Вахтенный журнал шлюпки «Веги»
4 июля 1998 года
Анатолий ДРУЗЕНКО. ИЗВЕСТИЯ
В парусах есть что-то от птицы...
О неизвестном «Вахтенном журнале», который вел писатель Юрий Казаков
Я опубликовал в «Известиях» (27 ноября 1997 г.) очерк о Юрии Казакове, с которым ровно тридцать лет назад ходил в одной команде на лодке из Москвы до Архангельска. Познакомился с его вдовой Тамарой Михайловной, скромной, застенчивой, набожной женщиной. Предстоящая публикация ее очень волновала: речь, помимо всего прочего, шла и о том, что московские власти, а точнее чиновники от истории и культуры тормозят важное дело. Уже давно авторитетные в литературе люди предлагают увековечить память о совершенно уникальном, теперь-то это ясно, писателе. Однако из-за нелепых бюрократических препонов чинуши не дают добро на установку мемориальной доски на доме по адресу: Москва, Арбат, 30. Казаков прожил там почти тридцать лет.
Выйдет статья, говорила Татьяна Михайловна загадочно, и я вам подарок принесу.
Статью опубликовали (увы, дело с мемориальной доской пока не сдвинулось с места: нужно, говорят, до самого Лужкова добираться), и тут же раздался звонок. На следующий день Тамара Михайловна пришла в редакцию.
Ну вот, сказала она, как обещала..., узнаёте?
Я увидел листки в клеточку из большой канцелярской тетради. На первом было выведено знакомым почерком:
«ВАХТЕННЫЙ ЖУРНАЛ моторно-парусной шлюпки «Вега». Порт приписки Москва. Начат: 30 июня 1968 г. Окончен: (без даты)»
Бог ты мой, это же Казаков писал! Собственноручно! Иногда, правда, и словоохотливые члены команды подключались, и я в их числе. Но все же главным летописцем нашего непутевого похода был он, Юра. Помню, только отчалили от Химок, солнышко взошло, кто-то, кажется, командор, дал ему эту тетрадь, он устроился на корме и стал записывать, посматривая, прищурившись, по сторонам...
Ясно, что это никогда не публиковалось. Вообще вскоре после смерти Казакова прошел слух, что какое-то ворье забралось к нему на дачу в Абрамцеве, учинило кавардак, случился пожар, и много рукописей сгорело. Тамара Михайловна уточнила: небольшой пожар действительно был, но ничего ценного из рукописей не пропало. И вообще, заметила она, сегодня практически все, что написал Казаков, опубликовано. Разве что какие-то письма остались и вот ЭТО вахтенный журнал «Веги».
Чтение удивительное. Во-первых, пелена времени сползает, вспоминаешь, что пережил три десятка лет назад. А во-вторых, видишь все ЕГО глазами. Совершенно особый взгляд... Думаю, поручили бы Юре заполнять бухгалтерские книги, были б там сплошные цифры, он и в этой ситуации умудрился бы писать по-писательски, и не просто по-писательски, а именно по-казаковски. Что уж тогда говорить о вахтенном журнале, перечитываемом мною снова и снова... Хотя поначалу ничего вроде бы особенного, подробности быта, география, но чем дальше, тем больше именно писательских наблюдений, сохраняющих, по-моему, литературную, и не только, ценность.
«30 ИЮНЯ 68.
19.30. Идем километров 10 ниже Калязина. Левый берег обрывистый, красноглиняный, правый низкий, лесистый.
Над левым берегом вдали тучи и лохмами дождь. Ветер слабый. Увидели слева лесистую зеленую бухту, а за ней крыши деревни. Попробуем зайти на ночевку...
2 ИЮЛЯ. Прошли на третьи сутки 296 км. За два часа мотор глох четыре раза. Решено в Угличе купить свечи...В карбюраторе обнаружено 300 гр. грязи!
«Мотору объявляется благодарность за то, что он- весь в говне — тащил нас 300 км!»
3 ИЮЛЯ. В 14 часов вышли из Углича. Встречный ветер до пяти баллов. Через два километра возвышенный обрывистый берег и правый — низкий, с лугами, рожью и сосняком вдали.
Поискать бы грибов, да капитан старается уложиться в график.
График превыше всего!
7 ИЮЛЯ. Рыбинское водохранилище севернее Пошехонья. Записей не было все эти дни, потому что как-то все разладилось...
Мы, видимо, ошиблись, завернув (когда вышли в водохранилище) на юг в Переборы никаких караванов там и в помине не было, чтобы тащить нас в Череповец. Еле-еле взяли нас на буксир и затащили в Пошехонье.
Пришли туда почти ночью. В губу входили солнце садилось,
багровело, сплющивалось. Волна, если смотреть на закат, была мрачная и рваная какая-то, беспорядочная.
Удивительно, с детства как-то запало в душу смешное слово пошехонцы, что-то вроде странников... А это всего-навсего река Шехона и места в низовьях реки — Пошехонье.
Городок маленький и, как все наши города такого рода- Ростов, Углич и пр.,- купеческий, мещанский. Дома то каменные старые, безо всякого стиля или поновее, в стиле русского барокко c фризами, виньетками и прочим, то деревянные с резьбой по наличникам и карнизам. И пахнет выгребными уборными, пылью, травкой-муравкой, прорастающей между камнями, огородами, старым деревом. И тут же асфальт в центре, автобусная станция, почта, банк, кафе, торговый центр. Как напомнило мне все это Ростов! Только нет тут ростовского Кремля. Все поломано зимний собор и остальные церкви...
Когда читаешь и слышишь все время: Волга- великая, могучая, матушка и проч., то досадно становится, думаешь об этом, как о надоевших штампах. Но когда идешь день за днем по реке, минуя шлюзы, города, деревни, леса, поля - и идешь не час, не два, а дни, недели, то вдруг со щемящей гордостью осознаешь себя сыном страны великой, и действительно знаешь уже сам, что Волга- и матушка, и могучая! А ведь мы прошли только 300 километров примерно, прошли, в сущности, только Верхней Волгой, да и то не всей, а захватили ее только около Дубны... Но главное сам, сам убеждаешься в ее полноводности.
В таком походе, как наш, есть одна беда — нужно идти все время вперед и вперед, путь длинный, больше 2000 км, времени 1 месяца даже поменьше, и невольно спешишь- дальше, дальше, вперед, впереди счастье... А как все-таки печально расставаться с заливчиками, в которых ночевали, как думается потаенно: «вот пожить бы здесь! вот отыскать бы человека, поговорить, послушать, что тут было и как жилось».
Проходим мимо острова Бабинского. Какая все-таки мука эти старые моторы! И не только для тех, кто с ними возится, но и для всех остальных, потому что когда мотор задыхается, стреляет поминутно, сбрасывает обороты, то и ты с ним как бы вместе работаешь, помогаешь ему душой. И когда мотор останавливается, в наступившей тишине ощущаешь, что и сам измучен.
Ночевали на безымянном островке недалеко от Коприна, уже в водохранилище. Островок — за 10 минут обойдешь, песчаный, поросший мелким сосняком — был прелестен и чем-то (соснами? песчаными пляжами?) всем напомнил Прибалтику, вернее Балтийское побережье.
Ночью на островке было тепло, так нежно дул ветерок, что не было никакой возможности спать под телогрейкой. В костер на ночь положили корни, и дым, который слегка наносило на меня, пах ладаном.
11 ИЮЛЯ. Второй день холода, северный ветер, волны... Впереди у
нас Кубенское озеро, довольно большое, и при таком ветре пройти его на нашей посудине мудрено.
Впрочем, поживем—увидим, а пока нужно описать, как сложился наш переход в Череповец. Мы выгребали на веслах, на Рыбинке был мертвый штиль, жара, горизонт на западе и севере затянут был мглой. Как сонные мухи, продвигались мы от буя к бую по схеме, вычерченной нам накануне в Пошехонье добрым капитаном буксира «Дельфин». За весь день (с 11 утра до 5 вечера) прошли километров пятнадцать, и неудобство наше заключалось еще в том, что на ночлег трудно нам было куда-нибудь пристать. По слухам, все берега Рыбинского моря представляют собой пни затопленного леса, торчащие из воды.
Но часов в пять потянул вдруг 1020-восточный свежий ветер, мы подняли мачты, выставили все паруса и пошли довольно шибко...
Тут нужно несколько остановиться на наших парусах, или «вооружении», как любит выражаться командор Леша. Паруса, наверное, хороши, когда мачты все время поставлены, такелаж в порядке и спустить или поднять парус - действительно дело одной минуты. Но у нас...
У нас все это стеньги, мачты, шкоты, фалы, паруса и прочее — лежит в лодке... Сколько раз оно выносилось на берег и снова укладывалось в лодку, сколько было недоделанного или сделанного на живую нитку, сколько раз, подняв мачты и укрепив их вантами и наладив было уже к подъему и сами паруса, мы тут же все это «рубили», так как мотор, с которым тем временем возились Слава, Витя и Коля, вдруг начинал подавать признаки жизни- а мачты имеют большую парусность и мешают мотору тянуть нас при всех его дряхлых силах. На реке вообще, видимо, парусом пользоваться нельзя негде развернуться, а при извилистом речном фарватере направление ветра все время будет меняться.
Зато как прекрасны все-таки паруса — в них есть нечто от птицы, от полета, парения, и при свежем устойчивом ветре идти год парусами одно наслаждение.
НОЧЬ С 13 НА 14 ИЮЛЯ. Деревня Усть-Вологодская. Надо записать все, как шли мы через Кубенское, как вышли в него и сразу пошла волна, а мы были на корме теплохода, и жар из машины, тепло из камбуза нам в спины, и ветер с носа, и в пятидесяти метрах от нас- зарывающаяся в воду «Вега», и тонкий, такой ненадежный, на взгляд, трос и как мы подтягиваем «Вегу» под самую корму и заводим еще конец, а потом для верности еще и стальной трос.
И какие мрачные по ночам волны, как враждебно это пространство, и церковка белая на далеком темном берегу, на которую хочется перекреститься. Все это описано 1000 раз, но, как сказал Щипачев, счастлив, если к этой книге прибавлю хоть одну строку -мысль, что товарищи твои, вахтенные, там, в лодке, под холодным ветром, в качке, в брызгах, под брезентом, тяжелым, как доска...
Мутно брезжащее небо, темное, хотя знаешь, что выше туч нежно и уже на этой широте слабо-слабо, чуть-чуть небо налито светом, и
подступают воспоминания о зеркальной дали озера, о чудовищных грозах...»
Читаю, жду, когда же Юра напишет, как и обещал, про переход через Рыбинку до Череповца. Ведь уже начал было (помните, сначала шли «как сонные мухи», потом подул свежий юго-восточный и «пошли довольно шибко»), но вахтенный писатель вдруг увлекся соображениями насчет парусов и словно забыл о том кошмаре, сразу перенесясь на Кубенское, хотя прежде было такое, после чего нас вообще могло не быть на этом озере, да что там на озере на земле могло не стать.
Был дикий шторм. При высокой волне мы, потеряв ориентиры, уткнулись в отмель, на которой стояла разрушенная церковь. Командор скомандовал «Все за борт!», мы ухнули в кипящую воду, на борту остались только Леха и Казак. «Вегу» удалось стащить. Все, слава Богу, успели влезть, вскарабкаться, вползти на ее тяжкие бока. Командор стрелял из ракетницы, подавал «SOS», никто их не увидел, и мы сами, неведомо как и на чем, дотащились до стоявшего на якорях и пережидавшего шторм теплохода «Дон», потрясенный экипаж которого выволок нас к себе в теплые каюты...
Ну, наконец, вот это место! Вот как увидел ВСЕ случившееся Казаков:
«Шум винта, стук, лязг где-то глубоко внутри... Медленно придвигаются буи красные и черные — страшные в полумгле.
Только вспомнить, как бы пережить заново восторг от беззвучного полета над волнами, шипение разваливаемой не носом даже, а всем пузатым днищем воды в Рыбинском водохранилище, и огонек на палочке, как свечка на носу, и свечение стакселя, когда огонек этот за ним.
Как мы стукнулись о мель на малой уже скорости, как полетели бы ребрышки нашей «Веги», если б шли мы под всеми парусами...
Это как месть оскорбленной, попранной святыни (церковь!), ее страшные во тьме арочные проемы на месте бывших паперти и алтаря, кроваво мерцающий знак, шум на отмели, волны, летящие почти горизонтально брызги от разбивающихся о борт лодки волн, лица, белыми пятнами глядящие как бы на меня из-за борта из кипящей тьмы, баханье ракетницы, звучное, несмотря на свист и шум, лопанье наверху, и багровый свет, озаряющий нас свет ракеты, и наши крики, уханье, вопли, а потом бьющий меня по лицу мокрый стаксель и врезающийся в ладони фал.
Тьма! Крик чаек...
Было это? Надо вспомнить, что еще было...»
Было, Юра, было. Еще как было. И останется. В прошлом? Пройдено и забыто? Нет, конечно. А главное жизнь прекрасна, и она продолжается!
«14 ИЮЛЯ. Старик 79 лет бабка топит ему баню, купила пуэрто-риканский ром. Старик вожделеет, но терпит.
Опосля бани, — говорит, — выпью.
С чаем? спрашиваю.
Старик поколебался, потом твердо:
Так. Я ее так, оно горячее пойдет.
18 ИЮЛЯ. Отошли от Тотьмы, так толком и не осмотрев ее. Редкие облака, но не белые, не высокие, а — свинцовые.
Тотьма красивый город, прекрасно смотрится с реки, много колоколен... без крестов, но издали это уродство незаметно, и потому вчера в предвечернем свете все эти колоколенки горели, как свечечки, над серой массой деревянных домов.
По Сухоне, почти во всех деревнях, народ прихорашивает дома, обивают тесом, красят — веселый нарядный вид у этих домиков. И весело думать, что люди живут здесь неплохо и собираются еще жить (а не уйти), раз подновляют дома.
Но старая архитектура исчезает, а вся прелесть северной деревянной архитектуры в том, что и церкви, и дома были рубленные из мощных сосен, с окошками высоко-высоко, с резьбой по карнизам и наличникам.
Берега (особенно правый) все выше, появилась сосна, песчаные обрывы, по откосам пасутся овцы. Иногда на отмели, на оранжево-светящемся песке, черно-белые неподвижные коровы. Горизонт на северо-востоке мрачен. На бонах мальчишки ловят рыбу. Течение так скоро, что рвет воду, выворачивает блинами, завитушками, мгновенно гаснущими водоворотами. Наклоненные вешки вдоль фарватера вздрагивают, вспарывая воду.
На обоих берегах попадается много леса распиленного, готового к сплаву. Километрами иногда тянутся мимо боны, забитые мокрыми пахучими (еловая кора!) бревнами.
Леса тут густые, так и видишь в них рябчиков, тетеревов, глухарей...
На Волге так часто деревни стоят к реке задами, окнами на улицу. Удивительно это и как-то противоречит народной сметке и эстетическому чувству. Зато здесь все деревни стоят обязательно возле самого обрыва и окнами на реку.
Сенокос...
20 ИЮЛЯ. Деревня Зимняк. Вышли дальше к Устюгу. Правый берег уже очень высок и обрывист, видны прослойки разных пород. Серо-желтые прерываются зелеными ущельями, идущими перпендикулярно реке. Левый — тоже высок, но мягок, кустист.
Дождь мочил нас два дня. Теперь дождя нет, но небо мрачно, и сильный холодный встречный ветер. Боже мой, и это вершина лета, июль. Как возле Новой Земли!
У меня мозоли на ж. от сидения на банках.
В 17 часов отошли от Нюксеницы.
Нюксеницы прелестны в своей как бы получше сказать? неопрятной неожиданности, домишки разбросаны на горках, между оврагами — выше, ниже, впрочем, домишки не то слово, дома! Из таких добротных бревен выстроено все, даже бани, причем все овеяно старостью, сизым румянцем, коричневатостью стен, черными, без окон, протяженностями, дровами в поленницах.
Слева и справа берега все выше и все гуще поросли лесом - сосной, елью, осиной...
21 ИЮЛЯ. Забыл записать, что ночевали в Бобровском. Село грязное, грязь смешана с мазутом, валяются всюду покрышки, какие-то ржавые детали, проволока - техника!
Церковь, как и везде, ободрана, в алтаре стоит движок электростанции.
Погодой, по-моему, довольны одни гуси, да я видел еще поросенка, с наслаждением лежавшего под забором...
Может быть, я неправильно смотрю на жизнь, на окружающие человека предметы дома, проулки, заборы и пр. т.е. на все то, что создано человеком и является таким образом как бы отражением его и даже, наверное, неправильно я на это гляжу, но вот не милы моему сердцу села вроде Бобровского с грязью, теснотой, а местным людям, наоборот, хорошо есть свет, есть клуб и кино, два магазина. По мне куда милей и трепетней видеть глухую деревушку в 56 домов, привольно раскинувшуюся по холмам, с пряслами, поскотинами (такие прихотливые геометрические переплетения этих поскотин!), где народ живет полунатуральным хозяйством, где рады еще приезжему человеку, у, где в баньке можно помыться, где печь и хлев, и запахи всякие исконные русские, такие, что когда вздохнешь, то кажется, так пахло на Руси еще при Иване Калите.
Они как бы печальны, эти деревеньки, видишь в них былой шум, былое обилие людей, видишь эти сизые от старости дома такими, какими они были, когда их еще строили, жизнь из них почти ушла, но теплится и мощно пробивается, иногда давая миру писателей, актрис, ученых, которые сейчас бегают босые, вихрастые мальчишки и девчонки. Деревенское детство! Стожки сена, ячмень, клев рыбы на перекатах, горячие картошки...
23 ИЮЛЯ. Один старик о «Веге»:
Вега... Гм... Вега... Плохая названия, непонятно.
Отец, прекрасное название. Понимаешь, Вега – это такая яркая звезда в созвездии Орион, самая яркая, вот мы и решили идти под Вегой, как будто идем к этой звезде.
А... Понятно, понятно. Плохая названия, плохая...
Страшный дождь, и ветер, и холод. Дошли до деревни Копылово и не вытерпели, пристали, ворвались к какой-то старушке и теперь отогреваемся. Старуха напугалась, девять человек все-таки.
Был разговор о зарплате. Никто не доволен своей зарплатой.
22.30. Пишу без лампы. Дождь шумит по брезенту... Всегда меня убивали эти белые ночи. Чернильные облака в разрывах, как бы это сказать, в зебровых полосах, параллельных горизонту, и верхняя полоса бесцветно-голубая, а потом следуют полосы синие, зеленые, склоняются к оранжевому и у самого горизонта — клюквенные.
Река, как небо, в пятнах черное, вернее пепельное, оранжевое и на оранжевом — черный силуэт лодки с человеком на корме.
22.40. Обошли танкер «Дон», на котором мы отогревались после штормовой ночи.
Нарочно не зажигаю огня, пишу на коленях, белая ночь!...»
...Мы подходили к Котласу, где и закончили поход. До Архангельска, как хотели, не дошли. У многих подневольных на службе членов команды кончались отпуска, пошли среди нас разброд и шатания, хотя никому это сейчас неинтересно.
В Котласе спорили на борту «Веги» до хрипоты. Кто-то (и Казаков в их числе) предлагал отбить телеграммы в Москву и идти дальше, тем более оставался самый потрясающий, по Северной Двине, отрезок пути. Однако большинство настояло: финиш!
«Дураки, дураки! Все уехали в Москву, идиоты! Не понимают, что жизнь, как воздух, думают, в Москве прекрасно, ах, какие дураки! Как поглядишь, сколько жизней не сбывается из-за глупостей... Ну денег нет, ну отпуск кончится... И когда смотришь в бессмертное небо, думаешь: отпуск? деньги?
К черту! С чем мы будем умирать!
Чайки... Бросил хлеб. Не дают коснуться воды, схватывают на лету.
Летят за нами всю ночь. Где живут?»
Это он написал уже не на «Веге», а на теплоходе, которым возвращался один.
«С ЧЕМ МЫ БУДЕМ...»
Из команды, кроме Юры, ушел еще Эдик Пономарев.
Остальные живут.
Работа, отпуска, снова работа, деньги... куда ж без них... особенно сейчас.
И нет Веги.
https://yandex.ru/archive/catalog/0ec62f7c-a3c4-4276-b913-0901a67ead3d/5?snippet=О+неизвестном+