Белгородская рапсодия. 27.
Глава 13. Молот Тора.
К двадцатому сентября от артиллерийского полка, где служили Федор и Йоська, осталось одно воспоминание, знамя и несколько орудий. Обоз разгромили с воздуха. Танки с черными крестами на башнях гнались за отступающими батареями, появлялись с самой неожиданной стороны. Противотанкисты отстреливались, пока оставались бронебойные снаряды, а теперь волокли орудия, на каждое из которых оставалось по дюжине фугасных снарядов. Старшие офицеры были убиты. Командовали майор Десятников и старшина Еремеев. Майор приказывал офицерам, старшина — всем без разбора. За месяц, прошедший после первого боя, артиллеристы истрепались, почти каждый был ранен или контужен. И если речь идет о спасении, то послушаешься любого, от кого бы ни исходили практически полезные распоряжения. Ночами на землю спускался холод, люди мерзли в гимнастерках. Старшина раздобыл брезент, суровые нитки, толстые швейные иглы, и бойцы нашили себе дополнительные плащ-палатки, кутались в них и днем, и ночью.
Артиллеристы и прибившиеся к ним остатки различных воинских частей, бродили по перелескам и проселочным дорогам, ища проход на восток к своим. Печальное зрелище представляли собой «окруженцы». В замызганных порванных гимнастёрках, в брезентовой обуви. Плащ-палатка в виде скатки через плечо, а через другое плечо — гордость советской военной техники, автомат Шпагина. В барабане последний десяток патронов. Сзади болтаются, ударяя по бёдрам, у офицеров — полевая сумка, у рядовых — лопатка. Вместо военного рюкзака – крапивный мешок, к которому подвязана «фуфайка». Там же привязан погнутый алюминиевый котелок.
Сдаваться немцам никто не собирался, даже мысли такой не допускали. Немцы замкнули котел, но плотность кольца была различима лишь на топографических картах. Немцы расселялись и закреплялись в городках и поселках. Реки, леса, поля и лесные тропы немцы не контролировали. Просматривали днем с воздуха, а ночью можно было идти, куда глаза глядят. Немцы спали, выставив редкие посты и охранные патрули на бронемашинах.
Пока оставались боеприпасы, майор Десятников не терял надежды вырваться из котла. Шли ночами, ориентируясь на раздававшуюся днем канонаду. Ночью же было тихо, а если моросил дождь, то и совершенно безопасно.
— К Лохвицам подходим, — сообщил лейтенант Дубинин. Он в данный момент кроме командира орудия и всей батареи исполнял должность и начальника штаба их сводного воинского объединения, не армии, а лоскутков разных армий.
— В городок соваться не будем, — решительно произнес старшина Еремеев. — Там, конечно же, немчура кишит.
— А давайте, братцы, выбьем немцев из Лохвиц! — весело прошепелявил Йоська.— Освободим советских граждан от немецко-фашистского ига. Нас сотни, и все храбрецы…
— Ага, выбьем! — передразнил его Еремеев. — Тебе, товарищ Басинзон, уже выбило осколком зубы. Легко отделался! Вскользь, а так бы у нас появился новый «всадник без головы».
— Можно переждать ночь на хуторе, — предложил Дубинин, раскрыв карту. — Тут в нескольких километрах от Лохвиц хутор Дрюковщина.
— Ну и название, — вздохнул Десятников. — Следуем на хутор. Иначе скоро рассветет, и мы превратимся в мишень для случайного «Юнкерса».
В предутреннем тумане обоз и окружавшая лошадей пехота проследовали перелесками и полями к хутору, очень напоминавшему Гоголевский хуторок близ Диканьки или усадебку сотника из «Вия». Война не пощадила это местечко. Хаты пустовали, ни животных, ни людей, ни припасов в сараюшках и подпольях. Все кругом не затаилось, а вымерло.
С рассветом Федор и его товарищи услышали шум боя, доносившийся из леса. Привели пушки в боевую готовность. Пехотинцы растянулись цепью, направили на треск автоматных очередей винтовки и пулеметы. Десятников приказал Федору разведать, что там, в лесу, творится. Федор взял двоих из своего расчета и пятерых пехотинцев из числа десантников, оставшихся от прославленной бригады, защищавшей Киев месяц назад.
Навстречу Федору из леса по грунтовой дороге высыпало несколько красноармейцев, выехали броневики, легковые и грузовые автомашины.
— Стой, кто идет! — скомандовал Федор. — Представьтесь, кто и откуда?
Десантники направили на выходящих из леса стволы ППШ.
(ППШ — пистолет-пулемёт образца 1941 года системы Шпагина. Выпускался с барабанным магазином на 71 патрон или секторным на 35 патронов пистолетного типа.)
— Отставить, лейтенант, — пробормотал ближайший к Федору офицер, закутавшийся в плащ-палатку, так что знаков различия разведчики не увидели. — Перед вами все, что осталось от штаба Юго-Западного фронта. Я генерал-лейтенант Бурмистенко, начальник особого отдела и член Военного совета фронта. А ты кто?
— Я лейтенант Романов, командир батареи противотанковых орудий энского артполка, товарищ член Военного совета, — отрапортовал Федор, приложив руку к пилотке. — Мы закрепились на хуторе.
— Это хорошо, что вы закрепились, товарищ лейтенант, — кивнул генерал. — Боеприпасы есть?
— Так точно, — доложил Федор, — только мало. Бронебойных снарядов нет совсем.
— Прикроете нас, — приказал генерал. — По пятам за нами танки и каратели. Мы хотели прорваться на восток. Есть проходы, остались ещё, да напоролись на засаду. В рукопашном бою тяжело ранен командующий фронтом Кирпонос. Он ранил немца из нагана, а тот, падая, в ногу его пырнул штыком. После осколок в затылок вонзился. Умирает Михаил Петрович в бронемашине. А какая светлая голова! Интеллигентнейший был военачальник, великодушный человек.
— Что же вы так медлили, товарищ генерал? — удивился Федор.
— Медлили? Это не мы медлили. Мы дрались, пока силы оставались. Ставка медлила, не разрешала из Киева уходить.
— Сколько же вас осталось, товарищ генерал?
— В лесу около тысячи человек наших, лейтенант, — сказал генерал, — из них около восьмисот командиров и старших офицеров. Прорваться из окружения нам, я полагаю, не удастся. Но дорого заплатят фашисты за наши жизни. Бейте по опушке из всех стволов, если немцев заметите. А мы пойдем через поле. Да что же я тут болтаю? Гляжу, и вас не густо на хуторе… Скажи своему командиру, пусть только на себя полагается. Нет больше фронта, армии, дивизии…
В этом неравном ночном бою с главными силами немецкой 3-й танковой дивизии, окружившими колонну штаба с трех сторон, погиб в рукопашной схватке командующий фронтом генерал-полковник Михаил Кирпонос. Пали смертью храбрых член Военного совета фронта Евгений Рыков, начальник штаба фронта Василий Тупиков, члены Военного совета 5-й армии Никишев и Кальченко, начальник штаба 5-й армии Писаревский, генералы управления фронта Добыкин, Данилов, Панюхов, комиссар госбезопасности 3-го ранга Михеев.
Вскоре после беседы с Федором настигла вражеская пуля и генерала Михаила Бурмистенко. Никто не уцелел. Тор гвоздил своим молотом славян, не разбирая чинов и званий. Все, кто сопротивлялся гневу Тора, полегли, от рядового бойца до генерала.
Артиллеристы майора Десятникова наблюдали из наскоро отрытых окопов, как отступали из леса штабисты и их охранение. Они перешли поле и укрылись в соседней роще. На опушке возникла цепь карателей, а на грунтовой лесной дороге показались танки. Артиллеристы дали залп, пехота застрочила из автоматов, пулеметов, защелкали винтовочные выстрелы. Немцы залегли. Танки вырулили на опушку, не спеша, развернули башни, догадавшись, что у противотанкистов кончились бронебойные, и прицельно выстрелили по нашим позициям.
Федор словно в замедленной съемке на киноэкране наблюдал, не имея сил даже руку поднять, как подпрыгнула и перевернулась в воздухе его «родная» пушчонка, как посыпался в разные стороны его расчет, разметанный взрывом. Ещё не упав на землю, люди были уже мертвы, изрешеченные осколками. Танки били фугасными разрывными снарядами.
Окоп обвалился, песком засыпало Федора, и стоящая рядом хатка, поднятая в воздух разрывом фугасного снаряда, обрушилась на них с неба бревнами, досками, горящей соломой.
Федор увидел лежащего перед ним майора Десятникова, сжимавшего в кулаке наган. Федор своего личного оружия не имел, хоть и был офицером. Вооружен был по солдатски — винтовкой. Все обещало начальство раздать какие-то пистолетики младшим офицерам, но руки не дошли. Винтовки своей Федор поблизости не увидел. Да и вообще никакого оружия рядом он не находил. Выковырял наган из холодеющей руки майора. А в барабане пусто. Успел майор расстрелять в немцев все семь патронов.
Танки ещё раз стрельнули, дрогнула земля, ещё одна хата обвалилась и загорелась, но из окопов в поднявшихся, было, немецких пехотинцев хлынули потоки свинца. Это неустрашимые десантники разряжали свои автоматы. Танкисты поняли, что зазря тратить боеприпасы нерационально. Танки двинулись вслед отступившей штабной колонне. Из леса же показалась другая бронированная машина, приземистая, но весьма зловещая. Федор не мог припомнить, показывали ли им в учебном лагере подобную бронетехнику фашистов.
Из описаний погибшего капитана Непомнящего, Федор усвоил, что у немцев на вооружении есть огнеметные танки. В советской армии такие машины тоже были. Они предназначались для подавления вражеских укреплений путем заливания внутрь потоков горючей жидкости или окропления сверху огненным дождем. «Если подойдет на сто шагов, я погиб», — решил Федор.
Десантники дали несколько очередей, но пули отскакивали от брони машины, везущей в своей утробе адское пламя. Над каждой гусеницей торчала башенка огнемета. Смесь, как это знали артиллеристы, состояла из масла и бензина и выстреливалась с помощью сжатого азота, размещенного в шести герметичных баллонах. Воспламенение смеси происходило с помощью ацетиленовых горелок. В главной башне был установлен пулемет. Пулемет начал строчить. Один из десантников, собравшийся с духом и выскочивший навстречу танкетке, чтобы метнуть в нее гранату, был срезан очередью. «Почему не стреляют другие наши орудия? — недоумевал Федор. — Не может быть, чтобы всех убили двумя залпами!»
Огнемет с визгом и шипением пустил струю огня. Она прошла выше разрушенного окопа, где прятался Федор. За танкеткой шли каратели, лениво постреливая из коротких винтовок и автоматов. Второй выстрел танкетки попал в окоп. Федор попытался закрыть лицо руками. Все вокруг превратилось в солнечное пекло. Огонь не щадил ни живое, ни мертвое, воспламеняя все, что способно было гореть. Боль пронзила щеку, шею, плечо Федора. Парень упал на дно окопа и стал зарываться в песок, горящий песок!
Время для него уже ничего не значило. Как в бреду, Федор увидел склонившихся над ним старичков-узбеков в чалмах. Один показывал ему деревянную обложку книги, исписанную арабской вязью, и сокрушенно покачивал головой, другой укрыл от огня длинной полой своего халата. Федор потерял сознание. И будто сразу же очнулся. Федор не знал, сколько пробыл он в забытьи. Но прошло, вероятно, много времени. Оказалось, ему удалось закопаться под обгорелый труп майора Десятникова.
Над полем боя, вернее, побоища, висела райская тишина. Донеслось пение жаворонка из просторов небес. И тут же Федор услышал лающую немецкую речь. Рядом с пепелищем сидели два немецких солдата с автоматами, курили, перешучивались и переругивались. Кажется, они костерили свое командование, которое не предоставляет им отпуск, хотя они убивают большевиков уже два месяца, а до того били греков и англичан на Кипре, и пора бы отдохнуть со своими фрау. Здешние бабенки, которых методично насиловали эти могучие арийцы, как расслышал Федор, показались победителям грязными и грубыми коровницами. Немцы хохотали, вспоминая забавные свои приключения в украинских местечках. Один, сконфузившись, припомнил, что в одной деревеньке баба попалась такая дюжая, что побила его. Пришлось застрелить. И уж к трупу он не стал прикасаться, не извращенец же он, в конце-то концов. Собеседник комментировал исповедь товарища нецензурно, смеясь во все горло. Он советовал товарищу, если доярки ему не по силам, то попытать счастья с коровами.
Федор понял, что никого из красноармейцев не осталось в живых, а эти двое часовых оставлены стеречь скромные трофеи — остатки их обоза. Там ржали лошади, требующие овес и воду. Где же ему взять патроны? Федор попробовал обыскать карманы в обгоревшем обмундировании майора Десятникова. И радость! Не только выжил в огне, но и нащупал несколько холодных цилиндриков в полевой сумке майора. Это патроны к нагану. Теперь Федор мог бы и побеседовать с немцами по душам. В голове мелькнула шальная мысль: «Я — герой. В воде не тону и в огне не горю. И плевать мне на все проклятия сгнившего в земле калеки!» Шок отступил. Чувства возвращались к Федору, и вместе с чувствами саднящая боль. Лицо и плечи причиняли Федору страдания. Вероятно, сильного ожога избежать не удалось.
Федор решил дотерпеть до темноты, и уж ночью попробовать просочиться к своим, на восток. Его мучила жажда и естественные потребности. Федор помочился в песок, лежа под бревнами, боясь шевельнуться. Часовые сидели совсем близко, никуда уходить не собирались.
Солнце начало клониться к закату. Немцы все-таки решили прогуляться и удалились. Ничто естественное не чуждо и немцам. Федор пошевелился и решил выползти из окопа, оглядеться на пепелище. Вдруг кто-то ещё жив, затаился в мазанках или в погребах.
— Федя! Федька! — услышал он громкий хриплый шепот. — Жив! Ты ж молодец! Ползи сюда. Ползи «зигзугом», немчура тут бродит.
Это был Йоська. И Йоське повезло. Он поспешил за снарядами вместе с бойцами своего расчета. И в эту секунду танки выстрелили. Все прочие расчеты были уничтожены. Два солдатика и Йоська отлеживались в подполе соседней мазанки с сорванной взрывом крышей. Оттого не сильно и обгорел этот домик, что соломенную крышу снесло до пожара.
— Йоська, братец! — шепнул Федор, пожимая товарищу руку. — Теперь мы не пропадем. Я не сказал тебе, кто шел из леса. Только майору. А Десятников убит. Вот его наган. Патроны есть.
— Я догадался, — буркнул Йоська. — Судя по бронемашинам, киевское начальство.
— Кирпонос убит. Фронта больше нет. Разгромлены, рассеяны…
— Унижены и оскорблены, — закончил Йоська сообщение Федора. — Но мы-то ещё живы, и оскорбленным я себя не чувствую. Мы ещё им покажем! Только бы к своим добраться.
— Нас четверо? — спросил Федор, глядя на двух грустных (им хотелось курить, но табачный дым могли унюхать немцы!) серых помятых солдатиков из расчета Йоськи. — Неужели десантники не уцелели? Надо бы хоть их автоматы отрыть. Я все оружие растерял. Позорно…
— Ты в зеркало когда последний раз гляделся? — вдруг спросил Йоська. — И лучше не смотри, пока до медсанбата не доберешься. Паленый поросенок выглядит лучше. Здорово же тебя ошпарило. На себя ты не похож, Федя. Бровей и ресниц нет. Радуйся, что глаза целы.
— Разве евреи свинину едят? — молвил задумчиво Федор. — Откуда ты о поросятах знаешь?
— Я все ем! — ответил Йоська. — Я очень голоден. Мы все оголодали и пить хотим. Могу проглотить всё самое некошерное. Лишь бы не тухлятина. А впрочем, нос заткну.