Екатерина Манойло, «Отец смотрит на Запад».

Вторая за три сезона большая «казахская» проза, но в отличие от нежных ветров, как у Алины Гатиной, здесь один суховей. Это как бы даже и не чернуха, а просто злое, обиженное, колючее. Может даже ненависть. И может даже с заглавных букв.

Роман рассказывает о сложной жизни метиски Кати из неназванного посёлка на российско-казахстанской границе. География опущена сознательно, вместо неё говорит точнейшее знание традиций и быта, да и сторона света в романе важна лишь одна — западная, означающая как и спасительную для героини Москву, так и направленность головы мертвеца. Смерти в романе хватает, она сначала чавкнет раздавленным тельцем трёхлетнего Маратика, а затем незаметно подберёт остальных казахов и русских, всех, кто жил на иссушённой пограничной земле.

Поначалу кажется, что это магический реализм, ведь погибший Маратик иногда свистит в пожухлой траве постыдную правду о людях, но, во-первых, случается это редко, а во-вторых, не хватило волшебства языка. Он вполне зрел, и немалый, в общем, роман можно дочитать без всякой усталости, но всё-таки письму не хватает полыни, суглинка, каких-то находок, звёзд, резеды, хотя бы просто разнообразия. Так, удачно называя воду южной речушки похожей на куриный бульон, через пару страниц её вновь именуют «похожей на наваристый бульон», и эта забывчивость, повторимость делает роман стилистически однообразным, опирающимся на несколько выученных приёмов.

При этом удались фотографические, киношные сцены — вроде поиска конверта с деньгами в сундуке, из которого, «как фокусник», тянули платок за платком. Или жуткость мёртвых мышат в дырчатом кирпиче… Или когда в самой серьёзной человеческой вести — вести о смерти — завистливая соседка Марина не выдерживает и тайком сщёлкивает муху в только что надоенное молоко. Ещё хорошо выкликание смерти в безобидной детской игре, и понимаешь — нельзя даже так играть и даже таким. Великолепно уловили опасность свиста — это подзывание кого-то, хоть собаки, хоть старухи с косой.

Ещё у романа стоит поучиться точности. Мы все здесь, на юге Сибири, связаны с казахами и Казахстаном, ездим туда, жили там, знаем оттуда людей, и видно, что «Отец смотрит на Запад» написан из личного знания, из понимания даже, из той усвоенной мудрости, которой не нужен поисковик. Что очень важно, знанием этим не пытаются приторговать, не всучивают с деревенскими откровениями вырвавшегося в город человека. Всё так, всё так… очень похоже. Вспоминается, как в одном казахстанском городе в скупом на предложение книжном в первом самом ряду был обнаружен местный хит — книга писательницы Гульбахрам Кургулиной о том, что Богом дано и заслуженно положение бедной токал. Токал — это вторая, младшая жена, которую муж приводит в семью. Русские называют вторую жену «токалка», одним суффиксом всей традицией пренебрегая.

Поэтому приукрашенные будни посёлка не воспринимаются с недоверием, как попытка обуть. Нет, здесь можно простить любые додумки. Тем более этнографический материал используется с лёгкостью в нём жившего, происходящего из него. К примеру, в речь казахов не стали вставлять подсмотренные словечки, но речь всё равно вышла очень казахистая, с необходимой интонацией, восклицаниями, вечной приговоркой «Ой бай!».

К сожалению, великолепно выстроенные декорации не спасают роман от структурных проблем. Первая из них композиционная. Роман уводит связующую героиню Катю в Москву, где она взрослеет и сталкивается с рядом соответствующих проблем. Затем повествование перекидывается в посёлок, где под злым южным солнцем вызревает ненависть Катиных родственников. В конце Катя сталкивается с ней лицом к лицу, но вот незадача, Катино удаление в Москву сделало роман экспозиционным, в нём происходит лишь означение, но не развитие персонажей. Обычно геройские линии разводят для того, чтобы они пересеклись изменёнными, совсем другими, но ни казахские родственники, ни тем более Катя не претерпели за роман никаких сущностных изменений. Поэтому побег в Москву становится ненужным, пустым. Лучше бы осталась в посёлке.

Так «Отец смотрит на Запад» приобретает неизлечимый порок — в нём вообще и никак не меняются основные герои. Негодник Тулин как плевался мальчишкой и бил невиновных, так и остался грубым харчковым мужланом. Ну, разве что получил возвратный плевок от базарной бабки в конце. Завистливая жестокая тётка Аманбеке осталась такой же чёрствой, хотя видно, как её пытались размягчить собственным чистым прошлым, болью о забитой Бурёнке, любовью к «внуку» Асхатику. Мать Катерины почти сразу сбежала в Бога и осталась с ним навсегда. Многообещающей выглядела фигура Серикбая, отца Кати, но тот замкнулся в себе и пил. Это можно было бы вытерпеть, если бы изменилась сама Катерина, остро пережившая все жизненные неурядицы.

Хотя «пережившая» не то совершенно слово, ведь оно предполагает какую-то деятельность, а Катя весь роман простояла под ударами, пока они сами собой, без её отпора, не кончились и прошли. Что затюканная десятилетка, что взрослая московская специалистка — Катю загнобят одноклассники, замахнётся отец, прижмёт хамоватый арендодатель, изнасилует жирный Тулин и, как венец страданий, пошлёт даже риэлторша. А Катя стоит, Катя принимает тычки и упрёки, но не потому что к этому есть сюжетные или стилистические предпосылки, а потому что Катя хочет через себя показать всю ублюдочность окружающих.

Вот Катя снимает квартиру в Москве. Вот в квартиру вваливается ничтожный и слабый хозяин, но он видит перед собой ещё более слабое и ничтожное и орёт, брызжет, намекает на изнасилование, скалится и потеет… У него даже ныркое имя хоря — Юрок:

Как и всего его коллеги, Юрок пришёл в охрану на время. Но, как и остальным охранникам, ему вдруг понравилась власть хотя бы над мелкими магазинными воришками.

Ну в самом деле? Что, все такие? Какая-то Россия1. А потом, после этой насыщенной сцены, Юрок вообще пропадает из текста. Зачем он был нужен? Показать обиженность героини и мерзость её окружающих. Среди них только двое подробно-хороших — бабушка и поздняя Айнагуль. Главная героиня покорно проматывает сюжет, но у неё самой ничего не меняется — она вполне хороший человек вначале, такой же в конце. Достаётся только обидчикам Кати, которых обличают, вытряхивают, показывают их гниленькое нутро, а потом карают. Причём жестоко, до смерти карают!

Иначе говоря, художественность романа, то есть самостоятельное выразительное пространство, где лирический герой отделен от своего создателя, подчинена прямолинейному авторскому видению. Судя по совпадающим именам героинь, похожему происхождению, фенотипу, тематике и т.п. это текст очень личный, хотя бы отчасти виденный, поэтому художественные приёмы романа сводятся к озвучиванию эмоций, к подчёркиванию однозначности, к авторской позиции. Например, если Аманбеке будет примеривать отобранную у мамы Кати брошку, то обязательно на «зелёном, цвета навозной мухи, жилете».

Последние сомнения снимает поселковая казахская свадьба, которую можно охарактеризовать одним словом — жир. Эти жирные потроха, жирные бараньи мозги, жирные лица, жирные взгляды, жирные следы рук на свежей побелке, жирный жених, жирный рот, вытираемый краем подушки… Ещё соль, соль, соль, и это всё очень точно припоминаешь, если хотя бы раз в жизни тебе предлагали курт.

То есть роман пропитан неприятием, а то и ненавистью ко всей этой патриархальной сельскости, казахскому быту, традициям, пище, домам, похоронным обрядам, солнцам, мухам, дерьму (про него тоже есть). Поэтому в романе отсутствует изменение героев. Зачем, если за них заранее всё решили? Ведь роман явно задумывался как выговаривание, но получилось проговаривание, рукопашная с призраками, которых, увы, не развеет карикатурный тычок.

Тем не менее, это приятно написанный текст на затребованные обществом темы. Тот, кто незнаком с соседским колором, будет весьма удивлён. Кто знаком — снова вспомнит. С высокой вероятностью «Отец смотрит на Запад» окажется изданным и, вот парадокс, встанет на полке рядом с романом-токалкой, романом-келинкой и романом-уят.

А вот роман-освобождение у Екатерины Манойло не получился. Только зря растревожили запёкшуюся уже обиду. Композиционные проблемы и, вероятно, нечто личное не позволили создать автору независимый художественный текст. Роман хоть и безжалостен к до боли реальным врагам, но это только отдаляет его от правды художника.

Оценка: 6 из 10.