Рокруа. Часть 1
Арденны. Май 1643-го года
***
С запада надвигались тучи, грозившие затянуть серой пеленой наступающую ночь, а возможно и весь завтрашний день. Но пока был вечер, и заходящее солнце еще пробивалось кое-где через хмурое одеяло, обдавая широкую долину красивым красно-золотистым цветом.
Впереди был Рокруа, обложенный имперской осадой. Я прищурился, силясь рассмотреть осадные укрепления, которые, быть может, мне еще придется штурмовать. Конечно, с холма, на котором я стоял, ничего толком не было видно.
Но я и так понимал, что ждет нас там – за рекой с заболоченными берегами, в полях к востоку от города, частично закрывая его, стояла армия испанского короля. Разумеется, ее лагерь также скрывался в стремительно опускавшихся сумерках.
- Завтра будет пасмурно, господин.
- Я вижу, Поль. Подай вина.
Поль сбросил с плеч свою сумку и достал небольшой мех с вином. Я принял его и сделал несколько жадных глотков, все не сводя взгляд с долины.
Неожиданно порыв ветра холодной волной обдал мое лицо, заодно бросив в глаза пыль. Я заморгал и стал чесать их. Хоть так оторвался от бесплодного наблюдения за тем, что могло поджидать нас завтра.
Поль без приказа подал мне флягу с водой. Я благодарно кивнул, а после этого тщательно умыл глаза и все лицо. Удовлетворенно фыркнул – холодная вода немного освежила мне голову и развеяла неприятную тревогу. Я вернул флягу Полю.
- Вот что, возвращайся в палатку, проверь мой доспех – не хочу, чтобы та заклепка снова заклинила. Подготовь мою постель. После этого спи – завтра будет долгий день.
- Вы изволите ужинать, господин?
- Нет. Может быть, перехвачу что-нибудь у монсеньора герцога.
- Не надо перехватывать, господин. Я раздобуду на кухне горячее. А то вы опять толком не поедите.
Я испытал легкое раздражение, но тут же успокоился – Поль служил мне столько, сколько я себя помню, и спорить с ним, когда он начинал обо мне усиленно заботиться, не имело никакого смысла.
- Делай, как хочешь, старик. Все, оставь меня.
Поль вновь накинул на плечи небольшую сумку – с обязательным кряхтением и оханьем – и, наконец, оставил меня одного.
Я не удержался и бросил последний взгляд на Рокруа, а также на огни испанского лагеря. После этого я направился к покоям герцога – он просил зайти к нему вечером.
В лагере царила деловитая суета, неплохо скрывавшая беспокойство и тревогу. По полковым и батальонным офицерам уже был пущен негласный приказ спать чутко и быть готовыми к построению в любой момент. Солдаты, разумеется, ничего такого не знали, хотя, кажется, многие – особенно ветераны – понимали, что битва может начаться раньше, чем ожидается. Из некоторых палаток торчали ноги в сапогах, а два раза я видел солдат, которые дремали полусидя, прислонившись к бочкам или мешкам, уже полностью готовые к бою. Разве что шлемы держали на коленях.
Разумеется, у шатра герцога тоже было суетно и оживленно. Отдавались приказы и отправлялись вестовые, но сам герцог в этом не участвовал. Я заметил Гассиона – он что-то негромко, но достаточно живо втолковывал одному из офицеров Пикардийского полка.
Судя по серьезной охране у входа в шатер, герцог был у себя. Я не стал отвлекать Гассиона и хотел пройти внутрь, но он сам окликнул меня:
- Де Гер! Можешь не заходить.
- Почему?
Гассион сделал мне знак подойти, а когда я оказался рядом, негромко произнес:
- Монсеньора герцога там нет. Он у Пикардийского полка. Он просил отправить тебя к нему, когда ты изволишь явиться.
- А это зачем?
Я указал рукой на охрану у шатра.
- А зачем лишним людям знать, где находится монсеньор герцог?
Гассион неприятно улыбнулся – судя по всему, это была его идея.
- Сам найдешь или отправить провожатого?
- Найду сам.
Гассион кивнул и тут же потерял ко мне всякий интерес, вернувшись к разговору с офицером. Я зябко передернул плечами и направился дальше. Совсем стемнело, но благодаря факелам света в лагере хватало. Небо окончательно заволокло, поэтому звезд и луны видно не было.
Я узнал, где находится герцог, еще на подходе к палаткам пикардийцев. Его громкий смех перекрывал неспешный перебор лютни. Герцог находился в окружении людей из своей свиты и рассказывал шутки, с которых сам же смеялся громче всех. Разумеется, здесь было много его цветов, чтобы ну уж совсем ни у кого не было сомнений, что в собственном шатре его на самом деле нет. Так что блеск плана Гассиона несколько поблек.
- А, де Гер! Я заждался тебя! Где тебя черти носили?
- Прошу прощения, монсеньор герцог. Я полагал, что найду вас в командном шатре, поэтому и задержался.
- Ну, как видишь, я не там. Ладно, садись, мне нужно поговорить с тобой. Да, все – вон.
Наученные, если не сказать дрессированные, миньоны тут же растаяли в воздухе, хотя, конечно, их уши остались где-то здесь, в тенях. Я немного замешкался, но герцог поставил один из освободившихся складных стульев напротив себя. И выразительно указал мне на него. Когда я устроился, он наполнил два кубка вином и подал мне один из них.
- Все готово?
- Насколько это возможно, монсеньор герцог.
- Отлично. План у нас простой, но не лишен искры вдохновения, как считаешь?
- Считаю, что вы рискуете. Возможно, понапрасну.
У меня не было возможности переговорить с герцогом после военного совета, на котором он принял план Гассиона и решил дать имперцам генеральное сражение.
Конде сделал небольшой четко отмеренный глоток, а затем усмехнулся:
- Люблю тебя, де Гер! Из всех лизоблюдов только ты всегда отвечаешь мне так, как будто мы равны.
- Я всего лишь говорю то, что думаю, монсеньор герцог.
- Ага… в общем, я завтра командую правым крылом вместе с Гассионом, а ты будешь на левом фланге.
- Почему вы отсылаете меня туда?
- Не переживай, это не опала. Я знаю, что ты верен мне и что ты всегда прикроешь меня от всех моих врагов. Этого я и прошу. Лопиталь все время путает осторожность с трусостью, а Лаферте – смелость с безрассудством. Оба думают, что они умнее меня. Оба на левом фланге. И ты будешь рядом с ними.
Я наклонился вперед и негромко проговорил:
- На случай…
- Нет, я не думаю, что дойдет до предательства. Но мне нужен там тот, кому я доверяю. Завтра там будет жарко.
Разумеется, герцог даже не подумал понизить голос.
- А как же вы?
- Не беспокойся – конечно, пехота у нас в подметки не годится испанцам, но я буду в сердце нашей кавалерии – там мне будет угрожать лишь дура-судьба, а с ней и ты ничего не сможешь сделать.
Я невольно бросил взгляд вокруг – на палатки пикардийцев, в которых, конечно, слышали нелестную характеристику, касавшуюся, в том числе, и их. Когда-нибудь грубость герцога выйдет ему боком. Надеюсь, в этот момент найдется тот, кто прикроет ему спину.
Конде заметил мой жест и снова усмехнулся, но лишь на мгновение.
- Все – иди. Завтра вечером, когда мы будем праздновать мой триумф, ты будешь рядом со мной. Да, постарайся ухватить, как можно больше сна – мы начинаем затемно, а тебе еще добираться на другой край лагеря.
Я кивнул, встал на ноги и, не прощаясь, покинул его.
***
Заря скрывалась за густыми серыми тучами. Я втянул промозглый воздух носом, проверил, легко ли ходит правое плечо – заклепка, крепившая наплечник спереди, была новой и порой норовила упереться в какой-то невидимый заусенец в отверстии.
Я повернул голову направо и увидел нетерпеливое шевеление конного строя. Всадники ждали сигнала об атаке, а звери чувствовали, что предстоит опасная работа, и беспокойно дергали головами, пофыркивая и выдыхая пар в утреннюю свежесть.
Где-то еще правее от меня стояли пехотные полки центра, которым предстояло сойтись с имперской пехотой. Еще дальше, теряясь в дали, готовились к атаке кавалерийские эскадроны герцога и Гассиона. Силы правого крыла были немного больше, чем те, что находились здесь под командой Лаферте и прикрытием старика Лопиталя. Похоже, именно здесь нужно будет терпеть, а не побеждать.
Подумав об этом, я бросил взгляд на профиль Лаферте. Разумеется, он собирался вести авангард в атаку самолично, ни мало не заботясь о том, что его несвоевременная гибель может рассыпать все крыло.
У Лаферте был только один недостаток, но в данном случае, он мог стать роковым – Лаферте как раз не умел терпеть.
Раздался неожиданно громкий выстрел – заговорили наши орудия. Вскоре им стали отвечать. Похоже, перестрелка была без толку – мы не видели их, а они не видели нас.
Со стороны центра появился, подстегивая своего жеребца, раздоспешенный юноша. Он поспешил прямо к Лаферте и, не останавливаясь, прокричал:
- Вперед!
Юноша промчался вдоль линии всадников и скрылся за краем построения, устремившись в тыл. Лаферте резким движением опустил забрало, поднял правую руку вверх, а потом указал вперед.
Строй пришел в движение. Я также опустил забрало и, стараясь не отставать от Лаферте, пустил Сарацина рысцой. Грохот копыт стал закладывать уши, а в груди появилось знакомое трепещущее ощущение, будто я седлаю бурю. Я почувствовал, что улыбаюсь – не было чувства лучше.
Спины Лаферте и его свиты понемногу удалялись – он продолжал наращивать темп. Это было странно – впереди были заболоченные берега. Кони там, в любом случае, пойдут медленнее, а вот строй уже будет нарушен. Неужели он планирует проскочить через болота и атаковать имперцев прямо у их лагеря?
Я подогнал Сарацина – что бы ни планировал Лаферте, сейчас я никак не мог на это повлиять.
Раздалось чавканье – Сарацин ступил передними копытами в грязь. Я тут же натянул поводья – не хватало еще сломать ему ноги или самому вылететь из седла. Сарацин возмущенно заржал, но подчинился. Я бросил взгляд вокруг – все были в том же положении, что и я. Если правое крыло имперцев ударит прямо сейчас, нас возьмут за мягкое место.
Будто вторя моим мыслям, со стороны невысокого кряжа, обрамлявшего болота, раздался гул кавалерийской атаки. Я подхлестнул Сарацина и поспешил к Лаферте, который уже почти выбрался из грязи.
На кряже появились первые всадники неприятеля. Это были легкие разведчики-хорваты. По ним тут же открыли огонь, но Лаферте, перекрывая и приближающийся грохот, и треск выстрелов, взревел:
- Не стрелять!
Это было верно – скоро появятся цели, куда как более важные.
Я добрался до свиты Лаферте, но тут же отделился от него и направил Сарацина вдоль полосы относительно твердой земли.
- В строй! Быстрее! Встать в строй!
Я слышал сзади окрики Лаферте – он делал то же самое, что и я. Мы были в очень дурной позиции, в которую загнали себя сами.
А потом на вершине кряжа появились рейтары неприятеля. Все, что нам удалось, это нестройная и неровная линия. Очередной рев Лаферте перекрыл все:
- Монжуа, Нотр-Дамм!
Я выхватил меч. Он был прав – наш единственный шанс сейчас заключался в том, чтобы завязать бой.
Немногочисленный строй двинулся вверх по пологому склону, пытаясь набрать скорость. Противник ждал нас, формируя свое построение. Я услышал гортанный немецкий вскрик и увидел, как рейтары подняли пистолеты. Сарацин почти перешел на галоп. Видимо, я оторвался от основной линии, и теперь мне казалось, что дула пистолетов рейтар направлены на меня одного.
Но я все это не видел, а просто чувствовал – видел я только один пистолет – тот, дуло которого действительно было направлено прямо на меня. За мгновение до выстрела я зажмурил глаза.
Раздался оглушительный грохот, распавшийся на звуковые искры не до конца стройного залпа. Я открыл глаза и вдохнул так яростно, будто делал это в первый раз. Я был жив, я был в седле. Я несся на врага.
И я добрался до мерзавца! Сарацин врезался в коня того рейтара, который в меня выстрелил, а я, поймав момент, нанес короткий укол в незащищенное лицо. Тут же повел Сарацина влево – в сторону от падавшего трупа. Так я оказался за спиной у первой линии рейтар и, не видя толком ничего, принялся рубить их со спины.
На меня плотно насели. На выучке я подставил меч под рубящий удар сверху вниз. Позволив лезвиям с противным скрежетом облизать друг друга, я расслабил руку, давая противнику пролететь вперед, а затем двинул его головой в грудь. Кажется, я сбросил его с коня.
Тут же меня самого начали тянуть вниз, я отмахнулся ногой и два раза ткнул острием меча в то место, где должен был находиться враг – кажется, попал. Перед глазами мелькнул край знамени с лилией – я был здесь не один.
Не успел я обрадоваться, как некая сила толкнула меня в правое плечо так сильно, что я едва не свалился из седла. Я закричал, но схватился левой рукой за поводья и, кажется, только благодаря этому не сошел с ума.
Затем двинул правой рукой и понял, что перепугался больше положенного – кажется, это была пуля на излете и, кажется, у меня был очень хороший наплечник.
Затем, будто выждав, пока я приду в себя, на меня вновь навалились, причем с двух сторон сразу. Я парировал удар справа мечом, но ничего не успевал поделать с атакой копьем слева. Неожиданно хорватского всадника буквально снесла мощная фигура, прокричавшая мне что-то по-французски прямо в щели забрала. Меня обдало мощным луковым духом. В это мгновение моя правая рука, будто позабыв спросить у меня разрешение, отбила мечом несколько поспешных ударов, а затем направила острие меча точно в горло противника.
Неужели мы побеждали? Неужели эта атака, начавшаяся столь нелепо, все же могла привести к успеху? Я понял, что могу вздохнуть свободнее и огляделся. Мне все это время казалось, что я движусь вперед – вглубь строя неприятеля. В действительности, мы с Сарацином вывалились из боя и оказались в низине прямо рядом с болотом.
Я развернул коня и бросил взгляд на кряж, склоны которого были усеяны трупами, а также разбившимися на отдельные схватки группами всадников. Основной бой шел за вершиной холма. Я стал править туда, Сарацин одобрительно фыркнул.
Однако в этот момент с холма посыпались безо всякого порядка французские всадники. Это было бегство. Я подогнал Сарацина, устремившись к одному из отступавших. Он был без шлема и растрепанные темные волосы развевались на скаку.
- Эй, что случилось?!
Он даже не глянул на меня, полностью занятый тем, чтобы не упасть в грязь. Я выставил Сарацина ему наперерез и схватил его коня за уздечку, а затем поднял забрало. Только благодаря этому я увидел падавший на меня меч и смог неловко отклониться в сторону, едва не вывалившись из седла.
- Свои!
Похоже, мой окрик пробился через его страх, потому что еще одного удара не последовало.
- Что случилось?!
- Лаферте убит! Все кончено! Пусти!
Он пришпорил коня, и я едва успел отпустить уздечку – иначе точно бы полетел в грязь. Я бросил еще один взгляд на кряж, который продолжал исторгать отступавших всадников, а также спешенных воинов и коней без ездоков. За их спинами уже появились легкие хорватские всадники. Здесь все было кончено. Я развернул Сарацина от кряжа и стал аккуратно, но в то же время поторапливаясь, перебираться через топкую грязь.
***
Хорваты не отставали, как бы мы ни пытались сбросить их. Я замедлился, обернулся и увидел, как трое кавалеров развернулись и завязались с передними всадниками неприятеля. Это была верная смерть, и они понимали это не хуже меня. Я стиснул зубы и снова пришпорил Сарацина.
Где же Лопиталь? Он уже должен быть здесь? А где находится «здесь»?
Я поднял забрало и впервые с того момента, как преодолел болото, попытался понять, где я вообще нахожусь. Гром канонады был слева, значит, я все еще был на левом крыле нашего порядка. Наконец, будто морок спал с моих глаз, я увидел строй всадников Лопиталя, рысью приближавшихся к беспорядочной волне отступавших эскадронов Лаферте.
Я почувствовал, что улыбаюсь. Развернул Сарацина и поскакал наперерез другим отступавшим.
- Стоять, черти! Лопиталь пришел! А ну стоять!
Я орал во всю глотку, стараясь перекрыть всю битву. Один из всадников – грузный старик со сбитым забралом шлема – деловито и даже буднично направил своего коня ко мне, будто бы забыв о беспорядочном отступлении.
- Стоять, сучье отродье! Монжуа! Монжуа!
Я благодарно кивнул, но старик уже отвернулся, продолжая кричать, что есть сил. Это возымело некоторый успех – вокруг него собралась группа из десятка всадников и нескольких спешенных.
Я развернул Сарацина и погнал его к наступавшим эскадронам Лопиталя. Когда до них оставалось не более пятидесяти шагов, я осадил Сарацина и прокричал:
- Отброшены! Лаферте погиб! Скорее!
Теперь нужно было вернуться к старику. Я снова подхлестнул Сарацина, и он издал возмущенный всхрап – скакун начинал выдыхаться. Я наклонился и потрепал его по загривку – потерпи, приятель, именно сейчас нужно выдержать.
Сарацин будто услышал меня и снова пошел ровно, наращивая темп. Передовые отряды хорватской конницы уже врезались в куцый отряд, который удалось собрать старому кавалеру. Его самого я уже не видел, но другие держались. Я еще раз пришпорил Сарацина, опустил забрало и поднял меч для рубящего удара.
Получилось удачно – я врезался в двух всадников, которые были близко друг к другу. Один из них потерял равновесие и свалился под копыта, а второму я почти снес голову мечом. Кровь из перебитой шеи брызнула прямо мне на шлем, но почти все попало на забрало.
Я вновь почти ничего не понимал, но, кажется, становилось легче. В один момент мой противник – усатый гусар в стеганом кафтане – просто развернул своего жеребца и сверкнул спиной. И в следующее мгновение рев, звучавший, очевидно, и до этого, пробился через бой моего сердца, а затем справа и слева от меня стали проноситься всадники в красных цветах полка д’Аркура. Я шумно выдохнул.
Однако это была еще далеко не все. Я вновь поднял забрало и поискал глазами знамена Лопиталя. В отличие от Лаферте, чье безрассудство уже поставило под угрозу все дело, Лопиталь не спешил быть на острие атакующего порядка.
Я увидел его герб с петухом в красном поле лишь в третьей или четвертой линии атаки и направил Сарацина в ту сторону, проскальзывая поперек наступающих эскадронов.
- Доброе утро, господин маршал!
Старик вел своего крепкого жеребца небыстрой рысью, будто был на послеобеденном променаде, а не в центре битвы. Он повернул ко мне голову и подслеповато вгляделся в мое лицо.
- А, де Гер. Как у нас тут дела?
- Первая линия атаки рассеяна, Лаферте погиб или ранен, успехов нет.
- А, ну-ну… Де Гер, вы плохо выглядите – постарайтесь не сдохнуть.
После этого Лопиталь отвернулся и соизволил немного подогнать своего жеребца, медленно извлекая пистолет.
Я решил дать Сарацину передышку и пристроился за свитой Лопиталя. Только тут я заметил, что правое плечо отдается сильной тупой болью, и я даже побоялся думать о том, какого размера синяк сейчас там наливается. Впрочем, мне не на что было жаловаться – это было в любом случае лучше, чем, если бы пуля пробила наплечник.
Впереди раздавался грохот битвы, но я будто на мгновение выпал из этого действа и уставился в спину знаменосца Лопиталя, не видя ее. Вообще ничего не видя и, в то же время, видя все, и видя будто бы очень близко и четко.
Дела на левом крыле явно складывались не лучшим образом. Пехота центра могла проиграть эту битву, но, пожалуй, не могла принести нам в ней победу. И дело было не в ее качествах – герцог здесь явно был несправедлив. Просто при таком количестве всадников даже на одном этом фланге, без прикрытия пехота просто будет сметена. Ее задачей было завязать на себя терции. Надеюсь, это удалось. Но самое главное сейчас творилось на противоположном крыле, и мне оставалось лишь надеяться, что герцог и Гассион смогут решить дело на том фланге к своей пользе. Смогут или смогли. А сколько времени вообще прошло?
Я с трудом оторвал взгляд от спины знаменосца и посмотрел на серое невыразительное небо, по которому с точностью можно было утверждать лишь то, что солнце уже взошло.
И тут прямо передо мной раздался стройный залп. Я, еще даже не успев подумать об этом, уже подогнал Сарацина и поравнялся со знаменосцем. И тут на нас свалились германские кирасиры, за спинами которых я заметил спешенных драгун.
Я почти сразу понял, что произошло – неприятель кинжальным ударом пробил атакующий строй точно по позиции Лопиталя для того, чтобы вывести его самого из боя.
- Защищать маршала!
Этот крик, кому бы он ни принадлежал, несколько запоздал. Я бросил взгляд на старика – его рука вся была в крови, но, кажется, он был жив. Я зарычал от досады и устремился вперед. Нужно было выиграть время. Кирасиры не дали мне и еще нескольким контратаковавшим всадникам добраться до драгун. Я завязался с одним из них, едва справляясь с его тяжелым палашом, которым он орудовал так легко и быстро, будто это была легкая городская шпага.
Мне повезло. Под ним взбрыкнул конь – всадником он был худшим, чем фехтовальщиком. Мгновения заминки мне было достаточно. После этого я бросил взгляд вперед. Кажется, для противника такой успех был неожиданностью, потому что образовавшаяся брешь все еще была свободна от его подкреплений.
Я устремил Сарацина вперед – один полуокруженный отряд, достигший своей цели, уже не был большой проблемой, а вот сумятица в первых рядах – была.
Меня охватило чувство, будто этот кошмарный сон мне уже снился, и совсем недавно – не более часа назад. Ряды всадников заколебались.
- Стоять! Монжуа!
Я поравнялся с передним краем и вскинул руку с мечом вверх.
- За мной! В атаку!
Не бросив ни единого взгляда назад, чтобы не испугаться до смерти своего возможного одиночества, я направил Сарацина прямо на противника, который уже захлестнул собой место, где эскадроны Лопиталя впервые с ним сшиблись.
Все смешалось, и кирасиры вместе с гусарами и рейтарами слились в одну красно-черную волну природной непреодолимой стихии, в штормовой вал. Я врезался в этот вал, видя лишь мельтешение перемешанных лошадиных морд, перекошенных лиц и стальных шлемов, лишенных всякого выражения.
И вновь все было будто бы во второй раз, все было знакомо. И исход, если бы у меня было время подумать о нем, казался бы мне предрешенным. Но у меня этого времени не было.
Удар слева – рубящий удар не глядя. Уклонение вперед – не назад. От чего? Не знаю, но уклониться надо. Бью левой рукой в неприкрытое лицо – сразу же добиваю высвободившимся мечом. Удар – не пробил. Еще удар – не пробил. Да пропади ты пропадом! Бью изо всех сил по неприкрытой лошадиной морде и слышу пронзительное предсмертное ржание. И тут же в глазах темнеет, а уши разрываются от чудовищного грохота. Я теряю чувство себя. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Вместо слуха жуткий гул огромной пещеры, в которой какой-то дурак разбудил эхо.
Голова трещит так, будто на ней гарцевали все кони, участвовавшие в сегодняшнем деле. Теперь перед глазами круги и пятна. Я жив? Да, кажется, жив. Кажется, меня просто ударили по голове. Очень сильно. Пытаюсь двигать шеей. Да, я жив.
Неожиданно все начинает трястись и шататься, да так быстро, что у меня кружится голова. Меня тошнит прямо на собственное забрало. Я с отвращением и ужасно медленно стягиваю шлем и только теперь вижу вмятину в его задней части. Трогаю голову в этом месте. Как я вообще выжил?
Мгновения утекают, а взгляд становится четче. И я понимаю, что я черти где от боя и без меча. Измотанный Сарацин опустил голову к земле. Рядом лес, в который бегут разбитые солдаты. Наши солдаты. Это разгром.
Я медленно поворачиваю тяжеленную голову – со стороны долины продолжают бежать всадники и пешие. Неужели на этом все? Нет, еще стоит центр, а герцог атакует по своему флангу. Нужно вернуться. Мой отец бы вернулся.
Руки дрожат, я с трудом нахожу поводья Сарацина и правлю его туда – туда, где смерть и запах гари, и чудовищный шум. И он подчиняется.
Как же здорово, когда ветер треплет твои волосы и шумит в ушах, и нет душного тяжелого шлема, и забрала, прячущего очертания! Сарацин переходит на галоп, как будто он испытывает то же, что и я.
Вокруг снова лязг и канонада. Имперские всадники продолжают наступать. Они рассеяли нас и теперь добивали беглецов. Здесь уже ничего нельзя было сделать. Я направил Сарацина мимо битвы, превращавшейся в побоище, и поскакал к пехотному строю под черным знаменем Пьемонтского полка – они были крайним построением центра, и это им предстояло принять на себя удар имперской кавалерии, когда она разделается с остатками сил Лопиталя. Могло быть и по-другому – имперский командир мог направить своих людей преследовать беглецов в лес, мог зайти в тыл нашей пехоте. Но с этим я ничего сделать не мог, а вот встретить врага вместе с пьемонтцами – мог.
Неожиданно из-за спины раздалось два выстрела подряд. Я обернулся и увидел четверых хорватских всадников. Я пришпорил Сарацина, хотя тот и так шел так быстро, как мог. Протянул руку к ножнам, и боль в голове на мгновение сменилась ледяной иглой – меч остался где-то в свалке вместе с эскадронами Лопиталя.
У меня был лишь кинжал, спрятавшийся среди перевязи кирасы на левом боку. Ну, безоружным я точно не погибну. Меня нагоняли. Однако со стороны пехотного строя меня тоже заметили – вперед выдвинулось несколько мушкетеров. Хорватов это не смутило – они стали обходить меня с двух сторон. Один из них – тот, что поравнялся со мной по левому боку – навел на меня пистолет. Мне не оставалось ничего, кроме как закрыться, выставив наплечник. Раздался сухой звук выстрела. За ним мгновение – даже меньше – тишины, а затем душераздирающее ржание Сарацина. Я почувствовал, что перестал что-то весить, затем вытоптанная темная земля стала стремительно приближаться, пока я не ткнулся в нее лицом, разбив себе нос в кровь.
***
Перед глазами вспыхивали белые пятна, но в ушах у меня стояло лишь ржание Сарацина. Я попытался встать на ноги, оперся на руки, но сила из них куда-то исчезла, и я вновь рухнул на землю.
Через некоторое время несколько рук начали поднимать меня. С губ слетело:
- Я – шевалье де Гер.
- Все хорошо, господин, вы среди своих.
Эти слова будто бы снова вернули мне силу, я смог поднять голову и попытался рассмотреть тех, кто меня поддерживал. Это были солдаты Пьемонтского полка. Я, опершись на плечо одного из мушкетеров, попытался подняться на ноги. Получилось, хотя в голове зашумело, а ноги будто бы не вполне подчинялись мне.
И тут мой слух вновь пронзило ржание Сарацина. На этот раз стихающее и очень болезненное. Я тут же увидел его и подошел к верному жеребцу, на шее которого взрывалась кровавыми всплесками рана, оставленная вражеской пулей. Я заглянул в тот глаз Сарацина, который был обращен ко мне, и, пусть он не мог говорить, я понял все, чего он желает.
- Му-мушкет.
Голос оказался хриплым и будто бы чужим, и все же это был я. Ответа не последовало. Я обернулся к замешкавшимся солдатам и выхватил мушкет из рук ближнего. Навел дуло на голову Сарацина и нажал на крючок. Раздался щелчок, но выстрела не последовало. Я еще несколько раз нажал на крючок, но теперь не было вообще ничего. Кто-то положил руку на дуло мушкета.
- Я сделаю, господин.
Я беспомощно перевел взгляд на лицо того, кто пытался забрать у меня мушкет, и подчинился. Через несколько мгновений хрипение Сарацина прервалось выстрелом. Только теперь я почувствовал, что у меня по подбородку что-то течет – приложил руку и увидел на пальцах кровь.
И тут сцена, в которой, казалось, были только я, агонизирующий Сарацин и трое солдат-пьемонтцев, разрушилась. На меня навалились звуки боя – пока что несколько отстраненные, а в нос ударил запах гари. Я оглянулся и увидел невдалеке строй наших пехотинцев, а напротив них, но еще достаточно далеко линию копий имперской пехоты. Я не стал всматриваться в полковые знамена – сейчас это было не очень важно.
Также я увидел, что из четверых преследовавших меня хорватских всадников двое лежали мертвыми на земле, одного не было видно, а еще один стоял на коленях, окруженный пьемонтцами. Я, все еще ступая не до конца уверенно, направился к нему. На земле блеснуло лезвие кинжала – возможно, это был даже мой кинжал, но я не стал об этом думать, когда нагнулся, чтобы подобрать его.
Солдаты расступились передо мной. Хорват молчал и смотрел на меня мутноватым взглядом – кажется, он тоже неудачно упал на землю. Я на мгновение задержал взгляд на его лице, а потом обошел его сзади, оттянул голову и перерезал горло.
Вот бы сейчас дождь – лицо горит, а в глаза будто бы насыпали полмешка песка. Я задрал голову и посмотрел на серое небо, не обещавшее, но и не исключавшее дождя.
- Господин, у вас кровь.
Грубоватый голос человека очень любящего вино и пиво отвлек меня от неба. Я принял из его рук какую-то тряпку и кое-как вытер лицо. Кровь, кажется, уже остановилась.
- Спасибо, солдат. Так. Готовьтесь к бою – левое крыло разгромлено, Лопиталь ранен. Скоро они должны ударить здесь. Кто-нибудь – проводите меня к вашему полковнику.
Раздались несколько команд, которые я пропустил мимо ушей. Мой взгляд уперся в ряды вражеской пехоты. Они пока не двигались, хотя справа – шагах в двухстах от края построения пьемонтцев – уже шла пехотная баталия, и, кажется, не к нашей пользе.
Я опустил взгляд на кинжал – да, он принадлежал мне. Я сжал его покрепче, но его одного явно было мало. Я подобрал саблю мертвого хорвата и попробовал несколько махов – на первое время пойдет.
- Господин, идемте.
Нетерпеливый голос с заметным южным выговором принадлежал невысокому юноше без доспехов, вооруженному лишь шпагой и кинжалом. Я поспешил за ним, погрузившись в глубину расступавшегося перед нами строя. Даже несмотря на все еще немного ушибленную голову, я почувствовал явственную тревогу, царившую среди солдат. Это не было странно – кажется, мы проигрывали эту битву.
Маркиз д’Андело внимательно вглядывался в поле боя и с явной неохотой отвлекся на меня.
- Доброе утро, господин маркиз, я шевалье де Гер.
- У вас приказ от монсеньора герцога?
- Нет, я не от него. Я был при Лаферте, а затем при Лопитале. Левое крыло разгромлено. Скоро вам придется вступить в бой.
- Я знаю. Что-то еще?
Я подавил пробуждавшееся раздражение – в конце концов, я сейчас действительно просто тратил его время.
- Я готов поступить под ваше командование, господин маркиз.
Д’Андело внимательно вгляделся в мое лицо.
- Кажется, вам нужна помощь, шевалье. Я выделю вам сопровождение до лагеря, чтобы вам могли ее оказать.
Я бросил взгляд за спину маркиза – где-то там, и не более, чем в нескольких сотнях шагов, скрывался наш лагерь, где меня ждали старый Поль, холодная вода и помощь лекаря. Потом я опустил взгляд и подумал о том, что мне будет не очень удобно в пехотном строю в длинных набедренниках, да и наплечники будут сдерживать движения рук. Я стал расстегивать ремни на набедренниках.
- Что вы делаете, шевалье?
- Остаюсь.
- Вы не слышали меня?
- Слышал, господин маркиз, но не уверен, что могу выполнить ваш приказ.
- Как знае…
- Это неприятель!
Громкий крик прервал маркиза на полуслове. Он тут же позабыл обо мне и стал отдавать приказы. Все засуетилось и задвигалось, а я продолжил поспешно снимать с себя лишние доспехи. Набедренники лежали на земле. Наплечники я не мог снять без посторонней помощи – они были на заклепках. Горжет, немного подумав, я тоже решил оставить. Я сделал пару шагов вперед и назад, и даже позволил себе подпрыгнуть на месте. Кажется, можно было занять свое место. Жаль, что шлем остался где-то рядом с кромкой леса – он мне теперь был нужен даже больше, чем раньше.
Я не стал лезть на рожон, заняв место за спинами третьей линии. Против атаки кавалерии во фронт я все равно ничем не мог помочь, а вот присоединиться к подкреплениям – вполне.
Сквозь спины своих новых соратников я видел приближающуюся рысцой линию рейтар. Судя по цветам, я уже встречался с этими рейтарами во время атаки Лопиталя. Что же, пришло время посчитаться.
Рейтары держали почти ровную линию, которая начала ломаться только после первых выстрелов из пистолетов, которые принимала на себя первая линия пикинеров. Когда рейтары стали уходить, так и не ввязавшись в ближний бой, раздались приказы на смену линии – из-за спин пикинеров выдвинулись мушкетеры, давшие по спинам рейтар не вполне стройный, но вполне успешный залп.
Из задних линий стали выскакивать легковооруженные солдаты, которые подхватывали раненых и оттаскивали их с передовой. Я присоединился к ним. Схватил под руки пикинера, зажимавшего рану на боку – пуля пробила кирасу. У него было мало надежды, но оставлять его на первой линии, так или иначе, было нельзя. Я тащил его все дальше от первой линии, пока кто-то не положил мне руку на плечо. Я поднял голову и уткнулся в старческий взгляд человека, у которого совсем не было доспехов или оружия.
- На этом все, солдат.
Я оставил раненого и вернулся в строй. Пауза после атаки рейтар сменилась совместной атакой легкой кавалерии и драгун, которые вели огонь из-за спин гусар.
Это не было страшно – гусарам было не пробиться через линию копий, по крайней мере, пока, а наши мушкетеры вполне давали бой драгунам, благо стрельба шла вразнобой.
Я теперь был в третьей линии, и хорошо видел все, что происходило впереди. Прямо на меня, огибая выставленные пики, выскочил гнедой жеребец без всадника. Я едва успел отскочить в сторону, и жеребец снес не меня, а стоявшего чуть за мной парня, который до этого сопровождал меня к полковнику. Через считанные мгновения перепуганного зверя все же успокоили навсегда, но парень уже был мертв.
И в этот момент из-за спин спешенных драгун появились кирасиры. Не могло быть и речи о стройной линии удара, но их было много, а наша линия пик была сломана. Они начали стрелять из пистолетов – мушкетер по левую руку от меня упал замертво с пробитой головой – а после этого врубились в наш строй.
Большой скорости не было, поэтому удар не смел первые линии, но кирасиры, прорвавшись через пики, начинали рубить мушкетеров. Я закрыл одного из них, отбив удар сверху своей саблей, а в это время кирасира стащили из седла с другой стороны и добили. Однако буквально в ту же брешь в строе тут же ворвался еще один кирасир – он только теперь выстрелил из своего пистолета, но я не видел, куда он попал. Отбросив пистолет, кирасир поскакал прямо на двоих солдат, все еще стоявших над телом его соратника. Я устремился наперерез и бросил в голову лошади саблю, стараясь попасть в глаза. Не знаю, попал ли я именно по глазам, но лошадь сбилась, встала на дыбы, сбрасывая всадника, а потом стала метаться, сшибая и наших солдат и вступивших в рукопашную драгун.
На миг я окинул бой взглядом и понял, что пехота сейчас дрогнет. Первой линии больше не было, как и большей части второй. По сути, сейчас я и другие легковооруженные солдаты были на передовой и, конечно, следующая атака нас сметет.
Я посмотрел на приближающегося противника. Здесь уже не было тактики – смешались и гусары, и кирасиры, и драгуны. Мелькнули знамена. Я наклонился и взял из рук мертвого пикинера его оружие – больше мне ничего не оставалось.
Я смотрел прямо на приближающуюся смерть, забыв, как буквально пару часов назад – или когда началась эта битва? – зажмурил перед ней глаза. Они были уже на расстоянии выстрела из пистолета, я видел их очень хорошо и четко, не видя больше ничего.
Именно поэтому я сначала услышал, а только потом увидел атаку нашей кавалерии, буквально скосившую переднюю линию неприятеля.
- Это Лопиталь! Слава маршалу!
Я моргнул, начал поворачивать голову, но тут прямо на острие моей пики на полном скаку наткнулся жеребец, понесший одного из рейтар. Я не удержался на ногах и отлетел назад, врезавшись с лязгом в кого-то в доспехах. Этот кто-то послал мне проклятия по-итальянски, но я, не слушая, вскочил на ноги и поспешил к сброшенному рейтару.
У меня вновь не было меча, поэтому я с разбегу врезался в него, пока он пытался подняться, а потом стал бить его кинжалом, пока из его рта не пошла вспененная кровь.
Вокруг раздавались крики, и среди воплей боли и молитв я слышал радостные восклицания:
- Лопиталь! Монжуа, Нотр-Дамм! Это резерв! Сиро пришел на помощь.
***
- Построиться! Пикинеры – в первый ряд!
Музыка битвы тут же сменилась. Зазвучали полковые барабаны. Над потрепанным полком, заглушая крики, грохот и лязг, начали разноситься приказы. И полк, как некий причудливый механизм, зашевелился, заскрипел зубчатыми колесами и ременными приводами. На места выбывших вставали новые люди – фигурки, движимые невидимым заводом, спрятанным под доской поля битвы. И оказалось, что пьемонтцы, которые только что из последних сил держали строй под натиском имперской кавалерии, это не толпа вооруженных мужчин, а стальной кулак. И теперь была его очередь наносить удар.
Я все еще был с Пьемонтским полком, когда он перешел в контратаку, оставляя за собой небольшой отряд для прикрытия раненых. Ближайший барабан находился довольно далеко от меня, и все же ритм, который он задавал – повелительный, бодрый, не терпящий сопротивления – овладел мной. Я подстроился под марш второй линии, за которой находился.
Душа опустела, но не лишившись чего-то, а будто бы освободившись для чего-то, для кого-то чувства, которое было для меня некоторой новостью. Я определил его для себя, продолжая мерно идти вперед на расстроенные ряды имперской конницы и видя, как некоторые солдаты, шедшие впереди и рядом со мной, падали, становясь жертвами беспорядочного огня рейтаров и драгун. Это было чувство единства – меня не было, были только мы. И мы ломили. Я, помимо своей воли, растянул губы в широкой улыбке и поудобнее перехватил шпагу, подобранную мной рядом с телом одного из погибших капитанов Пьемонтского полка.
Противник не хотел отпускать победу, которая, казалось, уже была у него в руках. В наш строй врезалась группа кирасир – они пытались добраться до знамени и полковника. Но теперь судьба была на нашей стороне – кирасиры разбились о пикинеров, а тех, кто прорвался, изрубили солдаты глубины построения – белый крест на большом черном полотнище, а также стяг маркиза с серебряным орлом все еще возвышались над нашим строем.
После этого противник дрогнул – гусары, которым легче всего было управлять своими конями, стали отступать. За ними попятились и остальные.
Лишь раз еще имперцы отозвались попыткой контратаки. Это было слева от меня – они били в край нашего построения, рассчитывая пробиться через брешь между пьемонтцами и прикрывавшими нас всадниками из резерва. Это была атака обреченных.
Я видел, как рыцари с полковыми знаменами Полка де Вера врезались в наш строй. Некоторые из них наткнулись на две-три пики одновременно. Другие, отклонив пики или просто миновав их, врубились в первую линию, увязая в ней без продвижения. Здесь их стаскивали с коней и добивали на земле или расстреливали мушкетеры. Финалом этой отчаянной попытки был удар во фланг и в спину увязшим кирасирам со стороны нашей кавалерии резерва. Знамена дернулись, потом одно исчезло в гуще боя, а второе продолжало горделиво держаться – жаль, что ветер не наполнял его. Наконец, пало и оно.
- Эй, не стой, приятель.
Солдат, шедший за мной, беззлобно, но чувствительно пихнул меня в плечо. Мне захотелось тут же поставить нахала на место, но я остановил себя – он не мог знать, кто я. Кроме того, он был прав – я сбился с шага, глядя на гибель врага.
Я все же не удержался и бросил еще один взгляд налево и увидел одно из захваченных знамен в глубине нашего строя – его выносили из боя.
По большому счету, здесь все было кончено. Противник отступал, оставляя за собой трупы, а также раненых и сдающихся. Раненых пока оставляли, а пленным спутывали руки и отправляли к обозу вместе с сопровождением.
Мимо нашего строя промчался молодой всадник без доспехов. Я рванулся вперед, расталкивая мушкетеров второй линии.
- Гонец! Что на правом фланге?!
Однако он промчался слишком быстро и, скорее всего, даже не услышал мой крик.
Прямо впереди, за мельтешением отступавшего противника, вдруг показались наши знамена. Их заметил не только я – по всему строю пронесся вздох, исполненный осторожной, но искренней радости. Я же продолжал шарить взглядом по приближавшимся полотнищам, пытаясь понять, кто это движется.
Понятно было, что это кавалерия. Но кавалерия левого фланга была большей частью разбита. Сиро атаковал с фланга – его знамена я видел. Один раз мелькало знамя Лопиталя – он поддерживал Сиро. Я остановился, как вкопанный, и солдат, шедший за мной, налетел на меня, обложив бранью. Но я даже не обратил на него внимания.
Не может быть. Герцога не может здесь быть, потому что не может быть никак. Но и ошибки быть не может – если это наша кавалерия, то она может быть только с правого фланга. А это значило, что пока мы здесь терпели поражение от правого крыла неприятеля, герцог, в свою очередь, разгромил или, по крайней мере, опрокинул левое его крыло, затем прошел по тылам имперцев и вышел в спину их правому крылу. А это в свою очередь означало, что мы или уже победили или очень близки к победе.
Я вскинул руки вверх и закричал от радости, не скрывая чувств и ловя на себе удивленные взгляды проходивших мимо пьемонтцев. Вспышка радости, впрочем, дав мне сил, тут же уступила место новой сосредоточенности – нужно было закрепить победу и, по возможности, превратить ее в разгром. И пускай именно я мало что мог для этого сделать, я поспешил вперед, пытаясь добраться до свиты маркиза д’Андело.
- А, вы живы, де Гер…
Д’Андело лежал на носилках, которые несли трое солдат и один офицер. Он был без кирасы и держался за окровавленный, перетянутый повязкой правый бок.
- Вам не следует быть здесь, господин маркиз.
- Ерунда! Мой полк идет в атаку, а я отлеживаюсь среди слуг и обозных баб?
Несмотря на браваду, выглядел д’Андело паршиво, и я не стал бы ручаться за то, что он доживет до сегодняшнего вечера.
- Гонец, который проносился мимо нас, ничего вам не сообщил?
- Он сказал, что другие полки центра тоже перешли в атаку, и что мы отбили часть наших пушек.
- А о монсеньоре герцоге есть новости?
Носилки качнулись, лицо д’Андело исказила гримаса боли, и он нашел в себе силы лишь для того, чтобы отрицательно помотать головой. Немного придя в себя, маркиз отвернулся от меня, откинулся на носилках и крикнул – точнее хотел крикнуть, но получилась жалобная просьба:
- Вина!
Я не стал его больше ни о чем спрашивать. Пока можно было выдохнуть – полк шел вперед, не встречая сопротивления. Противник откатился назад, завязавшись в драке с всадниками, которых – я надеюсь – вел герцог.
Пространство перед наступавшим строем расчистилось. Теперь мы шли вперед, ожидая другого приказа.
Я увидел, что к нам приближаются всадники под нашими знаменами, среди которых я узнал знамя герцога. Значит, я не ошибся – мы действительно были близки к победе. Один из офицеров приподнялся к д’Андело, который, казалось, был близок к впадению в беспамятство, и что-то ему негромко сказал. Маркиз обессилено махнул рукой, после чего последовали приказы по полку остановить движение.
Пока всадники приближались, строй расступался перед носилками, которые, в свою очередь, перемещались к фронту. Я шел рядом и заглядывал в лица солдат. Видимо, маркиз был хорошим полковником, потому что многие солдаты смотрели на него с явной тревогой.
Герцог был здесь собственной персоной. Его начищенные доспехи ухитрялись блестеть даже в этот пасмурный день. Белые перья на шлеме несли на себе несколько капель крови, а на обнаженном мече было не несколько капель – он был в крови по рукоять.
Герцог показал своей свите остановиться, а сам подъехал ближе к носилкам и поднял забрало своего шлема.
- Добрый день, господин маркиз. Что можете сказать?
- Все атаки противника отбиты, после этого мы перешли в наступление. Пьемонтцы не посрамили свою честь.
Несмотря на свое состояние, маркиз откуда-то изыскал силы, чтобы отвечать четко и достаточно громко – его слова услышали многие солдаты первой линии.
- Понятно. А почему вы ранены?
- Так получилось, монсеньор герцог.
- Будьте аккуратнее. Мой врач окажет вам помощь. Отправляйтесь к нему немедленно – мои люди вас сопроводят.
Герцог, не оборачиваясь, сделал знак рукой, и от его свиты отделились два всадника в легкой броне.
- Благодарю, монсеньор герцог, но я бы предпочел остаться со своими людьми.
Герцог, который в этот момент смотрел в сторону продолжавшейся баталии, обернулся и вновь бросил взгляд на д’Андело:
- Нет, запрещаю. Сейчас от вас нет толку. Мой врач вам поможет, а здесь справится один из ваших офицеров.
По лицу д’Андело было видно, что он хотел бы еще поспорить, но герцог уже не смотрел на него. Его взгляд бродил по рядам пехотинцев и, наконец, упал на меня.
- Де Гер! Я думал, ты помер! Как тебя занесло в пехоту?
- Долгая история. Вы позволите присоединиться?
- Конечно! А почему ты на ногах – где Сарацин?
У меня перед глазами всплыла морда Сарацина и мольба в его глазу, но я не показал свои настоящие чувства:
- Убит.
- Нда… жаль, хороший был скакун. Ладно, за мной подарок. Так…
Он посмотрел на двоих молодых людей из свиты, которых до этого подозвал для помощи маркизу, а после этого ткнул в одного из них:
- Ты – уступи.
Парень замешкался и растерянно глянул на герцога, а потом на меня. Он, очевидно, думал, что пробудет весь этот день в седле, и его трудно было за это винить.
- Уступи-уступи. Де Гер половины из вас стоит, а вынужден мерить поле боя пешком, как какой-то крестьянин. Как доставишь господина маркиза к моему шатру, отдай приказ начинать готовиться к пиру.
Я принял поводья и благодарно кивнул парню – кажется, это был один из шевалье с Юга. Его кобыла оказалась не чета Сарацину, но таких, как Сарацин вообще было трудно найти. Тем не менее, я быстро освоился и поравнялся с герцогом, который уже вернулся к своей свите.
- А что им дальше делать?
- Кому?
- Пьемонтцам.
- Ах, им. Лопиталь распорядится.
- Он жив?
- Да, ранен в руку. Как я и ожидал, левый фланг развалился.
- Простите, монсеньор герцог.
- Прощаю.
- А как вообще наши дела? Мы побеждаем?
- О, да. Правда, еще осталась испанская пехота.
***
Я бросил злой взгляд на ощетиненный пиками строй, а после этого развернул кобылу и, пустив ее рысцой, направился к знаменам герцога. Мимо меня проносились отступавшие всадники. Чуть в стороне организовано отходили потрепанные пехотные полки. Я поискал глазами знамена пьемонтцев, но не нашел – возможно, они были с другой стороны от испанского построения.
Это была третья атака на окруженные терции. В первой я не участвовал – герцог отправил меня к Гассиону, всадники которого атаковали имперский лагерь.
Тот бой тоже прошел мимо меня – когда я добрался до лагеря имперцев, обоз уже был захвачен, а вошедшие в раж кавалеры хвалились тем, что разбили самого генерала Бека, который спешил на помощь имперской армии. Это было очень сомнительно – скорее разбиты были небольшие силы прикрытия. Бек все еще был в деле, и он мог быть совсем неподалеку, поэтому сопротивление терций нужно было сломить любой ценой и как можно быстрее.
Гассион отправил со мной одного из своих лейтенантов, приказав ему передать герцогу захваченное имперское знамя. Разумеется, мне он знамя не доверил, опасаясь того, что я присвою его славу. Это было понятно.
Во второй атаке пехотные полки завязали бои, связывая терции, но атака кавалерии разбилась о четкую работу мушкетеров. Мы не смогли пробиться. Я не лез на рожон, но даже так увидел, что испанцы, истощаясь и редея, пока не собирались сдаваться. Ожидая Бека или просто из профессиональной гордости, они встали намертво, будучи готовыми, кажется, и вовсе сражаться до последнего. Это было неприятно. Хотя я их понимал – из всех имперских сил, именно испанские терции были покрыты славой наиболее стойких и победоносных войск.
Где-то на краю разума я осознавал, что, если мы одолеем терции, герцог тут же станет считаться выдающимся полководцем, а его успех сулил успех и мне.
Однако и третья атака была отбита. Я не понял, что именно произошло – мы почти пробили строй и вырвались на свободное место внутри каре. Я уже видел вытоптанное пространство, усеянное ранеными и убитыми. На этот раз я волею судьбы оказался близко к первой линии, и лишь благодаря драгуну, скакавшему впереди, избежал мушкетной пули. Когда драгун свалился с лошади, мне пришлось занять его место в первом ряду. Ни пистолета, ни мушкета у меня не было, поэтому я просто пришпорил коня и направил его прямо на неприятельский строй.
Получилось шпагой отклонить пику справа от себя, а пика слева счастливо прошла мимо меня, кажется, совсем чуть-чуть коснувшись кирасы. Лошадь всем весом обрушилась на бронированного пикинера и опрокинула его. Я подхлестнул испуганного зверя, чтобы он не понес меня от страха и начал рубить и колоть сверху вниз. Так удалось вклиниться.
Рядом со мной появились бронированные кавалеры, которые пробивались в брешь, не давая пехотинцам восстановить строй. Я работал без устали, защищая ноги, которые больше не несли на себе никакой брони. И старался продолжать продвигаться. Полная остановка не сулила мне ничего хорошего.
Становилось легче – я оказался за строем бронированной пехоты, теперь мне противостояли в основном мушкетеры и легкобронированные солдаты с мечами.
Эта атака должна была закончиться успехом – одна пробитая сторона каре в одном единственном месте, и у противника все рассыплется. Даже небольшой отряд всадников сможет разнести строй ударами с тыла, а если в это время с фронта будет поджимать пехота…
Барабаны дали сигнал отступления. Я отмахнулся от обломка пики, которым меня попытались поразить в лицо, не глядя рубанул по тому месту, где должна была быть голова атаковавшего, услышал чавкающий звук и бросил взгляд назад.
На конях оставались только трое кавалеров, считая меня, а сама брешь в первой линии спешно закрывалась мечниками. Некоторые из них поднимали пики павших соратников. Я зарычал от досады и стал разворачиваться. Кобыла – плохо обученная, не ровня Сарацину – обезумела окончательно и стала на дыбы. Но это пришлось даже кстати, потому что напиравшие солдаты противника отпрянули от взбрыкнувшей лошади, а я, вцепившись в поводья что есть сил, чудом удержался в седле и смог воспользоваться заминкой, чтобы направить кобылу прямо на спины закрывавших брешь солдат.
Разбросав их, я вырвался из ловушки. Кажется, это удалось только мне. Только через три сотни шагов я начал останавливать разгоряченную кобылицу.
Мы снова были отброшены, а знамена с шипастым крестом Святого Андрея продолжали держаться, непокорно восставая против судьбы. Но мы были близки. Следующая атака все завершит – в этом не могло быть сомнений.
Герцог не участвовал в этой атаке, наблюдая с расстояния. Он спешился, снял шлем и устроил себе небольшой завтрак, используя вместо стола седло своего скакуна. Разумеется, у него с собой было и вино, за которое отвечал отдельный человек в свите – кажется, какой-то мелкий шевалье из Вандеи.
Герцог заметил мое приближение и отвлекся от небольшого куска сыра, который он нарезал боевым кинжалом – впрочем, это было первое дело этого клинка в этот день.
- Снова неудача?
- Они не сдаются!
- Спокойно. Сдадутся. Никуда не денутся. Снаряды и порох у них заканчиваются, а Бека все нет и, судя по разъездам, в ближайшие часы не будет. Де Рену, дай де Геру флягу.
Я благодарно принял флягу и сделал несколько жадных глотков прохладного вина. В голове стало проясняться, а сердце забилось ровнее.
- Вы будете участвовать в следующей атаке?
- Чуть позже – завтрак.
- Солдаты сражаются лучше, когда видят, что вы с ними.
- Ну и что, мне все бросить теперь? Не волнуйся, де Гер, испанцы никуда не денутся.
Герцог отвернулся и окликнул одного из своих спутников:
- Бонферас, отправляйся к Лопиталю, передай ему, чтобы не лез вперед без приказа.
После этого, вернувшись к сыру, герцог снова обратился ко мне:
- Гассион атакует с севера, Лопиталь тоже наготове. У нас полное превосходство, теперь можно не торопиться.
Со стороны поля боя появился всадник. Он пришпоривал коня, как мог, направляясь прямо к нам. Герцог нахмурился и отбросил от себя сыр, тут же взяв прилежно поданную ему салфетку для рук.
- Они сдаются! Монсеньор герцог, они хотят переговоров!
Всадник чуть ли не на скаку спрыгнул с седла и поспешил к герцогу, держа в руках свернутый лист бумаги. Герцог принял листок, быстро пробежал его глазами, улыбнулся уголками губ и ткнул меня им в грудь.
- Это победа, де Гер!
Я взял листок и стал читать. Написано было по-французски. Это была короткая записка, в которой испанский командующий предлагал обсудить условия капитуляции. Я бросил взгляд на подпись. Затем прочитал ее еще раз. Затем снова прочитал всю записку. После этого я скомкал записку и посмотрел на испанский строй, напоминавший мне раненого волка, сжавшегося и подобравшегося для последней в своей жизни схватки.
Записка была обращена к герцогу, поэтому он изволил сам возглавить группу для переговоров, включившую в себя в итоге почти всю его свиту. Разумеется, всем хотелось получить свой кусочек победы, даже тем, кто ни разу за этот день не обнажил меч.
Я присоединился к этой компании, держась поближе к герцогу, но не стремясь занять место по правую или левую руку от него – там все было уже занято.
- Рысцой!
Свита перешла на рысцу, и мне тоже пришлось. Что он делает? Со стороны испанских позиций видно не переговорщиков, а набирающую ход кавалерию. Я бросил взгляд на спину герцога, который так и не надел обратно свой шлем, и теперь его черные волосы свободно развевались по ветру.
И тут со стороны испанской первой линии послышались выстрелы. Стреляли по нам. Я чертыхнулся, выхватил из рук одного из кавалеров белое полотнище и поскакал в сторону терции, пытаясь показать, что это не атака. Прозвучало еще несколько выстрелов. Они не были опасны – герцог был еще далеко от испанцев. До меня донеслось, съеденное расстоянием и шумом ветра в моих ушах, сказанное по-испански:
- No disparen! No disparen!
Кто-то в рядах неприятеля осознал произошедшую ошибку. Выстрелы прекратились. Я стал гарцевать в виду испанского строя, пытаясь поднять белый флаг повыше, чтобы больше таких недоразумений не было.
Однако это было больше не нужно. Я обернулся назад и увидел, что герцог повернул в сторону от неприятеля и теперь уходил ближе к позициям нашей пехоты. Я вновь подхлестнул кобылу и поспешил за ним.
Когда я нагнал свиту, до меня донесся голос герцога, и он явно был очень недоволен:
- Готовьте общую атаку. Всех. Гассиона, пикардийцев, шотландцев, Сиро. Самое жалкое отребье, которое сегодня под нашим флагом. Если надо, выведите на поле боя лекарей, слуг и поваров…
- Монсеньор герцог!
Я пытался поравняться с ним, но он даже не обернулся на мой возглас.
- Ждите моего сигнала. Мне нужны их знамена, вы поняли? Каждому, кто принесет мне знамя, даю сто ливров.
- Монсеньор герцог! Это ошибка! Они решили, что это атака.
Герцог глянул на меня, как на досадную помеху, а затем снова отвернулся.
- Посмотрите на меня!
После этого восклицания на меня посмотрели все, кто его услышал, кроме герцога. Наконец, очень медленно и размеренно голову повернул и он.
- Они увидели отряд всадников при полном доспехе и со знаменами, который быстро двигался в их сторону. Что им было думать? Дайте им еще одну возможность сдаться.
- Нет. Я не потерплю такого отношения к себе. У них была возможность, они ею не воспользовались. Теперь я возьму свое.
- Тогда дайте мне возможность избежать лишнего кровопролития!
- Что? Тебе? Это с чего бы?
- Потому что я прошу вас об этом, монсеньор герцог. Вы знаете, я верен вам, как никто, притом, что я не связан с вами никакими обязательствами. И я никогда не просил вас ни о чем. Все милости, полученные мною от вас, это ваше решение, ваше желание. Сейчас я в первый раз в жизни прошу вас – дайте мне возможность убедить их сдаться.
Герцог смотрел мне прямо в глаза, и я не собирался отводить взгляд. Наконец, он отвернулся, а потом хлопнул себя по закрытому доспехом колену.
- Черт бы тебя побрал, де Гер! Ну, почему тебе нужно обязательно залезть в самую грязь по колено?! Ладно, черт с тобой. Будет тебе возможность. Убирайся, пока я не передумал!
Я благодарно кивнул и направил лошадь в сторону испанцев.
- Де Гер!
Герцог успел за мгновение до того, как я пришпорил бы кобылу.
- Де Гер, мне нужны их знамена. Они отдадут их или я возьму их сам. Ты понял меня?
Я кивнул и поскакал вперед, не оборачиваясь.
***
Конец первой части.
Ваш Мещанин.
Для желающих поддержать меня монетой номер карты Сбербанка: 2202 2050 3032 0201.