Белгородская рапсодия. 9.
Глава 3. Заплыв. Продолжение.
Люди в этих местах с умеренным климатом и плодородными землями, как выяснили археологи, селились с самого каменного века. Как добрались сюда из Африки предки современных кроманьонцев, так и не уходили. Некоторые, конечно, и дальше поплелись за кочующими мамонтами, за лучшей долей и очутились в Китае и в Финляндии. Может быть, и до Австралии дотопали, потому что в ледниковую эпоху много воды из океанов в лед превратилось, обмелели моря, стали для первобытных пешеходов проходимы.
Вдоль рек Оскола и Северного Донца, Псёла и Сулы раскопали историки древние селения, нашли бронзовые предметы, изготовленные умельцами за тысячу лет до нашей эры, лепную посуду, кремни, которые можно было использовать как орудия труда и оружие. На всем левобережье Днепра в непроходимых доисторических лесах обитали племена чернолесской культуры, а за семьсот лет до нашей эры сюда пришли скотоводы-скифы. В степях остались царские скифы, или киммерийцы, в лесах поселились земледельцы — скифы-сколоты. Об этом Геродот писал. Из свитков этого древнегреческого историка мы и узнаем о жизни скифов и о том, что на границе лесов и степей проходил раздел культур, скол. Союз племен «сколотов» от Днепра до Южного Буга существовал с пятого века до новой эры и до прихода готов, славян, более сильных кочевников. Древние обитатели белгородских дубрав строили деревянные крепости — городища, торговали с эллинами железом, добытым из болотной руды.
Не уходили отсюда оседлые хлебопашцы и ремесленники даже под разрушительными волнами гуннов, печенегов, половцев, татаро-монголов, под более поздними по времени ударами польско-литовской, турецкой, казацко-запорожской сил, культур, чуждых русскому мирному населению. Здешние самобытные и гордые люди помнят походы литовских князей Ольгерда и Витовта против крымцев, и крымцев против литовцев и против московских правителей. Конечно, под давлением постоянных войн на этих землях население поредело. Но места не обезлюдили. К моменту принятия московского подданства при великом князе Иване Третьем в середине пятнадцатого века на Белгородчине нашлось достаточное число людей для основания крепостей и городов: Оскола, Курска, Валуек, Хотмыжска, Грайворона и собственно Белгорода.
К концу девятнадцатого века число горожан в Белгороде достигло двадцати семи тысяч, всей области — девятисот тысяч. Они занимались саловытапливанием и мыловарением, кожевенным, кирпичным, кафельным и гончарным ремеслами. Близ Белгорода добывали мел высокого качества, часть которого обжигали на известь, часть мололи и отправляли в Москву и Харьков. Торговали скотом, домашней птицей, зерном, салом, кожами, воском, мануфактурными изделиями. Были развиты пчеловодство, бахчеводство и огородничество. Белгород славился многочисленными фруктовыми садами. В Белгороде возвели семнадцать храмов, два монастыря, духовное училище.
В 1919 году в Белгороде разместили так называемое Рабоче-Крестьянское правительство Украины под руководством Г.Л.Пятакова. Город был временной столицей Украины, потому что все крупные города Украины были в ту пору заняты белогвардейцами или петлюровцами.
К сороковым годам двадцатого века население Белгорода возросло до тридцати четырех тысяч. И почти половину составляли говорящие на украинском. Конечно, далеко не самый крупный город Советского Союза, но ведь известно: чем меньше городок, тем сильнее любят свою родину горожане.
С гордостью и радостью взирала молодежь из окон летящего по сухим твердым проселкам автомобиля на просторы степей, пастбищ, созревающего жнивья, на зеленые стены дубрав, на живописные речушки, тонкие и невидимые, русла которых обступили ивовые рощицы или пойменные заливные луга, заросшие рогозом, к середине лета поднимавшим над болотной малахитовой травой бурые наконечники своих копий-соцветий. Все эти богатства и красоты природы принадлежали им, советским юношам и девушкам, их будущим детям и внукам, а не старорежимным панам, помещикам, постнолицым церковникам и красномордым купчикам или заокеанским хищникам-концессионерам времен НЭПа. Студенты и старшеклассницы, готовые ступить во взрослую жизнь за порог школы и института, ожидали в своем грядущем долгую мирную жизнь, наполненную трудом, творчеством, любовью.
На въезде в Воронеж у Трактрины проверили документы сотрудники ОРУДа[1]. Сержант в новенькой синей форме убедился, что молодежь лихо катит на автомобиле со служебным номером с ведома высокого начальства, взял под козырек, да ещё и предупредил, что лучше объехать город, поскольку на центральных магистралях раскопаны траншеи, чинят водопровод. На ровных, асфальтированных участках дороги чекистская «эмка» с форсированным двигателем развивала до восьмидесяти километров в час. Тракторина, к удивлению Федора и Саши, была великолепным водителем. Чувствовалась многолетняя школа полковника Товстоногого. Никто не спрашивал, где выучилась водить машину девушка, почему доверил именно ей охрану молодежного пикника начальник белгородского управления НКВД. Галя намекнула, что Тракторина играет роль не только горничной и кухарки, но в определенной мере вестового и даже телохранителя.
[1] ОРУД — Отряд по регулированию уличного движения, отдел милиции созданный в 1931 году, упраздненный в 1961.
Наконец, автомобиль затормозил на обширной поляне, а рядом ветер плескал на берег волны. Как самая старшая, да к тому же уполномоченная надзирать, Тракторина не торопилась раздеваться. Она помогла Федору развести костер из сухих прутьев ивняка, затеяла в котелке походную кашу, сварила чай в закопченном чайнике. В это время Сашка уже проверял воду и исследовал дно у берега. Скользкая глина, но вода чистая и теплая. Девочки разделись для купания, остались в неуклюжих ситцевых трусиках и лифчиках, но это никого не смущало, поскольку быстро стемнело. На юге у самого черного зеркала воды появился лунный диск, немного ущербный. До полнолуния, до ночи земляничной луны оставалось ещё два дня. Луна просигналит собирать ранние лесные ягоды, даст старт ночным купаниям в языческой манере. Лунная дорожка манила поплавать. Не терпеть же до полнолуния!
Шурик сообщил, что обнаружил невдалеке под берегом старый шалаш, в котором, по всей вероятности, пережидают непогоду тутошние рыбаки.
— Вы, девчонки, можете располагаться в палатке, — сказал Шурик, — а мы с Федей заночуем в шалаше, как индейцы. Только сначала закусим и все вместе купнёмся.
— Нет, — возразила Тракторина. — В палатке нас мошкара закусает. Девочки вместе со мной будут спать в авто. Я устрою мягкую постель из сидений на троих. А уж для вас места в машине не хватит. Не прогневайтесь, хлопцы. В палатке останетесь.
— А что у нас на ужин? — поинтересовалась Галя, выбираясь на берег и отжимая намокшие волосы. Они с Верой уже поныряли, порезвились в воде, охладились и теперь чувствовали пробудившийся аппетит.
— Все, что в котелке, ваше, — усмехнулась Тракторина. — Только уж, чур, за собой миски сполоснёте сей же час сами. Здесь кухарок нет.
— А для сугрева? — спросил Шурик. — Неужели полковник обрек нас на трезвомыслие?
— Для «сугрева» чай! — ответила Тракторина. — Я его крепко заварила, до горечи. Гляди, Тарзан, не пристрастись! А не согреет чай, есть и девичьи объятья. Юницы не согреют, то отогрею тебя я — Мамочка‑Тракториночка!
Девушки хмуро глянули на свою старшую подругу, шутливая речь которой показалась им нескромной.
— Пусть Федя споет, что-нибудь задушевное! — потребовала Вера, когда первая порция перловой каши с тушенкой была съедена, и девочки принялись дуть на кружки с пропахшим дымком напитком.
— Раз уж Федор взял с собой гитару, — шутливо объяснил Шурик, — то примется нас мучить серенадами до рассвета.
— Ждем, ждем! — захлопала в ладоши Вера. — И пусть Июлька ему подпевает. И мы тоже, если слова знаем.
— Только не смейтесь сразу! — попросил Федор, принес гитару из машины, пошевелил колки, пощипал струны, настраивая инструмент. — Я учитель средней школы, никакой я не певец, не музыкант. Я и играю на гитаре неправильно, зажимаю струны большим пальцем, как цыгане делают в ресторации, но не виртуозы в консерватории.
— Прикажи ему, Рина, — потребовал Шурик, — чтобы не врал наш Сократ. И голос у него есть, и пишет он великолепные стихи. Не Пушкин, конечно, не Некрасов, но ведь советский цензор и Пушкина отредактирует так, что и не узнаете. Музыка, может быть, и скопирована, но Федя не плагиатор. Я, во всяком случае, не могу угадать, из какой оперы он свои мелодии тырит!
— Что ты сыграешь? Мы знаем? — осведомилась Галя.
— Исполняя известное, легко сфальшивить, соврать, — ответил Федор. — Вы меня раскритикуете. Старшеклассницы — всегда максималистки. Лучше для начала я напою свою бесконечную песню. Я, что вижу, о том и пою, как кочевник в далеком путешествии. Ведь жизнь — это дорога, начала которой никто из нас не помнит, а где конец, никто не угадает.
— Только не очень длинно, дружище, — проворчал Шурик. — Купаться хочется.
— Ты Федору завидуешь, — перебила его грубиянка Вера, — потому что ничего в музыке не понимаешь. А мы послушаем. Можешь один плескаться, Тарзан . . . !
И добавила такое определение качества Шурика-Тарзана, которое редко услышишь даже в мастерской паровозного депо. Тракторина сверкнула на Верочку глазами, похлопала в ладоши, шепча: «Браво, бис!»
Федор подкрутил колки, взял несколько аккордов и запел довольно приятным тенорком, немного подражая Петру Лешенко или Вадиму Козину. Юноша пел о школьных годах, которые останутся в памяти чудесным сном; о седой учительнице, проверявшей детские тетрадки, в которых они учились писать слово Родина; о каштанах и тополях, которые приветствовали учеников в школьном дворе; о ревности без причин, терзавшей подростков, и об однокласснице Оксане, незаметной зимой, но расцветшей весной вместе с ландышами, букетик которых лирический герой оставил на её парте утром до начала занятий. Федор спел и о своих родителях, уехавших покорять далекое северное море, льды и нетающие снега, куда их, героев, направила страна.
Закончил Федор двумя куплетами, пришедшими ему на ум в последние дни:
«На бульваре каштан весь в весенних свечах,
От твоих он нас скроет подруг.
И пунцовая шаль на девичьих плечах
Будет помнить тепло моих рук.
Лепестки хризантем устилают песок,
Их из садика ветер унес.
Никогда не забыть мне ни твой голосок,
Ни твоих белокурых волос».
Затих последний аккорд. Сидящие у костра помолчали несколько секунд, поаплодировали и стали обмениваться впечатлениями.
— Я не узнаю, что это за мелодия, — недоумевала Тракторина.
— Это моя музыка, — потупился Федор. — И стихи тоже мои.
— Его стихи, свидетельствую, — буркнул Шурик. — Видел, как он на комсомольском собрании их корябал, пока студентка зачитывала очередное наше письмо — спасибо товарищу Сталину за мирное небо.
— Да среди нас настоящий менестрель или скальд! — восхитилась Вера. — Так мой дедушка бы его похвалил. А эта песнь просто какая-то бродвейская мелодия, и американские киношники нервно курят в отдалении!
— Я догадалась, чей это красный платок будут помнить твои пальцы, товарищ скальд! — хохотнула Галя. — Не ожидала, Верочка, что ты строишь глазки моему учителю!
— Зато белокурые волосы только у тебя, Июлька! — парировала укол подруги Вера. — Вот такой он наш влюбчивый менестрель!
— Федор, — гордо заметил Шурик, — наш аэд, древнегреческий слепой Гомер, способный сочинить Илиаду, если вдруг война случится, короткая и победоносная.
— Слепым я быть не хочу и войну не люблю, — запротестовал Федор. — Гомер был не только слепым, но и нищим при жизни. Семь городов борются за звание родины Гомера.
— Верно, Федор! — обрадовался Шурик. — Я помню, Веркин дедушка на лекции нас просветил, что в его юности, когда профессор Грудинин был гимназистом, бытовал стих о Гомере: «Семь спорят городов о дедушке Гомере. Он милостыню в них просил у каждой двери…» И все же ты, Федя, грек: чернявый и кудрявый, и нос у тебя картошкой, как на бюстике Сократа в кабинете декана.
— Какие же вы умные, мальчишки! — восхитилась Вера.
— А вот поступайте, девчонки, в наш институт, профессор Грудинин и вас многому научит, — посоветовал Федор.
— Пой, менестрель, пой! — нараспев сказала Галя. — Сердце мое успокой!
— Заладили: менестрель, аэд какой-то. Пусть уж лучше славянский рапсод-гусляр, — проворчала Тракторина. — Не к чему нам эти буржуйские менестрели или скальды, и древнегреческие орфеи как-то уж очень далеки.
— Называйте меня, как хотите! Я рад, что моя песня вам понравилась, — сказал Федор. — Только напрасно, Рина, ты блюдешь социалистические принципы. Во времена менестрелей ещё никаких буржуев не народилось.
— «Бесконечная мелодия», — молвила Галина, — какое-то название, тоску навевающее. С претензией на бессмертие или вселенскую славу. Нескромно это. Давайте произведение нашего гусляра-баяна или рапсода мы и назовем рапсодией? Белгородская рапсодия!
— Хорошо сказано, Галина Степановна! — воскликнул Шурик. — Речь не мальчика, но мужа. Простите, я соврал. Не девочки, а дамы… Нет, как ни старался, получилась у меня какая-то ерунда вместо комплемента. Пойдемте лучше купаться. В воде у меня все лучше получится, клянусь богом Нептуном, Верочка!
— Нет, нет, — заспорила Галя. — Я хочу, чтобы все мы спели хором что-нибудь доброе, душевное и в то же время бодрое и романтическое.
— Тогда «Бригантину»! — предложила Тракторина. — Подыграешь, Федя?
— Это новая песня? — заинтересовалась Вера. — Я её совсем не знаю.
— Это авторская песня, — пояснила Галя. — По радио её не исполняют. А мы в Крыму её разучили. И даже папе она нравится.
— «Бригантина», — менторским тоном добавила Трак-торина, – это символ нового пути, предчувствия радости. Я даже не знаю, кто сочинил стихи. Игорь сказал, что какой-то молодой человек, может быть, даже агент компетентных органов. Уверена, что скоро песня будет признана комсомольской и начнет зажигать на берегах рек и озер походные костры романтиков, как наш сегодняшний огонек. И у этих костров молодым захочется всего настоящего: работы на благо родины, любви, большой и хорошей, удачной защиты научного проекта…
— Да уж, конечно, не «В парке Чаир» петь у костра, — поддакнул Шурик.
— В Крыму я посещала несколько парков Чаир, — вспомнила Галя. — Это дикие парки. В них соседствуют плодовые и декоративные растения. Парк Чаир — достопримечательность Ялты. Там растут кипарисы, пальмы, магнолии, гортензии, олеандры. Двести сортов роз, высаженных еще в девятнадцатом веке…
— Догадываюсь, что «Бригантину» вам напел всеведущий Игорь Джоржевич, — горько усмехнулся Федор. — Когда вы с ним любовались розами в парке Чаир. Впрочем, давайте петь, пока эту вещь не запретили такие же, как и этот Эвергрин, начальники.
Тракторина погрозила пальчиком Федору и первая затянула низким контральто, но с визгливыми сельскими интонациями, словно пела срамную частушку: «Надоело говорить и спорить…» Федор ударил по струнам. Молодежь подхватила. Только Вера не знала слов, и Шурик запинался, но не стеснялся фальшиво подпевать.
Потом Федор исполнил несколько старинных цыганских романсов, не рекомендованных к запоминанию молодежи, как упаднические и пропагандирующие чувственную любовь. В заключение насмешил девчонок куплетами о разномастных карточных дамах или красотках, первая из которых, червонная, вытянула из кармана лирического героя все червонцы, вторая обманула с бубновым валетом, да и не с одним, третья, крестовая дама, наставила певцу синяков, а четвертая, пиковая, так его обозлила, что пришлось её поддеть на вилку во время пикника.
Отсмеявшись вдоволь, девчонки решили перед сном совершить заплыв. Тракторина осталась наблюдать с берега, пообещав утром при свете дня проплыть упущенную дистанцию.
— Федя, ты — тормоз паровозный! — задорно воскликнула Вера. — Нас уже комары заели. Поплыли вместе на глубину. Догоняй!
Федор быстро скинул брюки, рубашку, майку и с разбегу нырнул в черную, пахнущую тиной воду. Возглавлял четверку пловцов, разумеется, Шурик, как титулованный на городских соревнованиях спортсмен, от него не отставала и Галя, натренировавшаяся совершать долгие заплывы в Крыму стилем брасс. Отрывистыми саженками догоняла лидеров Вера, а Федор отстал. Плавание никогда не входило в тройку его любимых развлечений. Он оглянулся. Огонек костра еле мерцал в отдалении, а дна, как было понятно, уже не достать. Возвратиться под опеку Рины — позорно. Школьницы, выходит, обогнали своего репетитора, разменявшего уже третий десяток лет? Никогда не поверну. «Друзья! Я с вами!» — так хотел крикнуть вслед рассекавшим черную воду девчонкам Федор, но вода заплеснулась в гортань. Холодная струя оплела его колени. Парень поперхнулся, захрипел, забулькал и погрузился в глубину.