Мелодия тишины
- Нет! – крикнула Нувокка, но было поздно.
Первый – любит кошек, дома его ждет серый пушистый бродяга. Второй – женат, и даже немножечко счастлив. Третья – блохастая и до смерти любит второго. Четвертый – тайно коллекционирует ракушки. Пятая – злится на сына.
Столько суеты, столько звуков, ужасная какофония. Капюшон дрогнул, поднимаясь вверх. Сегодня всё будет совсем по-другому.
Шестой – винит себя за ссору. Седьмая – боится темноты. Восьмая – любит жевать кукурузу в стойле. Девятый – воет на звезды. Десятый – красиво поет, когда никто не видит.
Шорох копыт по песку. Стальной лязг зубов. Иногда нужно смиряться с шумом, иногда нужно просто присоединиться к врагу, чтобы достать его изнутри.
Одиннадцатая – вышла замуж за второго по пьяни, но очень этим довольна. Двенадцатый – скрывает от всех работу в Гесатто. Тринадцатый – чертов везунчик, поэтому его не пускают в игорные дома Карреда. Четырнадцатая – откусила третьей ухо, и очень гордится сим фактом. Пятнадцатый – отмечает свой сороковой день рождения.
Крики только нарастают. Злит, злит, бесит! Боль притупилась, осталось только – горящее, разрывающее грудь желание достать каждого из них, визжащего, топочущего, хныкающего, ругающегося. Оборвать каждую из этих струн.
Шестнадцатый – хочет укусить семнадцатого за круп. Семнадцатый – хочет схватить шестнадцатого за гриву. Восемнадцатый – боится лошадей, но мужественно терпит, чтобы понравиться пятой. Девятнадцатый – скучает по дому и по родителям. Двадцатый – любит есть из рук тринадцатого.
Лишь один голос выделяется из остальных. Женский, захлебывающийся от ужаса. Он кричит «Хватит! Остановись! Хватит!». Что ж, ладно, этот голос хотя бы приятен слуху, как касание теплой руки.
Двадцать первый – родился в одном табуне с двадцать вторым. Двадцать второй – не мыслит жизни без двадцать первого. Двадцать третий – не хочет тащить телегу дальше. Двадцать четвертая – была украдена и хочет вернуться на родные поля. Двадцать пятый – не представляет, как быть без вещей, которые нужно охранять.
Когда есть цель, усталость отступает на второй план. Челюсти сжимаются и разжимаются, как новенький капкан. И кто сказал, что идеальную машину для убийства не нужно мотивировать?
Двадцать шестая – ждет щенков от двадцатого. Двадцать седьмой – мечтает искупаться в Мелкоморье. Двадцать восьмой – думает, что лучше подарить сыну: йони или деревянную лошадку. Двадцать девятый – знает секрет двенадцатого, но не хочет сдавать его. Тридцатая – мечтает о новой узде, которая не будет натирать нос.
Звуки становятся тише. Они больше не пытаются защищаться, они бегут, как звери от расползающегося пожара. Огонь ненасытен. Он не остановится, пока не поглотит всё, что сможет. Такова его природа.
Тридцать первая – боится первой мириться с шестым. Тридцать второй – вечно ворчит на сквозняки в пустыне. Тридцать третий – грызет повод, надеясь, что однажды ему удастся вернуть себе свободу. Тридцать четвертая – помогает тридцать третьему грызть, просто за компанию. Тридцать пятый – учится писать, чтобы однажды сбежать в город.
Зубы щелкают в считанных сантиметрах от бледного лица. Лишь в последний момент родной запах заставил дернуться в сторону. Нужно быть внимательнее и запомнить, где она стоит. Впервые помимо ярости внутри рождается что-то еще – смятение.
Тридцать шестая – жалобно ржет в поисках восьмой. Тридцать седьмой – прячет в сундуке реликтовую книгу, надеясь продать подороже. Тридцать восьмой – любит стоять у костра и слушать людские разговоры. Тридцать девятая – думает открыть свою подпольную мастерскую. Сороковой – всего лишь плачет от счастья, глядя в темное небо.
Снова и снова, одного за одним. Больше нет ярости. И смятения тоже нет. Остались голые животные инстинкты: хватать все, что движется, а что не движется – подвинуть и схватить.
Сорок первый – злобно храпит на пьяных людей. Сорок второй – хочет украсть у тридцать седьмого книгу, чтобы подарить ее тридцать пятому. Сорок третий – готовит для пятнадцатого самый лучший в его жизни сюрприз. Сорок четвертая – любит ржать, когда ей хорошо и весело. Сорок пятый – задумчиво роет копытом землю, надеясь откопать что-то вкусненькое.
Еще немного, работа почти закончена. Догонять становится трудно: то и дело под ноги попадаются тела и разбросанные вещи. Острый запах крови подстегивает не сбавлять темпа. Вдруг кто-то из них всё же решится встретить врага лицом к лицу?
Сорок шестой – мечтает о большой семье и собственной земле. Сорок седьмая – подкармливает девятого, когда хозяин оставляет его из-за шума без еды. Сорок восьмой – собирается завтра вернуться в родной клан. Сорок девятая – гордится новеньким седлом с яркими лентами на ремнях. Пятидесятый – приглядывает за девятнадцатым по просьбе его отца.
Замах – удар. На мгновение перед глазами все темнеет, но это не останавливает челюсти ни на мгновение. Гортанный рык разносится над пустыней. Ему нравится.
Пятьдесят первый – хочет снова участвовать в скачках со своим старым хозяином. Пятьдесят вторая – зажигает фонарики для седьмой. Пятьдесят третий – думает, что он хищник, пусть и с копытами. Пятьдесят четвертый – любит разглядывать рисунки на потертых артах. Пятьдесят пятый – ластится к восемнадцатому, несмотря на его страх.
Дышать становится трудно, настолько воздух пропитался тяжелым кислым запахом. Пора бы остановиться. Вот сейчас – просто упасть и расслабить онемевшую от напряжения пасть.
Пятьдесят шестая – любит вставать на дыбы под неуверенным всадником. Пятьдесят седьмой – носит штаны задом наперед, как завещала бабушка. Пятьдесят восьмая – продает пятьдесят второй фонарики с цветными стеклами. Пятьдесят девятый – молится за благополучие стоянки. Шестидесятый – обижается на одиннадцатую за ее глупый выбор жениха.
Быстрый шаг. Тяжелое дыхание.
Шестьдесят первая – прячет клок каждой десятой обстриженной овечки в карман.
Медленный шаг. Глаза слезятся от поднятых туч песка и пыли.
Шестьдесят второй – умеет делать мыльные пузыри из воды Красного озера.
Капюшон тихо опускается. И вот он – последний шаг. Влажный хруст.
Шестьдесят третья – смеется над дрянными шутками.
Наступила тишина. Тридцать пять человек, восемь собак, двадцать лошадей, наконец, умолкли. Анахатти обернулся. Нувокка стояла на прежнем месте, закрыв лицо руками. Всё, что осталось и не кануло в небытие – биение ее сердца. Неровное и сбивчивое. И этот ритм навсегда отпечатался в памяти демона. Это была его мелодия тишины.
