Антон Ермолин, «Поэма будущих пролетарских снов»
Это, разумеется, не Платонов. И хорошо.
Когда мы говорим о Платонове, то говорим о языке. О его неправильном, трудном языке, который не смог повторить даже лучший русский мимик Сорокин. Достаточно прочесть в «Голубом сале» про «тугое прохождение сквозь воздушный чернозем революционного времени» и почувствовать, с каким напряжением Владимир Георгиевич пробивался туда, где спокойно мелиорировал величайший модернист Земли. Чем была бы проза Платонова без его языка? Мужики копали яму, чтобы построить дом. Сами по себе дурачки, степи, паровозы, всеобщее родство, скупость, глина, колодцы — это ещё не Платонов, нужно скрепляющее вещество, каким выступил новый тип письма, его гнутая канцелярская скрепка.
Наташа вот, глаза аленькие, стала Натальей, найдя себе тяжёлую радость в изнурительной схватке с трудом, с покорением его и потом — в смирении под звёздным космосом.
Антон Ермолин (1993) пытается повторить Платонова, по счастью, быстро отступая от гиблой затеи. Срывы случаются («выглядишь неживым, вот и отталкиваешь от себя» и т.п.), но это только всполохи, подкрас производственных будней, тогда как их корни иные. Это такая сказовая речь, запойный, бытовой, трагикомичный говорок. Он скорее сетевой, чем вообще литературный, так могла бы выглядеть подписка на какого-нибудь заводского Юрия Вафина («ЗАВОД ЭКЗАМЕН РУБЦОМ ПРИНИМАЕТ»). Даже стилистика схожая, достаточно возвести в капс: «После первого пропущенного организм заработал как песня залихвастая». На длинной дистанции это бы обязательно утомило и выхолостило, но в повести на шесть авторских надоесть не успевает.
Ермолин описывает судьбу военного завода через его сны о рабочих. Хор тянет песню из социальных забот, юродства и большой политики. Заканчивается всё торжеством Тёмного Призрака и попыткой рабочего человечества расковаться «от гнёта причинно-следственной земной обусловленности». Звучит заманчиво, но эпический финал пристёгнут к повести на передаче из старого армейского ремня.
Роман не производственный. Всё же его классическое определение говорит о техническом заторе, который функционально разрешает герой. Нет здесь и вторичных морфологических признаков вроде производственной интриги. Ермолин занят вообще другим: он попытался написать заводской эпос, то есть повествование о судьбе общности, где человек немыслим вне коллектива. Структура повести напоминает членение на песни или гимны, петь которые можно в любом порядке. Сны о персонажах самодостаточны и в то же время связаны, чем больше их знаешь, тем сильнее уплотняешь миф. В нём чётко определён верх и низ, зло и добро. На положенных этажах действуют нужные архетипы. Например, баба Гера — чистое хтоническое существо, очень чужое и в то же время помогающее, «мать наша». Несмотря на близость к современным событиям, герои и повествователь находятся в разных пространственно-временных ситуациях. Это удаётся за счёт того, что рассказчиком назначен коллективный голос завода, который не стареет и не умирает, а просто есть, покуда есть грохочущие станки, поэтому он может говорить о мобилизации сороковых и мобилизации двадцатых с воображаемого расстояния — для него это одно и то же время, время работы.
На примере Ермолина можно даже показывать, что такое магический реализм. В рамках соспешествования Сатане магическим реализмом у нас называют любой текст с вкраплением мистики. Достаточно запечной бабайки, как на обложку ставят удостоверяющую печать. У Ермолина же магическое столь естественно вплетается в мир, что законы термодинамики вынуждены работать с оглядкой на чудо. Так, бригадир слесарей Искорнев буквально отдаёт свою душу на запчасти для станков, и коллектив это в целом не удивляет — да, такое возможно, жаль этого добряка.
Если совсем уж трафить автору, он даже изобрёл (продолжил?) новый жанр производственного магизма, где чудесное выступает естественным свойством индустриальной среды.
К сожалению, есть два больших «но».
Во-первых, язык. Он недотягивает, кучкуется, не способен посягнуть на необходимое. Всё время не хватает образа, какого-то странного, неожиданного сравнения. Ждёшь-ждёшь и не дожидаешься, слишком часто всё сводится к повтору, к топтанию на месте:
Он и раньше пах, как протухшая рыба, но как-то незаметно, будто дальняя мусорка с протухшими объедками, а теперь вот неприятнейше несло.
Язык в таком повествовании обязан заново объяснять мир, причём через всем знакомые вещи, как это сумел сделать Платонов. Но Ермолину нечем скрепить эпос, из-за чего тот остаётся набором картинок. Требовалась умная языковая отбивка, а её нет. Есть сказовая манера, нет сказового слова. Без него всё держится только на голой фабуле и узнаваемости типажей:
Пошла у Андронио другая жизнь. Теперь-то и подумать было странно, что этот здоровощёкий, глядящий прямо, с некоторой даже выправкой в осанке, насвистывающий под нос, может сутулиться и покрываться мёртвыми трупными пятнами, а то и есть солидол вперемешку с охлаждающей жидкостью. Иногда его только пошатывало из стороны в сторону, но это от удовольствия работы в конце смены, когда он выкуривал сигаретку, позёвывал и готовился идти в душевую, чтобы потом пойти домой. И кемарнуть на рабочем месте тоже стал не дурак, сложив руки на груди, если работа кончилась, а новой ещё не появилось.
Во-вторых, структурно эпос не выдержан. Ближе к середине он вдруг прерывается на историю мудрого Алексеевича. С работягой всё было прекрасно, покуда он жил в тряпках с мышами и пил выращенный им же грибной чай, то есть по тихой диогенил, но как только он выбрался из заводского подвала в самостоятельную историю, камерное обаяние улетучилось. Начинается долгая, неподходящая повествованию ветка. Как пришили чужой сюжет. Кроме того, к финалу текст вдруг политизируется. Если прежде та же война была вправлена в миф, например, атака беспилотников по заводу называлась прилётом стальных птиц (кстати, архаическое прилагательное, не стальные они теперь), ближе к концовке гвоздят уже напрямую. К власти приходят неандеры — кто-кто вроде русских фашистов — которые, эм… начинают устраивать облавы на мигрантов-марксистов (!) в сильно упрощённом сорокинском сеттинге.
Хватает дядя Миша его сзади за руки, заламывает к земле. Остальных семерых мы сами гасим, заставляя их припадать к земле за прегрешения свои красноб…ские против Бога и Человека Нашего. Ужас стоит в глазах ихних. Плачет почти что один сдавленно, марксист дрищавый с усиками, мышь коммунистическая юношеская. Так и хочется клещу электрическую использовать. Но рано пока… Должны дядя Миша и Пётр каменный своё слово сказать, решить, что делать с врагами нашими, а потом и оттянуться можно. За страдания бати моего, за смерть его раннюю…
Получается такая чересполосица. Вот отличная история про ускорившегося в десять раз Сашу Дёмова, а вот политизированный второсортный mashup. Доходит до смешного: то, что душу можно отдать на запчасти, в тексте смотрится куда реалистичнее, чем то, что по Европе снова бродит Призрак. Даже когда справедливо говорится о том, что мир находится в предполье большой Войны, что в нём ширятся националистические, вождистские настроения, то и это совершенно не подходит к изначальным заводским настройкам. Производство ведь и было дано как космос, вне его могло вообще ничего не существовать, только представляться внутри. Поэтому, когда на заводе начинают сражаться «непрозрачные» (фашисты) и «прозрачные» (коммунисты), сразу появляется ощущение большой онтологической драки. Люди, живущие по ограниченным законам тела и территории, бьются с теми, кто отказался от кровных привязок ради общего дела. Вот теперь хорошо, необходимо, а про Тайвань — нет, не к этой повести.
Тем не менее, эпос уже успели нарушить. Возможно, язык сумел бы стянуть разрыв, но его сил оказалось недостаточно. Будто понимая это, повесть спешит окончиться, из-за чего её грандиозный, с выходом в пятое измерение, финал выглядит искусственно поторопленным. Не хватает ещё нескольких юродивых отступлений, которые незаметно подготовили бы к великому прыжку в неведомое. Без этого у финала не получается соотнестись с масштабом происходящего. Здесь опять возникает Платонов, а если точнее, Эвальд Ильенков, придумавший для коммунизма звёздную сверх-задачу. По сути, Ермолин проводит космическую ревизию пролетарского дела, выводит его из тесных политических рамок вообще во всё, что, безусловно, художественно оправдано, но не продумано технически.
Не хватило объёма, навыка, стиля. При этом хватило смелости, воображения.
Антон Ермолин написал довольно оригинальный текст. Он выгодно отличается от однообразных стенаний сверстников. За одно только это его можно как следует похвалить.
Оценка: 6 из 10.