Борис Пономарёв, «Дорога через ночь».

Борис Пономарёв стал тем автором, благодаря которому рецензент в 2020 году заинтересовался «Лицеем». Случайное пролистывание, случайный клик, и взор услаждают пономарёвские ехидки о колымских российских курах с нехорошим петушиным намёком. Помнится, в первом своём комментарии рецензент назвал тот роман Пономарёва «провальсировавшей писечкой». За что потом было стыдно. Но после прочтения «Дороги через ночь» стало понятно, что то была похвала.

Это без сомнения худший текст «Лицея» за три сезона, да и просто худший текст, который рецензенту довелось за тот же срок прочитать. Структурно, сюжетно, идейно, стилистически, атмосферно «Дорога через ночь» выбивает умопомрачительные 1-2 балла в каждой из номинаций. Это невозможный результат даже для того, кто в шестнадцать лет пишет свой первый роман, но Борис Пономарёв поставил удивительно бездарный рекорд. Есть в мире литературы вещи настолько плохие, что они даже хороши, но и по сумме дисциплин «Дорога через ночь» не превращается в особого рода извращённое удовольствие, а остаётся кислым обиженным пасквилем, который хочется запить чем угодно, хоть Екатериной Вильмонт, хоть фанфиком о Гарри Поттере.

Если кратко: интеллигент Павел Барвинков из современного Калининграда после смерти попадает во вневременной аниме-хаус, где ведёт задушевные разговоры с посмертниками из разных эпох. В старинном особняке мертвецам прислуживают девушки с кошачьими ушками. Снаружи шумит сумрачный лес. Постояльцы ведут беседы, отдыхают, играют в карты и кушают. Сам Барвинков полагает, что «оказался в раю». Непонятно только почему герой в таком восторге от по сути санатория?

Роман, начинающийся с почти кантианского оборота, грубо ошибается уже в аннотации. Дескать, в усадьбе можно поговорить с: «военным врачом эпохи Первой мировой войны или мистиком-оккультистом времён Серебряного века», но ведь это одна и та же эпоха! Военный врач и мистик мог быть даже одним и тем же человеком, так как ПМВ в хронологическом смысле есть завершение СВ, который обычно (в т.ч. сами современники) отсекают по смерти Блока (1921).

Текст вообще неуместно и глупо эрудирован, словно в него натаскали случайного знания. Когда Барвинков посещает уборную, плитка в ней напоминает ему знаменитую Альгамбру, а раскачивающаяся цепочка смыва — книгу «Маятник Фуко». Что дальше? Ободок «ватерклозета» окажется уроборосом? Нет же, служанка появится в дверях «точно древнегреческий театральный deus ex machina»! Пафос — один из самых сложных выразительных приёмов, меру его нужно чувствовать острее, чем даже юмор, но текст сочится неуместной высокопарностью, которая пробивает на смех задолго до того, как появляется сигара, что «постепенно сгорала, напоминая о необратимости бытия».

Ещё ужаснее стиль. Хуже всего удалось вступление — настолько косноязычное фэнтези, что в нём не захочет жить ни один фелин:

К счастью, кроны деревьев чуть расходились здесь в стороны, и света звёзд все же хватало, чтобы я мог хоть немного рассмотреть путь, по которому мне предстояло теперь идти.

Ночной мир был полон странных звуков. Я бы даже сказал иначе: он жил своей странной жизнью, и мне совершенно не хотелось привлекать к себе внимание этой странной жизни.

Говоря откровенно, я не знал — хочу ли я что-то увидеть там? Говоря ещё более откровенно, я знал, что не хочу там никого увидеть: вряд ли я обрадуюсь тому, что кто-то разглядывает меня из темноты. Поэтому я ещё раз бросил взгляд в лес, и, удостоверившись, что тьма сохраняет статус-кво, направился вперёд по тропе, осторожно оглядываясь по сторонам.

Это уровень молодого человека, который садится сочинять своё первое фэнтези и несколько страниц чередует слова «тьма», «ночь» и «тропа». Полное равнодушие к ритмике, словесному разнообразию, динамике, ходкости текста. Да что там! Язык запущен на самом простом, техническом уровне: «мои ноги», «моей руки», «моей души»… о, эти уймы притяжательных местоимений! В самом деле, это же не английский, а русский язык, где нет нужды всегда указывать телесную принадлежать! Классическое английское «Show ME YOUR hands!» в русском языке излишне, нам по умолчанию понятно чьи руки и кому требуется показать. Так что значительную часть притяжательных местоимений можно безбоязненно отпустить.

Вместо этого на волю отпустили даже малейшую образность, даже самую незначительную красоту, измарав, нагрузив и лексически заповторив всё до последней строки. Поэтому удачной находке радуешься, как сокровищу: «Выстрелов было семь; семь пулек, словно в преферансе». Здорово, очень хорошо расписали.

Но всё это меркнет, когда начинаешь знакомиться с оптикой лирического героя. Лучше заранее знать, что дистанция между ним и автором у Пономарёва всегда минимальна, это практически манифестация авторских взглядов, но «Дорога через ночь» выходит на новый, какой-то просто глюксмановский уровень неприязни, когда даже «отечественная» система мер не устраивает:

Этот кивок было бы сложно измерить в метрической системе мер; по крайней мере, я бы оценил его в одну восьмую долю дюйма, не больше.

Либо герой всю жизнь проработал в отделе продаж телевизоров, поэтому ему привычнее измерять в дюймах, либо между кивком на три миллиметра (1/8 дюйма) и кивком на полсантиметра есть важная сюжетная разница.

Типичный пономарёвский речитатив про «Рaшку-пaрашку» следовало бы опустить, так как сами по себе авторские взгляды значения не имеют, но здесь тот случай, когда личная зацикленность отравляет даже художественный текст. Казалось бы, волшебная глушь, путешествие Данта, мифологические отсылки, не давит русалок поп на джипе и не рыщет среди деревьев наворовавшийся патриот, но нет! этого мало! так нельзя! полундра! включай «Эхо Москвы»! зови Фельгенгауэр! тирания! тоталитарное государство! доколе! ату их! куси! немец, спаси! под шпицрутен бы, только б не под эту азиатскую плеть! Украина! панельки! столовское хрючево! и не эпидемия здесь была, а средневековый мор! мор! мор!..

Вот был такой Чумак. От него люди по телевизору заряжали банки с водой. Если читаешь Пономарёва, рядом с книгой нужно ставить банку молока. К последней главе молоко обязательно скиснет, и потом хоть оладушки выпекай, хоть отжимай творог.

То есть в обычном пономарёвском тексте это было бы в порядке вещей, вполне даже логично, но в истории, которая пытается осмыслить наследие мировой литературы о переходе, о жизни и смерти, о вечности и небытии, это попросту вздор, какая-то дурная болезнь вроде твёрдого шанкра, потому что нельзя ставить рядом с плачем Гильгамеша о несчастном Энкиду презренную путинскую суету. Это феноменальное не-чувствие, абсолютная глухота к мифу, к сохранённому и переданному огню.

Так, в одной из неплохих мыслей романа, Павел Барвинков итожит: «…людей, предающихся солипсизму, наказывают перерождением в героев книг русской литературы. Там они понимают, что в этом мире от них ничего не зависит — но они уже бессильны что-либо изменить». Мысль необычная и даже эффектная, но её, что называется, «приплетают». Вероятно, Борису Пономарёву кажется, что он так с чем-то полемизирует, хотя бы просто отстаивает границы свободы, но скорее это запутанность в собственной паутине. Она не отпускает на волю, не позволяет сказать что-то кроме банальностей о природе сверхцентрализованного государства. И вот многообещающий зачин про солипсизм скатывается к прямому обличению российских порядков — теме куда менее важной, чем иллюзорность материи.

Зато вполне себе чёток авторский взгляд свысока:

Думая о моих соотечественниках… <…> я предположил, что для большинства из них уготована иная юдоль, сочетающая образ казармы и заводского общежития.

Будь Борис Пономарёв более чутким художником, он бы понял, что весьма спекулятивная смесь «казармы и заводского общежития» как модель посмертного состояния для большинства россиян не повод к презрению, а причина для скорби. Ведь если и упрощать, если брать по модулю эту «казарму и общежитие» — это ведь не имманентное что-то, а просто следствие неудачной модернизации ХХ века, такого сложного для России и русских, где в силу ряда причин пришлось мобилизовываться, чтобы попросту выжить. Поэтому казарма и завод, и так два поколения, чтобы третье, уже точно выжившее, могло с жёрдочки XXI-го века всё обосрать. А то, что «казарма с общагой» остались, что миллионы до сих пор ориентируются на три аккорда про пацанов, двадцать тысяч зэ-пэ и приехавшего в ПГТ Винокура, так это говорит не о ничтожестве населения, а о ничтожестве современных российских творцов, в том числе писателей, не способных создать и распространить стоящий, не фестивальный продукт. Казарма с общагой, любезный Пономарёв, они обоюдны — с другой, невидимой стороны, юдоль простых работяг подпирают прогрессивные деятели, тоскующие по Европе.

О, всё прозвучавшее прекрасно применимо и к Павлу Барвинскому! Словесно унизив бедных Клав и Тамар, повинных в столовской пюрешке, что ценного принёс сам Барвинков? Что важного сделал, освободившись от деспотизма? Так в-о-о-б-щ-е ничего! Калининградскому интеллигенту нечего сказать, и это не сознательный ход, который, кстати, выглядел бы прекрасно и прекрасно вправлял все инвективы в сюжет, а незамутнённая уверенность недалёкого человека в своей безоговорочной правоте. Вклад Павла в интеллектуальную атмосферу особняка отсутствующий, нулевой. Он нёс какую-то устаревшую дурь про Фрейда, не зная ни Лакана, ни Жижека, ни тем паче Бадью. Несколько калининградских легенд, прямолинейный буддизм, «Мифы народов мира», то есть полный набор резонёрствующего болвана, который с чего-то решил, что он лучше или умнее других.

В литературе посмертия важно, чтобы умерший герой что-то узнал о себе, проявился, переосмыслил свою прошлую жизнь, но в романе Пономарёва герою и так нормально, он лишь окружающих готов проявлять. Ещё в посмертии важно личное искупление, но Барвинков высвечивает не свои, а чужие грехи! Это прям конченная симптоматика. Да и зачем для этого вообще умирать? Достаточно было зайти в Интернет.

Удачные моменты, наоборот, развития не получили. Например, в библиотеке особняка нашёлся утерянный второй том «Поэтики» Аристотеля. Да, это хорошо вспомнили. Можно было бы взяться за интеллектуальный гуж: представить, что написано в этом томе, процитировать что-нибудь, попробовать разложить. Это было бы сложно и интересно. И необычно.

Но ничего этого нет. В романе даже событий нет. Их заменяют многостраничные описания интерьеров, утомительные лесные прогулки, однообразность природы и разговоров. Единственное, что движет сюжет — это колёсико мышки. Даже юмор — и тот не работает. Когда в тексте появляется вороватый пингвин с черносливом, ему не получается улыбнуться, потому что текст уже выстроил отношения глупой серьёзности, какой-то фальшивости, заставляющей смеяться и фыркать там, где предназначалось кивать головой. Появление пингвина ничего не просмеивает, а делает текст ещё глупее, как неудачно произнесённая шутка обескураживает того, кто и так был мишенью острот.

Вообще «Дорога через ночь» это переписанный «Солярис», который умные люди уже назвали не научно-фантастическим, а готическим романом. Здесь есть своя космическая станция (особняк), свои Снауты и Сарториусы (мучимые чем-то собеседники Барвинкова) и даже свой Гибарян (ушедший Янаускас), тайна океана (тайна леса), гости океана (аниме-девочки, таинственные животные) и общая, опасная невозможность прорыва к Другому. У Лема она оказалась гениально прямой, даже пугающей («Человеку нужен человек»), у Пономарёва всё потонуло в аллюзиях и затоптанности отсылок.

Судя по концовке, автору просто хотелось прокатиться в котобусе, вот и всё. Так сказать, прокотеться… А ещё ему очень хотелось попасть в свою Бесконечную Осень, где нет этих казарменных соотечественников с их алюминиевыми кастрюлями, хамством и поварихами, где можно тихо предаваться уютным беседам, созерцать ожившее аниме и без опаски распаковать могучий свой ум. Про Фрейда, к примеру, сказать. И про Юнга.

А теперь серьёзно.

Попадание «Дороги через ночь» в короткий список «Лицея» — это ярчайший пример тусовки и непотизма. Единственное разумное объяснение состоит в том, что Пономарёва и в третий раз взяли ради позиции, чтобы был представлен и вот такой, чтобы московские товарищи по литературным напёрсткам не сказали в частной беседе: «Фу, почвенно там у вас».

Как и многие из тех, кто борется с кумовством, Борис Пономарёв помимо воли воспользовался всеми его преимуществами. Нет никаких сомнений в авторской честности. Более того, есть почему-то уверенность, что Пономарёв предельно критичный в отношении себя человек, вежливый и корректный. Тем не менее, ни по каким хотя бы минимально справедливым критериям его роман пройти в короткий список не мог. Но Пономарёва знали, видели, он участвовал в совещаниях, был на виду, ни разу никуда не пропал. То есть никто никому не заносил ничего и уж тем более не просил, но шестерни вытолкнули своего.

Это вот даже в комментариях видно, где Анна Бабина пришла товарища поддержать.

Бабина уже состоявшийся писатель, а будет и вовсе из первой когорты, но пока посещает вместе с Пономарёвым какие-то семинары. Как талантливый человек, Анна не может не понимать, что «Дорога через ночь» чудовищна, но вежливо поддерживает знакомого ей писателя, и из этой правильной человечной посылки произрастает вся та ментальная коррупция, которая опутала современный российский литературный процесс. Когда Анна Бабина заслуженно поднимется на вершину российской литературы, потенциально она всегда сможет спустить оттуда нужную рекомендацию, написать хороший отзыв и поддержать условного Пономарёва, который снова куда-то пройдёт или будет издан. Конечно, это не об отдельном поступке, не о конкретике Бабиной-Пономарёва, потому что нельзя знать, как поступит любой из людей, а о самой ситуации, о том кумовском гнезде, который свивается поколениями, и о тех кукушатах, что жадно раскрывают в нём рты.

Собственно, ещё одна такая кумовская система — это жюри и эксперты «Лицея», среди которых в текущем году самозванка Вера Богданова.

Почему так резко? Потому что у неизвестного прозаика вновь похитили его место в коротком списке. Ну ладно в первый раз ещё можно понять! Мало ли что. Но Пономарёв в третий раз пишет одно и то же, только хуже! Почему не дали шанса другому автору? Почему!?

Нельзя так. Ведь загрустил кто-то. И напрасные пролил слёзы.

Ещё раз ко всем непрошедшим и огорчённым: российский литературный процесс делается не только через талант ваших текстов, но и через частоту ваших рукопожатий. Добавляйтесь в друзья, правильные пишите комментарии, участвуйте в семинарах, попадайтесь на глаза главным редакторам, Липки или Химки опять же (или это одно и то же?), Тавриду для вас присоединили, обязательно входите в Совет Молодых Литераторов, где заседают будущие деды — и тогда будете морщиться на такой вот, как этот, текст.

Оценка: 2 из 10.