Белгородская рапсодия. 11.
Глава 4. Утро на природе.
Федора разбудил переливчатый храп и утренний холодок, просочившийся в палатку. Рядом со своим ухом он обнаружил небритую щеку Шурика, совершенно опомнился, отыскал свой рюкзак, которым пользовался, как подушкой, в нем нащупал сухие трусы и майку, прикрыл ими свою наготу и выглянул из палатки: всюду молочная пелена тумана, сквозь которую прорезается красный глаз восходящего солнца. «Мне приснился сон! — мелькнуло в голове Федора. — От погружения во тьму к озерному дну и до прощального поцелуя Галины — все было лишь в его юношеской фантазии! Какими сладкими бывают грезы, а на самом деле это лишь ворочался во сне Тарзан. Вот досада. Вероятно, не только Шурке, но и мне пора жениться и остепениться. Иначе я сойду с ума от всего, что случилось со мной за последний месяц»
— Вставай, мерзавец! — Федор потрепал за нос товарища. — Предлагаю умыться и реанимировать костер. Не вечно же нас будет кормить эта Тракторина, наполовину фрейлина, наполовину сексот.
— Что случилось? — недовольно промычал Шурик. — Вторая смена? Или нам пора в караул?
— Спички бери, соня, и разжигай костер. Я уж, так и быть, вычищу котелок и вымою ложки и миски.
Федор распахнул полог палатки, впуская свежий воздух в их мужское логово.
— Дай мне поспать, садюга! — сопротивлялся Шурик. — Ведь я ночь не смыкал глаз. Такая, как Верочка, расшевелит и мумию. Ночь любви! Представь, мы купались нагишом. И ты не поверишь: мы только целовались. Мы только знакомы, как странно, — фальшиво проблеял Шурик. — А как твои успехи, тихоня-рапсод?
Шурик, понимая, что комсорг не позволит ему нежиться все утро, затянул веселый марш в полголоса: «Пошел купаться Уверлей, оставил дома Доротею, на помощь пару пузырей берет он, плавать не умея!»
— Уверлей утопший, похвастай, твоя Доротея осталась довольна? — ехидно осведомился Шурик, отжимаясь от земли в положении лежа.
— Я не намерен обсуждать этот вопрос, Тарзан, — отрезал Федор. — И тебе не советую. Скажу лишь, что вчерашняя ночь разделила наши с тобой биографии на «до» и «после».
— Утрируешь, дружище!
— Нисколько. Иди за хворостом, расшевеленная мумия!
Тракторина проснулась первой из девушек и никак не могла понять, почему так быстро ночь закончилась. Проверила в сумочке браунинг, взглянула на заводные автомобильные часы на приборной доске. Галя и Вера, мирно посапывая, обнимали её справа и слева. В автомобиле было для троих тесновато, попахивало бензином, хотелось скорее на волю, а на душе Тракторины кошки скребли. Никогда она ещё так крепко и беспробудно не засыпала, будучи на вахте, не встречала утро с несильной, но надоедливой головной болью. Главное же: её подопечные — рядом и мирно дремлют. А студенты, кажется, уже не спят, огонь развели, кашеварят. Хорошие мальчики, плечистые и с длинными волосатыми ногами.
Тракторина поняла, чего ей недостает. Нужна разминка, утренняя гимнастика, которую лучше провести вдвоем с юношей. А собственно, что ей мешает? Она не ручалась псевдополковнику Товстоногому за нравственную неприкосновенность дипломантов, уже почти сформировавшихся мужиков. Да и сама она не давала обета монашества. Ах, может быть, и давала, да ведь никто не узнает, коль скоро девчонки крепко спят, а юноши, судя по их поведению, скромны и нетрепливы. С кем бы из них завести интрижку, пока выпускницы наслаждаются сном? Очевидно, не с гитаристом, хотя певец ей давно и сильно нравился, она тайком посматривала на него, пока студент вечерами подтягивал и просвещал Галину в русском и немецком. И она все разузнала о нем: где живет, целуется ли с девушками, много ли тратит денег из тех, что присылают ему родители с Севера или копит, планирует приобрести, например, мотоцикл! За месяц открылось, что Федор скромен, политически грамотен, связей, порочащих его, не имеет. И присматривает за юношей сосед-старик, слесарь из деповских мастерских, а не какая-нибудь разгульная особа, бубновая дама бальзаковского возраста, днем выдающая себя за двоюродную тетушку. А ночью… Никого и стеснительного Феди ночью нет и не было.
Тракторина, стараясь не разбудить девчонок, выбралась из «эмки», потянулась, стащила свитер, который грел её ночью, и военного покроя походные брюки. Оставшись в черном закрытом купальнике, она сощурила на встающее солнце глаза, издала какой-то горловой звук, напоминающий гик киношного Тарзана, только очень тихий, услышанный лишь студентами, повернувшими к ней лица. Её коса растрепалась, пряди волос вороньими крыльями хлопали по плечам. Девушка побежала к воде, ткнула в бок Шурика, улыбнулась ему:
— Спортсмен, спорю: ты не догонишь меня. Слабó тебе пятьсот метров вдоль берега?
— Федя, нас обижают! — воскликнул Шурик капризно.
Он сорвал рубашку, которой защищался от утренних комаров, и кинулся следом за Тракториной. Ещё брызги не успели вернуться в озерное лоно, а юноша с девушкой нырнули и долго не показывались над серой гладью. Шурик очень удивился. Тракторина под водой обогнала его на два корпуса и пошла ровными гребками удаляться влево, скрываясь за стеной тростника. Широкоплечий Шурик в бассейне специализировался на брассе, но тут пришлось ему саженками догонять и перегонять ловкую и спесивую девицу.
Вскоре Федор уже не слышал плеск, веселый смех пловцов, их шутливое переругивание.
Проснулась и Галя. Она приблизилась к костру, опустилась на корточки, натянув подол серого ситцевого платья на колени, задумчиво уставилась на языки пламени.
— Июлька? — осторожно окликнул её Федор. — Тебе тоже удивительный сон приснился? Мне приснился.
— Мы с Верой лишь куплеты в рапсодии твоей жизни. Я это хорошо почувствовала ночью.— Галя жалобно посмотрела на Федора. — А я хочу вся стать твоей рапсодией, ни с кем тебя не делить. Ты полагаешь, что это невозможно? Я понимаю, но борюсь за свое счастье. А ты будешь бороться или спрячешь свой черепаший клюв в панцирь общественного мнения и советской морали?
— Так это не сон? — восхитился Федор. — И во сне, и в яви я с тобой разделю и радости, и горести. Я не боюсь ничего, я совершу подвиг, и твой отец меня зауважает.
— Все-то ты врешь! — перебила его Галя. — Но все равно приятно слышать. А что на завтрак, герой моего лучшего в жизни сна? Снова каша из концентрата! А мне бы пирожных…
— Как ты себя чувствуешь? — осведомился Федор.
— Ужасно! — простонала Галина. — Я счастлива, потому что все мои капризы исполнены. И я в растерянности: чего же мне ещё пожелать?
— Будет день, будет и пища, и желания появятся, — произнес Федор тоном сельского попа. — Лишь бы не было грозы.
— Ты наврал мне, что у тебя никого не было, Федя, — сказала Галя после минутного раздумья.
— Я этого не говорил, — поправил её Федор. — Это ты, помнится, предположила.
— А ты промолчал. Молчание — знак согласия.
— У тебя появились сомнения, Июлька моя? — Федор присел рядом и хотел обнять девушку за плечо, но она капризно отстранилась. — Я не успел ответить, потому что мы целовались. Ты у меня первая, если это не сон.
— Странно, — молвила Галя. — Почему-то в книжках лишь мужчинам дано право «брать»? Ты же, Феденька, не будешь оспаривать мое первенство? Это я тебя «взяла». Я первая. И у меня получилось. Ура! Вот было бы интересно понаблюдать, как вытянется круглое личико Ринки, когда узнает о нас с тобой. Неужели я всякий раз, встречаясь с тобой, буду чувств лишаться? Нельзя, чтобы отец догадался. А где ребята?
— Рина с Тарзаном устроили гонку преследования, — ответил Федор, покраснев от ушей до пупка, слыша восторженные признания любимой. — Вера, кажется, спит. Видимо, замучил её ночью мой дружок.
— А вот и нет, Федя, — вспыхнула Галя. — Вера лучше меня. Я уверена, что ничего она до свадьбы не отломит этому Тарзану. Это ты меня соблазнил и обесчестил, рапсодией своей опутав мою волю, как муху тарантул опутывает своей липкой паутиной. Ты погубил меня, Федя! Ну, не бледней, рапсод! Я ведь тоже немного в этом преступлении поучаствовала. Я — соучастница первородного грехопадения. И что это люди придумали выводить из этого простого дела вселенскую проблему. Ничего особенного не случилось. Гром не бухнул, молния не пронзила нас. Согрешили мы с тобой и забыли… Ты сможешь забыть?
— Я никогда эту ночь не забуду, Июлька моя! — горячо воскликнул Федор.
— Я тоже не забуду, милый! Давай поженимся?
— Ой-ой! — Из машины выглянула Вера. — Кошмар! Все болит! Пропахла бензином. Как же неудобно в этом драндулете ночевать! Я не нарушила ваше рандеву, голуби?
Федор и Галя улыбнулись Вере, и девушка, наконец, выбралась из автомобиля, на ходу оправляя купальные трусы и лифчик, растопыренной пятерней расчесывая спутавшиеся волосы.
— Пойду окунусь. Где Тарзан? — спросила Вера.
Федор ничего не скрывал и ответил.
— Ах, он теперь Риночку полощет! — вскипела Вера. — Воображаю! Ну, он у меня попляшет, изменщик!
Вера порывисто умылась в озере, прополоскала зубы, фыркнула, что вода холодная и пахнет тиной. Потом позвала Галю:
— Пойдем-ка мы с тобой, подруга, совершим утренний променад. А за одно и искупаемся.
Когда девушки возвратились к костру, каша уже бурлила, и кипяток в чайнике булькал. Федор оказался примерным кашеваром. Вера забеспокоилась, что долго не возвращаются пловцы, и, будто материализация её мыслей, вдоль берега подбрели Тракторина с Шуриком, который плелся сзади, понурившись, как побитый щенок.
— Кто ж победил? — спросил Федор.
— Она, — хмуро кивнул на девушку Шурик.
— Если честно, то Шурка плавает быстрее меня, — весело поправила юношу Тракторина. — Но твой друг, Федор, настоящий кавалергард. Он не только не унизил девушку своим превосходством в спорте, но и позволил мне взять реванш.
— Какой реванш? — Вера поперхнулась горячим чаем.
— Вы, верно, далеконько заплыли? — уточнила Галя. — Уж и каша остыла.
— Не очень далеко, — объяснила Тракторина. — Мы кувшинки рвали. Сплетете венок?
И она протянула Галине пучок желтых цветков с длинными гибкими стеблями. — И я не буду кашу, не хочется. С вечера что-то не успела проголодаться.
Тракторина растянулась на травке, широко раскинув руки и разведя ноги, подставив лицо лучам солнца. Её атласный купальник блестел асфальтом после дождя.
— А я совсем оголодал, Федя, — пожаловался Шурик. — Оставили мне хоть кусочек хлебца с сальцем?
Федор выскреб из котелка все остатки каши в миску Шурику, и пловец начал уплетать, как говорится, в три горла.
— Вот это и есть свобода, — радостно вздохнула Тракторина. — Любо вот так лежать на травке. Хочешь — кашу хлебай, хочешь — купайся, хочешь — мотыльков и стрекоз наблюдай. А ведь кто-то и в эту минуту сидит в кабинете, перебирает бумаги в толстых папках с этикеткой «Дело №» или «Совершенно секретно». Мне такая работа не нравится. А твой отец, Июлька, подобную работу ценит и любит, всю душу в нее вкладывает.
С