Никакого секрета здесь нет
В пятнадцатом сезоне русско-итальянской премии «Радуга» с российской стороны победил рассказ писательницы Марго Гритт «Секретик». Почему ещё один обычный рассказ взял ещё одну литературную премию?
Дед Ефим находится при смерти. Близкие не говорят ему о гибели сына, Гришки, чтобы дед спокойно отошёл в иной мир. Благая ложь постепенно разрастается, а сам Ефим всё больше сетует на Гришку. Задник происходящего — российская деревня со всем причитающимся колоритом.
Рассказ надуманный, образы и характеры в нём сознательно упрощены для передачи посыла. Гришка — непутёвый, любил выпить. Вдова — бестолкова и богомольна. Сельский пьяница Василич — балабол. Деревенская жизнь показана лубочно, каждый сельский человек представлен со странностями, будто по определению не может быть обычным. Инаковость героев пытаются подчеркнуть лексически, что делает рассказ совсем нарочитым. Вместо «проспекта» говорится «прошпект», про Ефима утончается, что «из ума-то не выжил пока, как ихний сосед по огороду», Василича приманивают «на самогон, как карася на опарыша». Почему молодой автор (1990) пишет будто о советской деревне 1970-х, пишет, как советские же деревенщики? Ведь той деревни давно нет, а те, кто её описывал, скорее говорили о переходном состоянии между городом и селом, нежели о деревне как таковой. Получается имитация в лексическом и историческом отношении.
Проведём небольшое расследование.
Когда и где происходит действие неизвестно. В самом начале дед Ефим наблюдает «путаные тени от шелковицы». Шелковица — это преимущественно юг России. Упоминается рыбка таранька, которую удят деревенские, то есть это точно азово-черноморская местность. Раз уж речь о Матюхиных, дело происходит в России. Стоит учесть и то, что Гритт родилась в Краснодарском крае. Сразу вопрос: раз в тексте дан российский юг, почему ему присвоены лексические привычки центральных регионов? Или, лучше сказать, абстрактное представление о том, как разбавляют крестьяне? Вот про Гришку: «Бирюк, как про него в деревне говорили». Бирюк — это как раз ярко выраженное слово центральных российских регионов. Орловская губерния, Тургенев. Да, слово встречается в том же «Тихом Доне», но рассказ на то и рассказ, чтобы создавать типическую ситуацию. Тем паче, в рассказе вполне типические герои.
Это не единственная нестыковка.
На нервы деду Ефиму действует «сетка-рабица, продавленная после снежной зимы». Снежные зимы на юге России бывают, но, как и с бирюком, это всё же не самая распространённая ситуация для региона, где зимой может идти дождь. Ещё говорится, что Гришка погиб из-за того, что его «на тонкий лёд понесло». Ледостав на юге неустойчив, условно начинается в декабре, ледоход — в марте. Когда утонул Гришка, в декабре или по весне? Это любопытный семантический вопрос. Как считает читатель, выражение «на тонкий лед понесло» относится к осенне-зимнему, весеннему или обоим периодам? Рецензенту кажется, что, при употребляемости во всех случаях, «тонкий» больше относится к первому, несмелому льду. Весенний лёд скорее рыхлый и пористый. Он может быть ещё толстым, но уже неоднородным, перемешанным и потому опасным. А тонкий — это в какой-то степени ровный, одинаково промёрзшая плёночка. Как от первых заморозков.
По тексту от Ефима четырежды скрывают судьбу Гришки: сначала он уматывает по делам, потом по две смены работает, далее грипп подхватывает, и вообще «замотался, забыл». Видимо, погиб Гришка всё-таки по весне. Не для четырёх месяцев такие отмазки. Да и сам Ефим помирает вне снега, в мире без холодов. Но в апреле, когда родственники выдирают крест на могиле Гришки, они вдруг замечают:
— Хорошо, что памятник не успели поставить.
Памятник на могиле хорошо если ставят через полгода. Чаще всего выжидают с год, когда земля усядет. Если бы Гришка помер весной, ни о каком памятнике и речи бы не шло. Опять недостоверная реплика и без того в сомнительной сцене с разравниванием могилы. Хоть равняй, хоть нет — от очевидного пятна не избавишься. Тем более, старики заранее присматривают «своё» место на семейных участках.
Почему подобные мелочи так важны?
Рассказ — это жанр, в котором обязаны говорить детали. В малом объёме невозможно прописать весь мир и всю психологию, поэтому особое внимание уделяется бытовым сверкам. Рассказ должен многое подразумевать и располагать к детективу, а Гритт пытается дать типичную историю через нетипичную для неё детальность. Простой пример. Раз у нас глубокий российский юг, то почему деревня-то? Станица, село, хутор. Или вот. Местный пропойца Василич принимает в родительский день кульки с конфетами, «чтобы было чем коньяк закусывать». Какой коньяк в самом деле, ну деревня же. И почему в этой «деревне говорят» так:
— Белая горячка у Василича, так в деревне говорят, я слышала, — вполголоса успокаивала Юркина жена деда, пока Юрка выпроваживал этого карася
В рассказе Гритт не работают нюансы, которые должны были превратить его в большую историю. Лексически, географически, семантически это всё не точно, без сложения. Рассказ не опирается на что-то вещественное, своё. Даже главная метафора рассказа, крест-антенна, не нова, ей много раз пользовались. На хорошем уровне находится только язык, но и в нём для рассказа многовато лишнего: «Потом сколоченный из деревянных досок столик застелили газетами». Такой вот «эстетический минимализм» как выразился член жюри, писатель Борис Тарасов.
Рассказ Марго Гритт не ужасен, нет. В нём соблюдён размер и заведено много подробностей. Он бодро написан, есть история. Но это обычный усреднённый текст, в нём нет ничего выдающегося или хотя бы неожиданного. Даже название рассказа, «Секретик», поставлено для того, чтобы сначала у внучки был секретик от деда, а потом вместе с ним. Эта рюшечка не нужна. Она ничего не прибавляет к истории. Сам рассказ задаёт вопрос на слишком уж искусственном, даже подозрительном материале. Чтобы поверить в такое, требовалось без ошибок расставить все указатели: видимые и невидимые. У Гритт этого нет.
А настоящий секрет опять в том, почему на очередной премии победил не решительный авангардный или безупречный классический текст, а необязательное ходульное чтение.