Белгородская рапсодия. 10.

Глава 3. Заплыв. Окончание.

Начало книги и оглавление

Федор очнулся у костра. Его тошнило. Тракторина рывками давила ему на грудь. Над ним склонились заботливые и тревожные лица Гали, Веры и Шурика.

— Уйдите! — только и смог выдавить Федор, повернулся на бок и закашлялся. Все содержимое желудка вслед за водой из легких вытекло не траву.

— Вот теперь хорошо! — облегченно вздохнула Тракторина. — Жить будет!

— Федька, мерзавец! — воскликнул Шурик. — Ты попугать, что ли, нас решил? Плохая шутка — нырять и не выныривать. Скажи спасибо Гале. Это она оглянулась, когда ты булькнул что-то. Она нырнула за тобой, я — за Галиной, а Верка только завыла, как рыба-трубач.

— Нет такой рыбы! — обиделась Вера.

— Теперь, как честный человек, — продолжал Шурик, — ты, Сократ, обязан Гале хорошую бутылку коньяку за свое чудесное спасение.

— Пусть лучше допишет ещё куплет к своей рапсодии, — смилостивилась Галя. — Коньяк может и Риночке презентовать. Это ведь Рина тебя откачала, Федор, когда мы с Шуркой извлекли твое бездыханное тело из бездны вод!

— И сделала тебе искусственное дыхание рот в рот, — добавила Вера. — Да он же и не помнит ничего, только рыгает!

— Может быть, у него случился сердечный приступ, — предположила Тракторина, — или паническая атака. Случается с людьми нервными, тонкими и впечатлительными во время ночного купания. Короче, живет он второй раз. Заново родился. Если бы не Галя…

— Пусть он лекарство примет, — потребовала Галя. — Ещё не хватало, чтобы мы тятьке труп в служебной машине привезли. Федя, ты не умирай, пожалуйста. Доживи до понедельника!

— Какое же лекарство? — задумалась Тракторина. — Есть в аптечке сильное успокоительное в порошочках. Только сможет ли он глотать? Шурик, налей-ка в кружку чай, подуй, чтобы остыл. Пить хочешь, Федя?

— Дайте ему воды, — предложила Вера. — Воды ему хочется!

— Воды мне не надо, — выдавил Федор. — Хватит с меня воды. И лекарства не надо, я уже почти ожил.

— Надо, Федя, надо, — вымолвил Шурик свою обычную присказку. — Ты слушайся Рину. Я её зауважал.

Тракторина принесла из машины коробочку с лекарствами, разболтала в кружке порошок, почти насильно влила теплый и немного горьковатый чайный раствор в рот спасенному.

— Давайте и мы чайку попьем, — предложила Галя. — Я перенервничала. Как уснуть?

— Все перенервничали! — вторила ей Вера. — Нас печенье успокоит. Все живы, и теперь проживем мы долго и счастливо, раз уж старушку с косой нынче обманули. Вот ведь где эта бабка притаилась — в ночной водичке Воронежского водохранилища!

Пока Тракторина и Саша втягивали Федора в палатку, устраивали его, совершенно ослабевшего от лекарства, укутывали одеялом, девочки разлили по кружкам остатки чая, раскрыли пачку немецкого печенья из пайковых кладезей полковника Товстоногого. И потом все они ещё некоторое время просидели у потухающего огня, шептались, посмеивались, допивали чай из походного чайника, такого черного и во вмятинах, что девчонки пожалели посудину и обещали Тракторине утром оттереть чайник песком до медного блеска.

• * *

Федора разбудило щекотное прикосновение волос к его щеке, глазам и носу. В грезах представился некий кошмар предыдущего вечера, нечто темное, сырое и ужасное своим тупым космическим равнодушием стихии к крохотному человеческому существу. Но явь поразила Федора ещё сильнее. Это не может быть явью, слишком нереально и желанно, как розы в парке Чаир, как парус бригантины в Флибустьерском море.

— Тарзан, что с тобой приключилось? — прошептал Федор. — Тарзан, ты где, сволочь? Не пихайся!

— Тарзана тут нет, — услышал во тьме тесной палатки Федор голос Галины. — Здесь только мы с тобой, любимый!

— Я схожу с ума, Шурка, — взмолился Федор. — Разбуди же ты меня, мерзавец.

— А ты уже и не спишь, прекрасный скальд, герой моих мечтаний! — снова тягучий голосок Галины. — Я уж боялась, что лекарство тебя до утра сразило. Бужу тебя, бужу… Или будю? Как это правильно по-русски-то сказать, мой учитель?

— Галя? — все ещё не верил своим органам чувств Федор. — Что ты делаешь в палатке? И где Шурка?

— Шурка с Верой пошли в шалаш целоваться, — ответила Вера тоном астронома, толкующего школярам закон всемирного тяготения. — А я к тебе. Могу уйти, если спать помешала.

— А Тракторина?

— Вера Риночке два порошочка в чай сыпанула, — хихикнула Галя. — В суматохе она и не разнюхала, не распробовала. Залпом выпила и теперь до света не сможет нам помешать.

— Это нельзя, Галочка! — испугался Федор. — Что за каприз? Мы же преступники.

— Да кто ж узнает? — успокоила его Галя. — Можем же мы с тобой поцеловаться в спокойной обстановке? Верочка меня не продаст. А Шурка тебя не заложит в «чеку»?

— Это никуда не годится! — противился Федор и задрожал, потому что Галя поцеловала его в ухо. — Я ведь комсорг курса, ты комсомолка. Твой отец не простит мне, и вообще… Я совершенно голый!

— А ты бы хотел в мокрых трусах спать? Рина тебя раздела, оставила Шурика о тебе заботиться и согревать, но я полагаю, что справлюсь лучше Сашки, — объяснила Галя.

Федор совершенно растерялся, он не знал, что и думать, что делать. Вытолкать девушку из палатки? Самому как-нибудь улизнуть, разомкнув нежные объятия своей ученицы? А может быть, плюнуть на все условности социалистической морали, все равно же он вчера умер?

— Да, Верочка не ошиблась, тормоз ты паровозный, Федя! — упрекнула его Галя. — Хоть бы поцеловал меня в губы по-настоящему в благодарность за спасение из пучины.

— Если я поцелую тебя, девочка, то ты перестанешь меня уважать! — нашелся что возразить Федор. — Ты подумаешь, что я падок… Это плохо!

— Я открою тебе страшную тайну, Федор, — изменившимся голосом прошептала ему на ухо Галя. — Ты узнаешь, а после уж сам решай, что хорошо, а что такое плохо.

Галя прильнула к губам Федора, и долгим поцелуем они наслаждались под шорох ветерка по брезенту палатки.

— Это сон! — охнул Федор. — Мой сон похож на любовь.

— Нет, милый, — возразила Галя. — Это наша любовь пришла к нам, как светлый сон.

— Ты прелестна, Июлька моя! — наконец произнес Федор. — Я готов сто раз умереть за тебя и ради одного твоего поцелуя. А что за тайна?

— Знай, что отец уже давно нашел мне мужа. Когда я окончу курс университета или даже раньше, он выдаст меня замуж за Игоря. Я подозреваю. И это тайна пока.

— За старика?

— Не за старика, а за полковника Эвергрина.

— Разве ты влюблена в этого Эвергрина? — возмутился Федор. — Неужели Степан Панасович полагает, что с ним ты будешь счастлива? Зачем ему это нужно?

— Похоже, что влюблена я в тебя, Федор. Отец, если узнает, убьет тебя, милый. А у Эвергрина что-то есть на моего тату. Они как-то по-особенному переглядываются. И отец, я заметила, немного перед Игорем лебезит.

— Твое желание ничего для них не значит?

— А для тебя мое желание хоть что-то значит, милый?

— Ты сомневаешься, Июлька моя? Все, что желаешь!

— Эвергрин, если разобраться, не такой уж бездарный муж, — задумчиво молвила Галя. — Седых волос у него нет. И все же он — не Ромео! А я хочу ощутить себя Джульеттой. Немного запоздала, конечно. Джульетте сколько было годков-то? Ну, хотя бы Татьяной Лариной.

— Значит, в твоих фантазиях, Галина Степановна, я — Онегин, а Эвергрин — Гремин?

— Пожалуй, ты больше похож на Ленского, милый, — вздохнула Галя. — Мы вчера вспоминали о розах. Стыдно признаться, но я не желаю, чтобы мою розу сорвал Эвергрин, который что-то имеет на моего отца. Я не заложница скелетов, которые они прячут в своих чекистских сейфах. И моя роза должна быть сорвана любимым человеком и сгореть в огне страстной любви. Поможешь мне? Или ты меня станешь презирать? Знай же, Федя ещё одну правду, чудовищную, как озерная бездна, которая тебя хотела скушать. Я — презренная, падшая женщина! Я целовалась с Эвергрином в парке Чаир! Ринки рядом не было. Мы любовались розами на закате дня, и как-то это само собой получилось. И что самое для меня омерзительное, мне все понравилось: поцелуи полковника и его ласки, его сильные руки на моей груди, его хриплое табачное дыхание. Ох, какой же он сладострастный, и давно влюблен в меня, как сам признался, потому что я похожа на маму. Я его ненавижу! Он настоящий извращенец из темных новелл Эдгара По. Убей меня, Федя, я не желаю жить, потому что, если женится на мне Эвергрин, я вскоре тебя позабуду. Я дурная, я грешная. Исключи меня из комсомола! Или помоги мне, Федя, милый мой рапсод. И пусть я стану последним куплетом в твоем опусе! А ты у меня первым и единственным человеком!

— Что же ты хочешь сейчас?

— Возьми меня! Растерзай! В том смысле, что я не хочу уже расти после ночи с тобой. Я сохраню нашу тайну, хотя бы тату стал меня пытать в своем подвале, а Эвергрину — шиш! О! Как я буду торжествовать, если он поведет меня под венец, этот всемогущий начальник. Ведь хотя бы сердце мое ему не покорилось!

— Я не могу! Ты погубишь себя ради девичьей фантазии!

— Сдрейфил?

— Ожившему мертвецу страшиться жизни не приходится! Мне за тебя страшно, моя красавица. Товстоногий никогда не разрешит нам пожениться! Не вашего сада я фрукт!

— Как знать! Не могут же меня, советскую комсомолку, в Советском Союзе продать в рабство. Отец любит меня, он меня поймет, а тебя простит. И потом, разве не возбуждают тебя мои поцелуи, запах моих волос, моя нежность? Федя, не будь тормозом. Это, я догадалась, у тебя первый раз?

— Любить, кому ума не доставало! И все же я предлагаю остановиться! Нельзя!

— Where there’s a will there’s a way, — рассудила Галя. — Так в Америке говорят. Если нельзя, но очень хочется, то можно! Игорь научил.

— Ты меня окончательно взбесила своим Эвергрином. Что ни сделаем, ты об Игоре вспоминаешь.

— Как прикажешь мне быть, если я почувствовала себя женщиной только с ним и теперь с тобой? Я так сильно и в губы больше ни с кем не целовалась, не верь ты Верке.

— Тогда я буду ему мстить! Я овладею тобой, мы станем мужем и женой, и никого у меня кроме тебя не будет, никогда и нигде!

— Ну, нет! Я чую, ты оробел, мальчик! — догадалась Галя. — Я сделаю все сама. И обсуждать нам больше нечего!

Губы юноши и девушки слились. Федор почувствовал, как прижимаются к его коленям холодные мягкие и сильные бедра Галины, точно такие, как у Лорелеи-пловчихи, которой дразнил он Шурика, коварной русалки-убийцы, и впал в сладкое забытье.

Следующий фрагмент.