, время предрасположено — идёт война, можно присесть, но даже уехавшие взяли из Лимонова только эпизод под мостом, и, вот те раз, без остальной лимоновской жизни он почему-то не так хорош! Биография — это не акт, а дистанция. Рано? Пора! И дело не в том, чтобы броситься зарабатывать сложные факты, а в том, чтобы занять собственную творческую позицию, которая придаст силу личным переживаниям, ведь в жизни по-настоящему талантливого прозаика значимым кажется даже курьёз. За написанным должна ощущаться плотность, не красивая пустота. Но пока институты писательской социализации выстроены как журнал «Прочтение» — отобран будет один горох. Его грохот в большом холщовом мешке с успехом выдают за голос молодой российской литературы.
Вспороть и рассыпать.