Свой
Всё началось с того, что неизвестным осенним днём, когда ветер унёс весь цвет, в кадр прямо из почвы влез паренёк в армейском бушлате.
«Кто пустил сюда этого урода?», — закричал Режиссёр.
Действительно, кто пустил?
Прежде чем разбирать массовый текст, в том числе текст кинематографический, нужно ответить на вопрос, что же именно было взято из него в обиход, что наиболее запомнилось и обогатило.
В случае фильма Балабанова это крылатое:
Не брат ты мне, гнида черножопая.
Были декабристы, славянофилы, был Катков, Самарин, были черносотенцы, был Розанов, Меньшиков и даже Устрялов, были писатели-деревенщики, был Крылов, но никто с такой силой и точностью не выразил сокровенное устремление русского народа, как тот ободранный парень в трамвае.
Не брат ты мне, гнида черножопая.
Разжигание, рассчитанное на самый обиженный, рецессивный ген.
Тут ведь как. Если сердце перестаёт биться ровно, его подгоняют током. В том трамвае как раз был такой удар. Реальность оказалась проста: есть бандиты на жёсткой союзной сцепке, есть их растерянная жертва, и нужно срочно поставить жест выше всякой теории, сделать нечто столь же обыденное, как подмести пол.
Манифест получился убийственный.
Сначала отмежевание: не брат ты мне. Это понятно, с этого начинается Родина. Но кто, кто мне не брат? Гнида. Семантика отсылает к чему-то мелкому, гадкому, копошливому, очень и очень противному. Гнида ничтожна, её легко раздавить ногтем, но она может здорово досадить. По ночам ли, ну или вот в трамвае. Энтомологически гнида — это яйцо вши, прикреплённое к волосу или одежде. То есть речь идёт о каком-то большом неназванном организме, к которому прицепились гости. Гигиенический дискурс всегда был верным спутником геноцида: гниль вычищали, гнойники вскрывали, паразитов уничтожали, так как никто в здравом уме не захочет встать на сторону вши. В российской истории этот пейоратив печально применялся к кулакам, вообще к противникам советской власти. Находка фильма в том, что Балабанов взял хорошо разработанный образ и поставил его на попа, на сверкающее «черножопая».
Смысл считывался безупречно: мне, русскому, присосавшийся к народу чужак не брат.
Собственно, «Брат» — это и есть главный фильм русского национализма, причём по происхождению весьма от него далёкий, полюбившийся во многом случайно. За русское был ответственен вообще другой человек, продюсер Сергей Сельянов, оказывавший на Балабанова чуть ли не отцовское влияние. Балабанов был провокативен, но не политичен, это юродствующий странник, не чуждый левым, антибуржуазным взглядам. Что пошло фильму только на пользу, ведь если бы нечто подобное снял человек убеждённый, картину посмотрели бы только такие же убеждённые люди, закономерно придя к выводу, что её автор еврей.
А вот Данила Багров, кто он?
Часто можно услышать — благородный разбойник, мститель, борец за справедливость и даже народный герой. Самое поразительное в Багрове то, что зритель отказывается замечать в нём отрицательные черты. И речь не о стезе наёмного убийцы. Багров изменял, стрелял в безоружного обывателя… Стойте! Кому изменял, в кого стрелял? Не было такого! Если кто подзабыл: в финале Багров хладнокровно убивает сдавшихся ему людей. Вы ведь помните, что он казнил пленных? Ну или попробуйте вот что: как Данила говорил про русских? Что было сказано им про народ? Какая истина? Но в «Брате» Данила ни словом о нём не обмолвился. Может, он что-то сказал про правду? Или про справедливость? И там пустота.
Данила Багров ловко зачищен от конечного смысла. Он не совсем белый лист, нет, отчего-то не любит евреев и чётко знает, что мир делится на своих и чужих, но идеология в нём отсутствует. Он мало говорит, скромен, порой глуповат, познаёт мир как ребёнок: например, спрашивает у Немца зачем мы живём. «Скоро всей вашей Америке кирдык. Мы вам всем козью рожу-то устроим. Понял?», — достаёт он француза в сцене, где негр жуёт банан. Балабанов показал русского человека в стоковых, наивно-шовинистических настройках, из-за чего его оказалось так легко додумать.
И зрители стали додумывать. Закрашивать как раскраску.
Такая была историческая потребность.
Русские в «Брате» отсутствуют в качестве действующего лица. Есть Чечен, Татарин, Немец, а русских нет, Данила просто брат. Беспомощность русских олицетворяет контролёр в трамвае: «Но если нет билетов, надо штраф платить». Голосом Каневского: платить, конечно же, никто не собирался.
Русские в «Брате» являются объектом манипуляций. Государство самоустранилось, право говорить присвоили бандиты. Виктор убеждает Данилу, что Чечен «русских душит», а после убийства затирает ему, что «теперь только русские люди торговать будут». Но зритель знает, что ушлый братец даже за ствол хотел стрясти шестьсот баксов, русские его тем более не волнуют. Славянская банда Круглого такие же перевёртыши. Круглый сыплет народными поговорками, перед изнасилованием Светы просит разрешение войти, «а то как-то не по-русски». Это гангстерский китч, никакого содержания за ним нет. В оригинальном сценарии главарь вообще говорит: «Хайль Гитлер». Был бы бандит не Круглым, а, например, Гексаграммным — с той же усмешкой присказывал бы еврейский фольклор.
На таком фоне русским воспринимался сам Багров, точнее — всё в нём невысказанное, то, что внутри контура. Его отлично очертила одежда. Растянутый свитер грубой вязки одновременно напоминал власяницу и кольчугу. Молчаливый Данила и без того словно схиму принял, ну а кольчуга — это чисто русский образ скрытой уязвимости. Сетка проницаема, её покров относителен, и в первой же перестрелке Данила получает тяжёлое ранение в живот. «Коротка кольчужка». Данила беззащитен в этом своём иконном прикиде, забыт как солдат, вернувшийся в уже попрощавшийся с ним мир.
Кроме того, Данила провинциал, живёт в полукрестьянском быте (мать высказывает ему, что лучше бы дров наколол), то есть является досовременным человеком, лишённым большой стратегии: на нём нет ни классовых, ни шовинистических шор. Так, он спасает представителя презираемой им режиссёрской профессии, или спокойно покупает арбуз у приезжего. С тем же самым презрением Данила бросает «Не брат ты мне» уже русскому человеку, Павлу Евграфовичу. Это архаик, то есть человек, который руководствуется неформализованной моралью. В финале он милует сдавшегося бандита, так как обещал ему, но без зазрения совести убивает двух таких же сдавшихся, ведь перед ними у него не было обязательств. В каждой ситуации Багров поступает исходя из её внутренних условий, без особых предубеждений. Он, Багров, не хороший и не плохой, просто убийца с лицом телёнка. Доверчиво тычется в первых встречных, покорно бредёт за теми, кто поманит рукой. К продажной наркоманке и той прикипел. Для него имеет значение только водораздел своих и чужих, который, впрочем, не распространяется дальше братских уз. В национальных делах Данила не ориентируется: он совершенно по-детски выспрашивает будут ли немцы после смерти Чечена торговать на рынке. «Какие немцы?», — искренне удивляется Виктор.
В лице Данилы Багрова русский народ показан совсем юным, только-только ступившим на порог модернизации. Потерянный и одинокий, он бродит по пустым советским пространствам с грязными трамвайными отстойниками, смотрит на успевшую стать чужой имперскую архитектуру, плотнее кутается в неспособную защитить кольчужку. Город соединяет лишь путеводная нить музыки. Что очень важно, ведь национализм — это прежде всего культурный стандарт. Даже если речь об этническом национализме, он тоже репрезентуется вне личных встреч, через символику, памятники, карты и литературный канон, позволяя заочно узнать отсутствующего. Нация и есть способность вообразить другого на основании общего происхождения. Где за весь фильм Данила чувствует себя по-настоящему уютно? На квартирнике с питерской интеллигенцией: по своим корням, по интеллектуальным и профессиональным повадкам Багров для этой среды чужак, но он чувствует общность с незнакомыми ему рок-певцами. Он бы и остался с ними, но нужно вниз, убивать. Стать нацией не выходит: показательно, что Света от «Наутилуса» явно скучает, чего Данила в упор не видит. Он вообще ничего не понимает в Свете, то есть в старой ещё России с бердяевской женской душой. Напоследок, подстрелив мужа, он даже дарит ей диск, хотя Свете вообще плевать на этот его «Наутилус». Она Леонида Утёсова любит.
Фильм вышел в 1997, в самый спокойный год девяностых, когда, казалось, нащупано дно, и от него можно как следует оттолкнуться. Только что был подписан похабный мир с Чечнёй, отгремело эхо позорных выборов. За всё это хотелось отыграться, а из армии как раз вернулся брат. Вот сейчас-то он вывернет бушлат наизнанку и, неузнанный, начнёт вершить суд: отомстит чиновникам, милиции, олигархам, диаспорам…. Но Данила Багров не стал переустраивать порядок, не впутался ни в какой глобальный сюжет, а, как мог, порешал личные проблемы близких ему людей.
Что сразу делает «Брата» локальной историей для одной только России. Но первоначально фильм рассматривали именно в рамках отношений с Западом, за что потом не раз каялся ошибившийся с диагнозом критик Юрий Гладильщиков. «Брат» делался ради денег, на которые Балабанов хотел снять эстетские «Про уродов и людей». Несерьёзность сценария и бюджета также указывали на понарошку. «Этот фильм был необходимостью», — как сказал сам Балабанов, но эта необходимость быстро оказалась национальной. «Брат» гораздо проще, чем о нём говорят. Всё же Балабанов последовательный модернист, а модернизм это о пришествии нового человека и производящих этого человека неметафизических силах. Данила Багров произведён распадом Советского Союза, войной в Чечне, безработицей, нищетой, насилием. В «Брате» Балабанов перестал смотреть на русского человека как на носителя великой идеи или жертву истории, увидев в нём просто факт — такой же, например, как трамвай. Не даром на «Кинотавре» 1997 года на все укоры в ксенофобии Алексей Октябринович отвечал: «Ну это же правда, что русский народ евреев не очень…»
При этом Данила сумел сохранить в себе очень много бескорыстного, даже блаженного. В некоторых сценах он вообще действует как юродивый: пьёт сырое яйцо, посреди побоища просит переписать диск у насмерть перепуганного режиссёра. Это готовый герой Достоевского, идиот с револьвером. Аутичность Данилы столь велика, что ему можно вменить практически любую обоснованность. Как, например, концовку «Брата» в своё время увидели завтравцы? Брат, ты хотел меня убить и почти убил, но ведь было же и хорошее! В детстве я ногу проколол, ты меня домой дотащил... Это же наша история! С противоположного фланга Данилу называют аристократом, ведь он, по известному определению, защищает людей «от угрозы, исходящей от чудовищ и нечисти». Ими могут оказаться бандиты, пьющий муж, подельники, хамы — в отпоре всё-таки больше народной стихии, нежели рыцарствующего начала. Что выражено даже в имени: Данила звучит мягко, по-богатырски, Багров — красно, с крюком.
Эта двойственность сполна проявляется в финале.
Из какого понимания Данила обнимает брата-предателя? Вроде бы христианского, даже не помышляя о мести тому, кто всё заварил, но при этом Данила не считает, что брата нужно за что-то прощать — это же родная кровь, к ней вообще нельзя подходить с меркой. Брат неправ, поэтому брат отправляется к маме. То есть линия всё-таки ретроспективная, нацеленная в состояние до Гражданской войны. «Брат» интересен ещё и тем, что пытается оборвать ХХ век, когда хоть и страшно было, хоть и кроваво, но брата требовалось погубить.
Данила Багров был не за слабых и не за справедливость, он был за своих. Это архаичный сюжет, который по ряду причин стал составной частью современного российского официоза. Подобно тому, как триада графа Уварова упредила проникновение в Россию европейского национализма, национальное прочтение фильма Балабанова было поглощено идеей примирения с братом, который теперь может быть и понятно каким. Этот дискурс разделяет не только президент, но и народ, причём охотно, без какого-либо принуждения. В борьбе за интерпретацию фильма Балабанова победила лишённая этнического содержания идея «своих». Она имеет некоторую правоту, но опять уводит по какому-то отдельному пути, который, как это часто у нас бывало, наверняка заканчивается оврагом.
Своих ведь не так-то просто определить. Данила вот на глазок вычислял, но в жизни-то как, к миллионам? Русский — это понятно, понятен татарин, еврей, чеченец, а свой — это кто? Какие у него основания? Это тот, кто со мной? Или кто с нами? А мы это кто? Вновь что-то произвольное, которое можно миловать и забирать. Поразительным образом всё опять возвращается к досовременным отношениям, к неподотчётным личным договорённостям. Сегодня ты свой, завтра мы тебя отменяем. Вчера ты был чужаком, ныне поставлен у трона.
В одной из бесед Сергей Бодров — кстати, кандидат искусствоведения — на упрёк в национализме устало попросил представить костёр в первобытном мире, вокруг которого бродят саблезубые тигры. Люди прижались к пламени, со страхом вглядываются в рычащую тьму. Но вот встаёт герой:
«Отныне будет так: мы будем защищать своих женщин, свои жилища, своих братьев. И это будет наш первый закон». Это слова первого закона, произнесенные в мире, где вообще законов никаких не существовало.
В понимании исполнителя, «Брат» дал России её Ветхий Завет. Христос придёт позже, если вообще придёт. Там дальше в цитате прямо об этом говорится. Возможно, именно 1997 стал годом рождения традиционных российских ценностей. Самую главную из них можно выразить так: свои превыше всего, но своих определяют те, кто никакому определению не подлежит. Здесь важно размежеваться с той критикой, которая дисциплинировано написала о том, что риторика «Брата» оказалась похищена властью и с 2014 перестала быть достоянием телеэкрана. Нет, произошло иное: под предлогом возмутительной «черножопой» была провозглашена недопустимость самостоятельных коллективных воображений — не только нации, кстати, но, например, и класса. «Брат» случайно уловил смутный трепет эпохи: за воротником апаш ещё были отложены старые ценности, но появились и новые. Им-то и не дали развиться. Показательно, что над гибелью Бодрова поглумился никто иной как традиционалист Дугин — в 2002 уже на дух не переносящий всякую современность. Ледник «победил диктора, задавил актера, прихлопнул режиссера-постановщика», до кучи поглотив «статистических медиа-скотов». Дугин не распознал союзный ему образ Багрова-Бодрова, на ветхие позиции которого он сам по итогу переместился.
В фильме «Брат» был силён архаический задел, но силён был и национальный. Эти вещи не обязательно противоречат друг другу, просто один сюжет со временем возобладал над другим, и не только по прихоти Режиссёра. Национальное требовало усилия, воображения, культурного навыка — сложно увидеть брата в том, кого никогда не знал. Архаика напротив давала тёплую, почти звериную определённость. Зритель предпочёл не отходить от костра, что для девяностых годов было более чем оправдано. В затишье нулевых можно было попробовать сделать шаг, но вскоре вернулась история, а вместе с ней тьма, в которой оказалось очень легко пропасть. Со своими выжить всё-таки проще.
Удивительно, как долго удерживал в пещере обаятельный образ Данилы Багрова и как мы сами хотели в ней задержаться! А ведь герой уже давно не один, их много. Время потребовало коллектива. Холода на исходе.
Осень заканчивается. Впереди — весна.