Катерина Гашева, «Системные требования»
Говоря о романе Катерины Гашевой, необходимо отстраниться от её удивительной родословной (предок писательницы, священник Николай Гашев признан святым), а также от недуга, с которым борется Катерина. Нужно посмотреть на её роман-рефлексию без обязательного сочувствия, так, будто мы ничего не знаем об авторе.
Загвоздка в том, что «Системные требования» — это коматозный роман с элементами автобиографии, долгий дурной сон, из которого нельзя выбраться. Гашева пережила кому и перенесла этот опыт в текст. У романа мощное психопатологическое воздействие. Он одновременно давит и размывает, и хочется, чтобы поскорей отпустило, но проснуться не получается на протяжении двенадцати авторских листов. По-видимому, сокращённых.
Разобраться в «Системных требованиях» нелегко. Обилие персонажей сразу сбивает с толку, но затем они медленно, в силу взаимного притяжения выстраивают большое именованное пространство. Главных временных линий две: распад СССР и уже наши дни; история советской хиппующей молодёжи и нефорская реконструкция от пермских студентов-психологов 2010-х. Персонажи перемещаются между временными пластами, а сами они то сдвигаются к войне в Афганистане и девяностым, то вообще в зыбкую интерзону, где времена начинают напоминать стопку промасленных блинов — отделить их друг от друга весьма затруднительно.
Это утомляет. Если поначалу роман читается с интересом (нужно лишь выбраться из распутицы пролога), то уже на подходе к серёдке понимаешь — текст так и будет сомнамбулически шарахаться по одним и тем же местам с одними и теми же разговорами. Сперва казалось, что Гашевой удалось нащупать что-то необычное, доступное как раз в экстремальном опыте, но писательница зачем-то сворачивает к я/мы прозе: переключения повествования, провалы памяти, смешения яви и грёз, спешащие друг к другу родственные линии, маргинальности, сырость письма, бугровство, война, рак, даже групповуха… Всё как у всех. Была надежда, что Гашева выйдет вообще в иное, но ничего такого не произошло. В коматозном бреду роман вдруг утрачивает всякую оригинальность и становится ещё одной премиальной репликой. Очень похоже на «Аранхуэсский концерт» Анны Бабиной, «Выше ноги от земли» Михаила Турбина, «Полунощницу» Нади Алексеевой. Классно сведённое безликое чтиво. Обычный обед — ровно то, что с жадностью поглощают премии, журналы, издательства.
Системные, всё-таки, требования.
Повторяя типичные для я/мы темы, произведение повторяет язык поколения:
Я извернулась и поймала руками концы разлетающейся нитки. Я отчего-то знала, что, если этого не сделать, мир никогда не станет прежним.
Опять водянистость, опять кружения, чтобы, при желании, в отзыве можно было написать про «звонкую языковую капель» или «мягкое домотканое кружево», но у Гашевой тот же самый язык, что и у всех остальных. Ловкий, почти без налёта, к месту припоминающий редкое «в нетях» и также ожидаемо дающий петуха: «Эхо добросовестно ксерокопирует крик». Письму Гашевой не хватает щелчка, какого-то удостоверения мира. Нельзя прочитать и сказать — да, так обстоит жизнь. Лишь однажды «с деревьев медленно и неопасно капала вода». Наречие выбрано верно — с деревьев вода капает совсем неопасно, а вот с козырька многоэтажки да, вода может срываться иначе. Подобные вешки должны были выводить из посмертного морока, но Гашева, наоборот, нагоняет стилистического тумана.
В романе около тридцати раз упоминается сцена с фонарями. Вместо освещения дороги они просто выжигают глаза. Уцелевших добивают сигаретами — таких сцен около сотни! СОТНИ! Почти на каждой странице герои курят, стреляют сигаретку, выходят покурить, дымят, взламывают пачку, покупают её, затягиваются, смолят папироску... Гашева внимательно отнеслась к отделочным работам. Все семь разных окурков в романе скатываются, тушатся, отправляются в полёт, растаптываются, бросаются, роняются и выщёлкиваются. Ни одного повтора! Это о чём-то да говорит! Что-то да значит! Да и рассказчица, Катя, не курит! Это символизм! Курение означает смерть! Катя жива! Остальные мертвы! Отравлены смертью! В этом есть смысл! Идея! А теперь поём! Давай закурим, товарищ, по одной! Нас опять Одесса встретит, как хозяев!.. Роман Гашевой составлен из прокуренных кухонь, тамбуров и каптёрок, которые раздолбанный чадящий паровоз тащит в преисподнюю, и по пути в адское душнилово мерзкий сизый дым режут бесконечные фонари.
Это невыносимо. Точнее выносимо на четырёх-пяти авторских листах, то есть в повести, к которой, кстати, подобрана событийность «Системных требований», а в текущем виде — нет, насилие над человеком противоречит уставу ООН. В тексте есть что-то нездоровое. Это особенно чувствуется, когда Гашева повторяет сцены потери девственности, которые выглядят поточно, словно плевы рвут на особой фабрике. И сразу хочется разбить все фонари и потушить сигареты, ведь этот вселенский :LOOP закоротил главное — ощущение исчезающей, как бы искапывающей жизни. Что проявлялось как в повенчанных со смертью персонажах — Владе, Ирине, Марусе — так и в нежных прикосновениях к мелочам, когда раковая Ирина размышляла, что хорошо бы из своего красного пояска нашить «язычки для плюшевых собачек».
С героями у Гашевой тоже вышло странно. Если ветеран-хиппи Скворцов (герой прошлого) представлен здорово, то взбалмошная студентка Лариса (героиня настоящего) выглядит необоснованно. В соответствии с «романом-рефлексией» Гашева говорит о Ларисе из масштабного авторского умолчания, будто давным-давно знаёт её. Но читатель такого опыта лишён, и весь роман косится на Ларису как на полузнакомого гостя. Гашева пытается представить чудаковатую студентку безумной, и не очень понятно, почему Ларисе уделяется столько чести. С виду это обычная провинциальная неформалочка, которая носится по факультету с соционикой, льнёт ко взрослым мужикам и аскает в переходе. Такая заигравшаяся херочка. Прояснить ситуацию мог бы экскурс в отношения Кати (рассказчицы) и Ларисы, но они остаются под авторским спудом, словно читателю и так всё известно. То же самое касается хиппи — в них читатель тоже должен кого-то узнать и кому-то подпеть, будто по умолчанию состоит в цветочной системе.
Роман умолчан, недораскрыт. Им хотели размыть реальность, сделать её ненастоящей, подложной, из-за чего все эти игры с пространством и прошлым, но, когда делаешь так намеренно, чаще всего ломаешь не реальность, а сам роман. «Системные требования» выглядят тягостно и нагромождено. Вместо затейливых воздушно-временных переходов груда словесного бетона, по которой шарятся потерявшие ориентиры персонажи. Да, всё можно списать на войну, но ведь даже технически в романе нелепо сцеплены идейные, сюжетные, эмоциональные вещи:
Ну, что я могу сказать. Эля играла хорошо. Я протолкалась к сцене, поймала ее, узнала, что она с командой сегодня еще несколько раз работает, мы поболтали пока я провожала ее до оргкомитета, обнялись, и я пошла просто бродить, стараясь понять, почувствовать место. Моего прапра- не помню кого раскулачивали трижды. Он опять обустраивался, поднимал хозяйство, и по новой. Сгинул в Сибири или дожил свой век спокойно, никто не знает. Еще один предок умер на этапе в тридцать восьмом. Ничего уникального, в нашем кандальном крае почти в каждой семье такие истории. Некоторые еще с Петровских времен.
Через абзац начинается групповуха с «горячими возбуждёнными членами», от которых рассказчица «впервые в жизни» кончает. Натурально: музыкальный концерт/моего прапрадеда раскулачили/шпехаемся в шалаше. Биографический элемент (как и рассказчица, Гашева из семьи репрессированных) выглядит неуместным. Причём всё это собрано ближе к финалу, словно Гашева по мере написания узнала, что если смешать лесбиянство, большевиков, беду с башкой и Сибирь, то обязательно попадёшь в русскую премиальную литературу.
Ну что тут сказать. Опять сработало. Хотя к сроку, десятым годам, запоздали сильно.
«Системные требования» Катерины Гашевой — это как уснуть на бесконечной вписке. В окно долбит фонарь, мимо проплывают незнакомые лица, все курят, совокупляются и с лёгкостью выбалтывают свои самые сокровенные тайны. Но их никто не принимает в расчёт, ведь людские тайны должны раскрываться при совсем других обстоятельствах.
Оценка: 6 из 10.