Эмпирика поцелуя и сапога
Дмитрий Быков в «Новой газете» предрёк «Союзу 24 февраля» судьбу советского РАПП-а. Быков по-прежнему бессовестно эрудирован и пишет так, будто нет на свете никакого Интернета и все эти фактики из головы. А ведь, пожалуй, правда из головы, потому что Быков уже очень давно, ну… скажем так, неверно угадывает направления.
Что тезисно говорит Дмитрий Быков?
- Российская власть исторически не любит тех, кто перед ней заискивает, и при случае расправляется с лизоблюдами.
- Граница словесности проходит не по линии талант/бездарь или патриот/либерал, а по «терпимости к чужому присутствию в литературе».
- Якобы «в ближайшее время сама конструкция российской государственности изменится довольно радикально», то есть падёт «режим», после чего его литературные сторонники будут линчёваны.
Три кита плавают в водах безоговорочной уверенности о литературоцентричности России. Писательское ремесло по-прежнему волнует власть, из-за чего Быков обращается к ней как к кому-то из XIX столетия, к Дондукову-Корсакову, а то и графу Уварову, убеждённый не только в их порочной случке, но и неизбежном историческом проигрыше. Быков потому не называет февралистов по именам, что говорит с куда более выдающимися литераторами — Властью, Государством, Репрессией. В этом анимистическом мире Читателем может быть только Народ, которому приписывается хитреца во взаимоотношениях с Официозом. «Не повезло с народцем», — иронизирует Быков, хотя сам же включает его в жёсткую схему, где шесть раз заклинает словом «всегда». Писатель как был, так и остался политическим модернистом из финдесьекля, но с послезнанием XXI века, которое позволяет выписывать исторические рецепты. Все три быковские тезы проникнуты сугубо модернистской волей к новой литературной иерархии. Естественно, воздвигнуть её можно только в России, из-за чего Быков так остро переживает разрыв с ней и так грозно пророчит о том, «когда все это кончится». Но если эмигранты-простецы типа Поляринова поддерживают себя негативной рекурсией о сваливании России во грех, Быков поступает умнее — он выдумывает хорошо знакомую ему литературоцентричную дистопию, на Малабарском фронте которой ведёт победное наступление.
Это порождает удивительное сочетание прозрения и полной расфокусировки:
…власть не нуждается в альтернативных центрах принятия решений, где любят вдобавок забегать впереди паровоза. Она сама будет осуществлять культурную политику. Ей не нужны писатели, разделяющие ее убеждения, потому что в поведении этих писателей чересчур очевидна корысть: я тебя лизну, а ты меня вознеси!
Быков верно замечает, что власти не нужны добровольные помощники, но при этом даёт по меньшей мере безумное объяснение о какой-то там литературной корысти. Причина вообще-то политическая: начиная с эпохи национализма и как раз графа Уварова, ответ российской власти на любые низовые движения — особенно патриотические — был подозрительным в силу их самостоятельности. Например, в самом первом своём отчёте (1827) только что созданное III Отделение докладывало, что «партия русских патриотов» есть «самая опасная часть общества, за которой надлежит иметь постоянное и, возможно, более тщательное наблюдение».
Хрестоматийным считается случай издателя «Московского вестника» Михаила Каткoва, который во время Январского восстания 1863 года чуть ли не единственный среди публицистов осмелился поддержать власть. Чем Каткову отплатили после подавления бунта? На наши деньги глава III Отделения обвинил Каткова в экстремизме, ибо он стремился «возбуждать и поддерживать беспорядки в окраинах империи». Травимый патриотами, либералами и властями, талантливый самовол Катков идеально бы подошёл к тезису Быкова, но он зачем-то употребил полумифическую «русскую партию» из малоизвестных писателей 1970-х, так как требовалось подтянуть «зетанутых литераторов» к чему-то «антисемитскому» и «погромному» — во главе с Левенталем, вестимо.
Быкову важно повторить ситуацию культурного дефицита:
Можно было все прилавки завалить Софроновым и Грибачевым, а из рук в руки все равно передавали Солженицына, а читали все равно «Континент» и «Синтаксис», а слушали все равно Галича и Кима, Высоцкого и Окуджаву…
Выбор между Софроновым/Солженицыным ложен, его создала сама советская власть, ограничив возможности потребителя. В условиях современной конкуренции жёсткого выбора между «Freedom Letters» и «Союзом 24 февраля» не существует, но Быкову необходимо убедить себя в наличии дефицита, при котором он был бы вновь так желанен. Из-за чего писатель раппизирует февралистов, не замечая структурных отличий — РАПП, на минуточку, массовая иерархическая организация (в ней была своя элита, свой ближний круг) с элементами вождизма, к тому же повязанная с властью кровными узами (Авербах). Не иначе у Дмитрия Мурзина кум в Совбезе! Рукотворный дефицит единственный шанс для Быкова вернуть себе исключительное место в российской литературе, и можно быть уверенным, что наши нехорошие новости о госрегулировании он встречает с мрачным удовлетворением. Ведь Быкову и его коллегам не нравится не столько современная Россия, сколько современная конкуренция, где без помощи институций, этно-клана и фаворитизма твоё положение равно твоему таланту. Другое дело спасительный дефицит, где так легко побеждать почвенников-жидоедов. Ритуальная поддержка Быковым «здоровой конкуренции» выглядит блекло на фоне подробно расписанной им эмпирики поцелуя и сапога.
Обвиняя февралистов в «промышленном сервилизме», Быков почему-то не замечает собственной угодливости. Он так-то говорит из глобалистской позиции, со всеми положенными ку! и преамбулами, в той вышколенности, где все слова хранят след линейки. Это самый масштабный сервилизм из возможных. Нет ничего более несвободного, чем эта всеобщая ягодица. Тот же Солженицын в той же Америке немало критиковал её, а Быков довольно ею пришлёпнут и плосок более, чем обычно. Что сказалось на его последней книге, где Владимир Зеленский скромно объявлен аггелосом грядущего. Где же это было… у кого… про кого?
Быкова уже сравнивали со Смердяковым, но ведь Смердяков втайне презирал себя, из-за чего прошёл страшный путь и так же страшно окончил его. Неизбежный, какой-то даже естественный нигилизм. А современный Быков — это что-то подсмотренное, но уж точно не пересмотренное, заметное сближение с чеховским Яшкой, обличавшим раболепие лакеем, ведь только лакей, облизываясь от счастья, мог при первом знаке внимания разлиться в таком вот подобострастии. Как метко заметил сам Быков:
Власть — вот важная особенность, которой не понимают булгарины всех времен, — хочет себя уважать. А уважать себя за преданность бездарей и визгливый восторг стукачей решительно невозможно.
Статья Дмитрия Быкова упруга, цитатна, очень и очень нравится ему, отправляет в те желанные ситуации и года, в которых Быков мог вновь бы вкатиться в масло. Это и вправду возможно, но не при мифическом «падении режима», а при создании искусственного дефицита. Пользуясь быковской лексикой: при нём всегда сближаются две посредственности. Просто одна из них кажется привлекательнее другой. Не нужно увлекаться госрегулированием: ничто так не обезопасит современную русскую литературу как реальная конкуренция. Откуда её взять? Оттуда же, откуда взялся этот комментарий — из вольного низового желания что-то сказать.
Нужно ежедневно, бесперебойно создавать независимую инфраструктуру — читательскую, авторскую, критическую.
Пускать ли в неё Дмитрия Быкова?
Да в том и суть, что он сам не захочет участвовать в настоящем соревновании.