Тело её рук

Егана Джаббарова — это ещё одна молодая писательница, которую можно по-грибному назвать Podvasyakinka vulgare. Ведь книга «Руки женщин моей семьи были не для письма» не только вышла в «серии Оксаны Васякиной», но и соответствует придирчивой фем-таксономии.

Текст собирает ризому-рассказчицу, чьё мочковатое тело простирается между «правилами патриархальной азербайджанской семьи» и неврологической болезнью, «отнимающей речь». Сборка проходит на основе личного, но хоть проза Джаббаровой и анатомируется по частям тела, её центр рассредоточен между этническим происхождением, воспоминаниями, женским, половым, психиатрическим, детским… фем-автофикшн единообразен, так как является частью путанного корневища, чьи побеги — это и есть Васякина, Ныркова, Джаббарова.

Книга начинается с отличной главы про брови. С ходу удаётся найти изящную метафору подчинения, которая вмещает школьные издевательства, религиозный и национальный запрет. Выразить это можно было по-разному, например, через одежду, но тонкая нить бровей идеально протянула всё перечисленное. Жаль, что в дальнейшем Джаббарова не развивает тему мелкой телесности вроде ногтей. Она лишь замечает, что мать «зачарованно смотрела на свои накрашенные ногти, как ребенок, которому наконец купили игрушку, которую он так давно хотел». Нормативное переживание и нормативное сравнение, которое можно было превратить во что-то ёмкое даже в рамках правдивого вымысла. Как известно, мусульманам положено совершать омовение, но обычные лаки для ногтей не пропускают воду, и тахарат не считается действенным, из-за чего придумали халяльные лаки, пропускающие на ногтевую пластину молекулы воздуха и воды. О таких хитрых мелочах хотелось прочитать у Джаббаровой. В них опять бы сошлось этническое, религиозное, половое… Главное помнить: «Они хитрили, Аллах хитрил, а ведь Аллах — Наилучший из хитрецов».

Это первое ощущение от прозы Джаббаровой — она бесхитростна, причём не в честности, а просто от неумения, в том безопытном состоянии, когда не понимаешь, что в твоём письме хорошо, а что — плохо. Проза Джаббаровой умалчивает о важном и много говорит о неглавном. «Важное» это не великий какой итог, а как раз мелочи, бытовое; «неглавное» — слабительные эссе о теле. Насыщено получилось только в главе «Язык», где описывается пир грехов. «Деяния жен — густой суп», — это… осязаемо. В остальном Джаббарова усечена, очень сжата. Так, в главе «Глаза» героиня посещает могилы азербайджанской родни. Чтобы расчистить погост, дядя поджигает траву. Начинается пожар, который вообще не описан, а ведь это очень язычески, очень зловеще — пылающая могила:

Могилы совсем заросли травой: взрослые дети приезжали раз в год и то с большим трудом, разбросанные по разным странам и городам. Дядя решил поджечь траву, и тут всё вспыхнуло — трава загорелась моментально: с надгробий родители укоризненно смотрели на старшего сына, которому было лень убрать траву руками, мы с сестрой прижались к калитке и смотрели, как пламя разгорается всё ярче, уравнивая мертвых и живых.

Джаббарову хватило только на а) параллелизм и б) сравнение. Многообещающая сцена скукоживается, а ведь огонь мог оплавить фотографию со злым дедовским взглядом, на мгновение явив ненарочный ад, но Джаббарова не чувствует, что нужно поставить под ударение, а что — убрать. Неудачными оказываются поэтические инверсии:

Плечи матери моего отца я никогда не видела, но они наверняка под тяжестью яростного взгляда ревнивого мужа были опущены.

Ошибается писательница и в оттенках. Она называет карей «половую тряпку уборщицы», хотя половая тряпка обычно грязно-серого цвета, даже не серого, а выжатого от всех цветов, лишённая, отдавшая — такой тряпкой моют пол общественных заведений. При этом нельзя сказать, что письмо Джаббаровой сознательно упрощено. Оно стремится к метафоричности:

…тело было подобно обезумевшим ветвям ивы во время сильного ветра. Руки и ноги бесконечно подергивались, мышцы сводило в судорогах, и я испугалась.

Ива — вёрткое дерево. В сильный ветер иву полощет, она вся склоняется, поэтому и тело бы не «подёргивалось», а выгибалось как при сеансе экзорцизма. Почему в бессюжетном женском письме, где смысловой мышцей назначен язык, он неизменно утрачивает чувствительность? У Васякиной тоже так, но у Джаббаровой в десятикратном размере: отечественный автофикшн не улавливает нюанс, хотя в нём должна состоять его сила — медленный перебор бесхозных вещей, откуда достаётся забытое всеми значение. Так язык устанавливает причину поиска, то, почему отработанный материал вообще подвергся досмотру. Но даже Васякина просто пожимает плечами — меня это не волнует, автору достаточно желания разобраться в себе, но весь прикол в том, что нет — недостаточно. По крайней мере, если ты хочешь написать художественное произведение, а не создать по инструкции типовой текст.

Чтобы было понятно, вот отрывок из Джаббаровой:

…в дороге я периодически засыпала и просыпалась от азербайджанских песен, которые отец всегда слушает в машине на полную громкость.

Меня не оставляло ощущение нереалистичности происходящего: мне казалось, что это не моя жизнь, это не может быть моей жизнью. В окне разворачивалась большая зимняя степь, похожая на спокойное дыхание спящей женщины, не было ни зданий, ни магазинов. Снег щедро накрыл землю и верхушки деревьев, мимо тянулись фуры, и отец всякий раз грустно вздыхал. Когда-то он сам мечтал стать водителем фуры, дальнобойщиком, ему нравилась идея вечного перемещения и путешествия, он всегда радовался, когда предстояла длинная дорога.

Полное подражание Васякиной, у которой отец в поездках по степи громко слушал шансон. Так хотелось почтить наставницу, что для перегона между Екатеринбургом и Тюменью даже придумали какую-то «большую» степь, хотя там классическая лесостепь: околки, простор, околки. Умилительно, насколько строго независимые писательницы чтут шаблон: у Джаббаровой больше нет ничего про дорогу, поэтому в отрывок скопом запихнули то, что доброжелатель назовёт «оммаж», а завистник — «лизоблюдство». К счастью, здесь есть великолепное сравнение, соответствие которого необходимо отметить («дыхание спящей женщины»). Красиво.

Но всё меняется, когда приходят они — дискурсивные наговоры. В них удалось повторить достижение Васякиной, у которой птицы обладали «собственной агентностью»: «Книги казались мне легализованными джиннами». Ну и нестареющая классика:

Тело матраса также оказывалось пронизано большими стежками посередине

…отпавшие, как осенние листья, волосинки смыты с тела белой скользкой раковины.

…но всякий раз они росли и переставали помещаться в тело ее рук.

Апофеоз:

Я стала частью этого языка, но он отравлял меня, подобно зараженной воде, слова горели, как трупы чумных больных, они вонзались в мое чужое тело, восточное женское тело, восточное женское болеющее тело, восточное женское болеющее полнеющее тело, как назвать это тело?

Ну как же! Тело тела, очевидно же! Понятно, что так рушат конвенции, чтобы с помощью нового языкового аппарата обговорить те вопросы, которые иначе сложат окружающую действительность. Это всё ещё работающий на окраинах постструктурализм, в понимании которого реальность существует лишь в языке. Книгу завершает сомнительное эссе Мадины Тлостановой, упоминающее предшественниц Джаббаровой. То есть Джаббарова устарела даже в своей откровенности, хотя и старается приладить наработки кампусной теории к родоплеменным разборкам. Если русская культура осуждается как колониальная (например, русификация прямо уподобляется алкоголизму, водке), азербайджанской выдаётся кредит постколониальных надежд. Минусы её камерные, от семьи и диаспоры, но сама основа непорочна, с ней можно работать в пасторальных воспоминаниях, в молитвах к Аллаху и даже в опыте домашнего контроля. Прославлению подвергается сама кровь: русские критикуются за обилие голубых глаз, в пику которым Джаббарова реабилитирует карие. Почти расовая претензия маскируется под: «разлагающиеся тела бывших колонизаторов», которые «успели передать миру свою норму». Обращаясь на протяжении книги к исламу, националистичной Егане Джаббаровой следовало бы помнить один достоверный хадис: «Кто гордится джахилией, пусть укусит отца за член».

Вообще, у Джаббаровой получился языческий текст. Тело — это всегда язычество. Авраамизм советует не замечать тела, говорит о делах поважней, тогда как Джаббарова заворожена описанием плоти: «язык — это мышца, подобная язычнику, танцующему вокруг костра». Если бы сама писательница крутилась вот так свободно..! Но у Джаббаровой другой ритуал. Она мажет нерпичьим салом деревянные губы Васякиной, чтобы это принесло удачу в словесной охоте.

При этом Джаббарова остаётся человеком позднего капитализма, который вместо вещей накапливает переживания: рак, тяжёлая неврологическая болезнь, этническая стигма, алкоголизм, безумие, панические атаки… Пересечённые обиды позволяют наметить персонажа, способного уникальным языком высказать уникальный опыт, но даже при таких жутких вводных Джаббарова не говорит чего-то необходимого. Самыми интересными пересечениями представляются ислам и прогрессия, традиция и мигранты, а также тело и технология. Первое в тексте почти не затронуто. Второе просто не понимается: диаспора — это не традиционное общество, как заявляет книга, а его слом, навязчивая попытка переселенцев вернуться к нарушенному порядку. Третье, самое важное пересечение, рассматривается недостаточно. В тело героини вживляют нейростимулятор, который помогает справляться с болезнью, но это не подвергается теоретическому или языковому осмыслению. Технология не делает письмо киборгизированным, оно остаётся в тех же параметрах, нет попыток стилизации — вот так бы я писала, отключи прибор, вот так — работай он. Нет даже мистического намёка, что пишущую героиню догоняет генетическое проклятие, последний страж на пути женского освобождения: клетки тела складываются в древнюю патриархальную решётку, которую, быть может, выковал сам Аллах.

«Руки женщин моей семьи были не для письма» остаётся тем дисциплинированным письмом, которое не способно удивить в силу подчинения уставу. Смелым этот автофикшн тоже не назовёшь — немудрено быть смелым при получении символического капитала. Оксана Васякина, русская женщина с фенотипом колониальной чиновницы, продолжает группировать под себя прозу бывших российских окраин.

Следующая её подопечная — «Птица» Алисы Осипян.