Йосел Раковер говорит с Б-гом

Варшава, 28 апреля 1943 г.

Я, Йосел, сын Давида Раковера из Тернополя, хасид ребе из Гуры, потомок рода святых и великих праведников из семейств Раковеров и Майзлес, пишу эти строки в час, когда Варшавское гетто пылает, а дом, в котором я нахожусь теперь, — один из последних, еще не объятых огнем. В течение нескольких часов мы подвергаемся обстрелу, и стены вокруг меня рушатся. Еще немного и дом, в котором я нахожусь, превратится в могилу для своих защитников и жильцов, как и все наши дома в гетто. Огненно-красные острые лучи солнца, проникающие через маленькое окошко моей комнаты, из которого мы дни и ночи стреляли по врагу, говорят мне, что теперь вечер, сумерки заката. Солнце, конечно, не знает, насколько не жаль мне, что больше не увижу его...

С нами случилось странное: все наши представления и чувства изменились. Смерть, быстрая смерть, которая приходит в одно мгновение, для нас избавитель, освободитель, который разрывает наши цепи. Лесные животные кажутся мне такими дорогими и ценными, что мне больно слышать, как с ними сравнивают преступников, которые теперь стали хозяевами Европы. Неправда, что в Гитлере есть что-то от животного. Он - я в этом полностью убежден - типичный ребенок современного человека. Человечество родило и воспитало его, и он является прямым, неподдельным выражением самых сокровенных побуждений человечества...

Миллионы людей в большом, обширном мире, влюбленные в день, солнце и свет, не знают и не имеют ни малейшего представления о тьме и бедствиях, которые несет нам солнце. Преступники превратили его в орудие в своих руках; они использовали солнце как прожектор, чтобы обнаружить следы беглецов, пытающихся от них сбежать. Когда я спрятался в лесу с женой и детьми - их тогда было шестеро - именно ночь, только ночь скрывала нас в ее сердце. День доставил нас к нашим преследователям, охотившимся за нашими душами. Как я могу забыть день той немецкой огненной бури, которая обрушилась на тысячи беженцев по дороге из Гродно в Варшаву? Их самолеты появились на рассвете вместе с солнцем, и весь день они беспрестанно убивали нас. В этой резне, спустившейся с небес, моя жена умерла с нашим младшим ребенком семи месяцев на руках, а двое из моих оставшихся в живых пятерых детей бесследно исчезли в тот же день. Их звали Давид и Иеуда, одному было четыре года, другому шесть.

Когда солнце село, горстка выживших снова двинулась в сторону Варшавы. Но я прочесал леса и поля с тремя оставшимися детьми в поисках. «Давид! Иеуда!» - всю ночь наши крики рассекали, как ножи, смертоносную тишину, окружавшую нас, и все, что отвечало нам из леса, было эхом, беспомощным, душераздирающим, страдающим, когда мы страдали, далеким голосом стенания. Я больше никогда не видел этих двух мальчиков, и мне во сне сказали, чтобы я больше не беспокоился о них: они были в руках Г-спода неба и земли. Остальные трое моих детей умерли в Варшавском гетто в течение года.

Рахель, моя маленькая дочь, десяти лет, слышала, что в городских мусорных баках по ту сторону стен гетто можно найти кусочки хлеба. Гетто голодало, и умирающие валялись на улицах, как тряпки. Люди были готовы умереть любой смертью, но не от голода. Вероятно, это связано с тем, что в то время, когда систематические преследования постепенно разрушают все остальные потребности человека, желание поесть - последнее, что остается, даже при смерти. Мне рассказывали об одном полуголодном еврее, который сказал кому-то: «Ах, как я был бы счастлив умереть, если бы в последний раз смог сесть за стол, как менч (человек)!»

Рахель ничего не сказала мне о своем плане - преступлении, караемом смертью. Она отправилась в опасное путешествие с подругой, другой девочкой того же возраста.

Ночью она вышла из дома, и на рассвете была обнаружена со своей маленькой подругой за воротами гетто. Нацистские часовые и десятки их польских помощников немедленно отправились в погоню за еврейскими детьми, которые осмелились искать на помойках кусок хлеба, чтобы не умереть от голода. Люди, которые лично испытали эту человеческую охоту, не могли поверить в то, что видели. Даже для гетто это было в новинку. Вы могли подумать, что за опасными сбежавшими преступниками гнались, - так эта ужасающая стая напала на двух полуголодных десятилетних детей.

Они не могли долго бежать. Одна из них, моя дочь, израсходовав последние силы, в изнеможении упала на землю. Нацисты прострелили ей голову. Другой девочке удалось вырваться из их лап, но через две недели она умерла. Она сошла с ума.

Яаков, наш пятый ребенок, мальчик тринадцати лет, умер от туберкулеза в день своей бар-мицвы. Его смерть была для него освобождением. Последний ребенок, моя дочь Хава, погибла в возрасте пятнадцати лет в «облаве на детей», которая началась на восходе солнца в последний Рош а-Шана и продолжалась до захода солнца. В тот первый день нового года сотни еврейских семей потеряли своих детей еще до наступления вечера.

Теперь наступает мой час. Подобно Иову я мог бы сказать о себе: «Нагим я вышел из чрева матери моей, и нагим возвращусь я туда». И эти слова отозвались бы тысячеголосым эхом. Мне сорок три года, и, оглядываясь на прожитые годы, я утверждаюсь в уверенности (в той мере, в какой человек может быть уверенным в себе), что жил честно. Удача сопутствовала мне в жизни, но я никогда не кичился этим. Дом мой был открыт для всех нуждающихся, и я был рад делать людям добро. Я служил Б-гу восторженно и просил у Него только одного: чтобы дал мне служить Ему «всем сердцем твоим, всею душою твоею и всею силой твоей». После всего пережитого мною я не могу утверждать, что мое отношение к Б-гу не изменилось, но знаю, что моя вера осталась неизменной. Раньше, в добрые времена, я относился к Нему, как к Тому, Кто неустанно осыпает меня своими благодеяниями, я же всегда оставался в долгу перед Ним. Теперь я отношусь к Нему, как к Тому, Кто и мне что-то должен. Поэтому я полагаю, что имею право требовать от Него. Но я не говорю, как Иов: «Объяви мне, за что Ты со мною борешься». Те, кто выше и лучше меня, убеждены, что это не наказание за грехи и что происходит в мире нечто ни с чем не сравнимое — час эстер паним, час сокрытия Лика.

Б-г сокрыл Свое лицо от мира и тем самым принес людей в жертву их диким инстинктам. И поэтому кажется мне вполне естественным, к сожалению, что когда в мире властвуют инстинкты, первыми их жертвами приходится быть тем, в ком живет нечто Б-жественное, чистое. В этом нет утешения. Но судьба нашего народа решается не согласно земным расчетам, а согласно устремлениям, духовным и Б-жественным, и поэтому верующий еврей обязан видеть в происходящем часть большого счета Б-га, по сравнению с которым так малы все человеческие трагедии. Это не означает, что верующие евреи должны безропотно принимать беды, говоря: «Судья - праведен, и суд Его праведен», т. е. что мы заслужили те удары, которые мы получаем, ведь в этом было бы самоосквернение и осквернение Имени Б-жьего.

В нынешнем положении я, разумеется, не жду чудес и не прошу Б-га сжалиться надо мной. Я не буду пытаться спастись и бежать отсюда. Я помогу огню, смочив одежду бензином. У меня осталось еще три бутылки с бензином после того, как несколько десятков таких бутылок израсходованы на врагов. Это было великое мгновение в моей жизни, я смеялся. Никогда бы не подумал, что гибель людей, даже если эго враги, даже если это такие враги, может так обрадовать меня. Пусть гуманисты-глупцы говорят, что им угодно. Отмщение и стремление к возмездию было и всегда будет подпиткой для сопротивления угнетенных, и самым большим удовлетворением для души. До сих пор я никогда не понимал с такой ясностью изречение Гемары: «Велико и свято отмщение, заключенное меж двумя Именами, как сказано: Б-г отмщений - Г-сподь». Теперь я понимаю это. Теперь почувствую и познаю, почему радуется сердце при мысли о том, что на протяжении тысячелетий мы называем нашего Б-га Б-гом отмщений — «Б-г отмщений - Г-сподь».

И теперь, когда я вижу жизнь и мир тем ясным, особым взглядом, который лишь в редких случаях дается человеку перед смертью, мне кажется, что есть коренное различие между нашим Б-гом и их богом. Наш Б-г — Б-г отмщений. Нашей Торой предусмотрены строжайшие наказания за незначительные проступки, но достаточно было Санедрину вынести смертный приговор один раз в семьдесят лет. чтобы его сочли жестоким.

Их бог заповедовал любить всякого, кто сотворен по образу и подобию. И ради своего бога они проливают нашу кровь ежедневно вот уже две тысячи лет…

Да, я говорю о мести. Лишь изредка мы видели настоящую месть, но когда мы пережили ее, она была так утешительна, так сладка, так наполнена счастьем, что для меня это было так, как если бы открылась новая жизнь. Танк внезапно появился на нашей улочке, и был засыпан из каждого укрепленного дома вокруг бутылками с горящим бензином. Но ни одна из них не сработала. Танк продолжал наступать без повреждений. Я с друзьями ждал, пока танк с грохотом промчится мимо, буквально у нас под носом, потом мы все атаковали его одновременно через наполовину заваленные окна. Танк загорелся, и из него выскочили шесть горящих гитлеровцев. Да, они горели! Они горели, как евреи, которых они сжигали, но кричали больше, чем евреи.

Варшавское гетто погибает с боем, с выстрелами, с борьбой, в пламени, но без воплей. Евреи не кричат от ужаса. Они принимают смерть как избавление.

У меня есть только три бутылки, и они дороги мне, как вино для пьяницы. Когда я вылью на себя содержимое одной бутылки, я положу в нее бумагу, на которой я пишу теперь, и спрячу между кирпичами... И если когда-нибудь кто-нибудь найдет ее и прочтет, быть может, он поймет чувства еврея, одного из миллионов, который умер, оставленный Б-гом, в Которого он так верит. Две оставшиеся бутылки я разобью о головы нечестивцев, когда наступит мой последний миг.

Когда началось восстание, нас было двенадцать человек, и мы боролись с врагом девять дней. Все мои одиннадцать товарищей пали. Они умерли тихо. Даже маленький мальчик - одному Б-гу известно, откуда он, ему было всего пять лет, - теперь лежит мертвый рядом со мной. Его красивое лицо улыбается, как улыбаются дети, когда мирно спят. Даже этот маленький мальчик умер так же спокойно, как и его старшие товарищи. Было раннее утро. Большинства из нас уже не было в живых. Мальчик вскарабкался на груду трупов, чтобы через прорезь окна взглянуть на мир снаружи. Так он стоял рядом со мной несколько минут. Затем он внезапно упал на спину, перекатился через тела мертвых и лежал там, как камень. Между двумя прядями черных волос на его маленьком бледном лбу появилась капля крови. Пуля в голову.

Наш дом - один из последних бастионов гетто. До вчерашнего утра, когда противник с первыми лучами рассвета открыл сосредоточенный огонь по этому зданию, все здесь были живы. Пятеро были ранены, но они продолжали драться. Вчера и сегодня, один за другим, все они пали. Один за другим, один над другим, каждый стоял, и стрелял, пока не был застрелен.

Кроме трех бутылок с бензином у меня больше нет боеприпасов. С этажей выше все еще стреляют, но, похоже, они больше не могут мне помочь. Лестница, похоже, была разрушена снарядами, и я думаю, что вскоре весь дом может рухнуть.

Я лежу на полу и пишу эти строки. Вокруг меня мои мертвые друзья. Я смотрю в их лица, и на них словно нахлынула ирония, умиротворяющая и нежно насмешливая. Как будто хотели сказать: «Потерпи немного, глупый человек, еще минута-две и тебе тоже все станет ясно». Такое же выражение мелькает на губах ребенка, который, как будто спит, протягивается моей правой рукой. Его маленький рот улыбается, как будто он смеется про себя. И мне - все еще дышащему, чувствующему и думающему, как живое существо из плоти и крови, - мне кажется, что он смеется надо мной. Как будто он видит меня насквозь. Он смеется надо мной тихим, многозначительным смехом человека, который много знает, но должен терпеть разговоры с людьми, которые ничего не знают, но думают, что знают все. Теперь он все знает, этот маленький мальчик, теперь ему все ясно. Он даже знает, почему он родился, если ему пришлось умереть так скоро, и почему он должен был умереть сейчас, - и это всего за пять лет. И даже если он не знает почему, он знает, что знать почему или не знать почему совершенно неуместно и неважно в свете откровения о величии Б-га в том лучшем мире, где он сейчас - в объятиях своих убитых родителей, к которым он вернулся.

Через час или два я тоже это узнаю. И если огонь не поглотит мое лицо, возможно, на нем будет такая же улыбка, когда я умру. Но я все еще жив. И перед смертью я хочу еще раз поговорить с моим Б-гом, как живой человек, обычный живой человек, который имел великую, но ужасную честь быть евреем.

Я горжусь тем, что я еврей, не назло миру, так относящемуся к нам, а именно из-за этого отношения. Я стыдился бы принадлежать к народам, которые произвели на свет и взлелеяли преступников, ответственных за то, что делают с нами.

Я горжусь тем, что я еврей, потому что трудно быть евреем, о, как трудно. Не нужен героизм, чтобы быть англичанином, американцем или французом. Проще, удобнее быть одним из них, но ни в коей мере не почетнее.

Да, это честь — быть евреем!

Я верю, что быть евреем означает быть борцом, вечно плывущим против человеческого потока, мутного и преступного. Еврей — это герой, мученик, святой. Вы, ненавистники, говорите, что мы дурны, злы. Мы тоньше и лучше вас, — посмотрел бы я, как бы вы выглядели на моем месте.

Я счастлив принадлежать к несчастнейшему из всех народов земли, чья Тора — образец всего самого возвышенного и прекрасного в законах и этиках. Эта освященная Тора ныне оскверняется и топчется ненавистниками Б-га, которые тем самым только увековечивают и освящают ее.

Я верю, что евреем рождаются, как рождаются художником. От этого не уйти. Это Б-жественная ценность в нас, делающая нас избранным народом. Чужому не понять это, никогда не понять высший смысл, заключенный в освящении Имени. Нет ничего целее разбитого сердца, сказал один великий праведник, и нет народа более избранного, чем народ постоянно преследуемый. Если бы не моя вера в то, что мы избраны Б-гом, я поверил бы, что мы избраны нашими бедами.

Я верю в Б-га Израиля, хотя Он сделал все, чтобы в Него не верили. Я верю в Его законы, даже если не могу найти объяснение для Его деяний. Мое отношение к Нему больше не отношение раба к своему господину, а отношение ученика к учителю. Я склоняю голову перед Его величием, но не буду целовать палку, которой Он подвергает меня наказанию. Я люблю Его, но Его Тору буду любить больше, и если бы я даже разочаровался в Нем, я хранил бы Его Тору. Вера в Б-га — религия, Его Тора — образ жизни, и чем больше нас погибает за этот уклад жизни, тем увереннее он входит в бессмертие.

И поэтому, мой Б-г, перед тем, как я умру, освобожденный от всякого страха, за пределами ужаса, в состоянии абсолютного внутреннего покоя и доверия, я позволю себе призвать Тебя к ответу в последний раз в своей жизни.

Ты утверждаешь, что мы грешили, — конечно, грешили. И поэтому мы наказаны? Я могу понять и это. Но скажи мне, есть ли на земле грех, заслуживающий такое наказание, которому подвергнуты мы.

Ты утверждаешь, что воздашь ненавистникам по заслугам! Я убежден, что будешь воздавать беспрестанно. Я не сомневаюсь в этом. Но скажи, есть ли на земле кара, способная искупить такое злодеяние?

Быть может, Ты говоришь, что теперь речь идет не о грехе и каре, что нынче час сокрытия лица, когда Ты оставил людей на произвол их инстинктов. Хочу я спросить у Тебя. Б-же, и этот вопрос жжет меня огнем губительным: что еще, о, что еще должно произойти, чтобы Ты вновь открыл нам Свое лицо?

Хочу открыто сказать Тебе, что теперь мы унижаемы и притесняемы больше чем когда-либо на нашем бесконечном пути страданий, и замученных, попранных, задушенных, погребенных заживо и сожженных заживо среди нас больше чем когда-либо, нас уничтожают миллионами. Мы вправе знать, где кончается Твое долготерпение!

И еще хочу я сказать Тебе: прошу Тебя, не натягивай веревку сверх меры, потому что она может, не дай Б-г, разорваться. Испытание, которому Ты подверг нас, столь тяжко, столь тяжко и горько, что Ты должен, Ты обязан простить тех из сынов народа Твоего, которые отвернулись от Тебя в несчастье своем и в гневе своем.

Прости покинувших Тебя в несчастье своем и прости покинувших тебя в счастье. Ты подвергал нас испытаниям бесконечной борьбы, пока боязливые среди нас были вынуждены бежать, куда глаза глядят. Не карай их за это. Трусов не наказывают, их жалеют. И над ними, больше чем над нами, смилуйся, Б-же!

Прости осквернивших Имя Твое, прости тех, кто пошел за чужими богами, кто стал равнодушным к Тебе. Ты подверг их таким мукам, и они потеряли веру в то, что Ты их Отец, что у них вообще один Отец.

Я говорю Тебе это, потому что верю в Тебя, потому что теперь я знаю: Ты мой Б-г, ведь Ты не можешь быть Б-гом тех, чьи поступки — ужасающие проявления безбожия.

Ведь если Ты не мой Б-г — чей же ты Б-г? Б-г убийц?

Если мои ненавистники столь темны и столь злы — кто я как не носитель искры Твоего света, Твоей доброты?

Я не могу восхвалять Тебя за деяния Твои, несущие страдания, но я благословляю и прославляю Тебя за то, что Ты есть, за Твое страшное величие, которое, вероятно, столь могущественно, что все происходящее теперь для Тебя не имеет значения.

Но именно потому, что Ты столь велик, а я так мал, — я прошу Тебя, остерегаю Тебя ради Имени Твоего: не показывай больше Твое величие тем, что даешь истязать несчастных.

Я не прошу Тебя покарать виновных. В конце концов они сами покарают себя, — это заложено в самой природе ужасных событий. С нашей смертью умирает совесть мира, потому что весь мир погибает с убиением Израиля.

Мир сам сожрет себя в своей порочности, он утонет в своей крови.

Убийцы уже вынесли приговор себе, и им не избежать его. Но Ты, умоляю Тебя, вынеси Свой обвинительный приговор, приговор вдвойне суровый, тем, кто стал свидетелем убийства, и хранил молчание!

Тем, кто устами осуждает убийство, в то время как они радуются ему в своих сердцах.

Тем, кто говорит в своих порочных сердцах: да, это правда, что тиран злой, но он также выполняет работу, за которую мы всегда будем благодарны ему.

В Твоей Торе написано, что вор должен быть наказан более сурово, чем грабитель, хотя вор не нападает на свою жертву и не угрожает ей, жизни и здоровью, а просто пытается украдкой лишить ее собственности. Грабитель нападает на свою жертву при свете дня. Он так же мало боится людей, как и Б-га. Вор же боится людей, но не Б-га. Вот почему его наказание должно быть более суровым, чем наказание грабителя.

Поэтому я не возражаю, если Ты отнесешься к убийцам как к грабителям, потому что их поведение по отношению к Тебе и к нам одинаково. Они не скрывают своих убийств и ненависти к Тебе и нам.

Однако те, кто хранит молчание перед лицом убийства, те, кто не боится Тебя, а боится того, что скажут люди (Идиоты! Они не знают, что люди ничего не скажут!), те, кто выражает свою симпатию к утопающему, но отказываются спасти его, те... Ох, те, клянусь Тебе, мой Б-г, это те, кого Ты должен наказать, как воров!

Смерть не может больше ждать, и я вынужден закончить. С верхних этажей все тише доносятся выстрелы. Падают последние защитники нашей крепости, и вместе с ними рушится и погибает большая Варшава, прекрасная Б-гобоязненная еврейская Варшава. Солнце заходит, и я благодарю Б-га за то, что больше не увижу его. Я вижу багрянец пожаров и клочок неба, красный и беспокойный, как поток крови. Самое позднее через час я буду уже с моей женой, с моими детьми и с миллионами других сыновей моего народа в том лучшем мире, в котором нет больше сомнений и в котором Б-г — единственный властелин.

Я умираю спокойный, но не удовлетворенный; изувеченный, но не отчаявшийся; веруя, но не прося пощады; любя Б-га, но не повторяя слепо «амен» (т. е. с осознанной верой и пониманием).

Я шел за Ним и тогда, когда Он отталкивал меня от Себя. Я исполнял Его заповеди и тогда, когда Он карал меня за это. Я любил Его, был и остался любящим Его, даже если Он подвергал меня смертным мукам, отдавал меня на осмеяние и поругание.

Мой раби часто рассказывал мне о еврее, который вместе с женой и детьми бежал от испанской инквизиции и в непогоду на маленьком суденышке добрался до скалистого острова. Молния убила его жену. Шторм унес в море его детей. Лишившийся близких, одинокий, как камень, нагой и босой, истерзанный бурей, испуганный громами и молниями, с растрепанными волосами и с руками, простертыми к небу, еврей шел дальше по скалистому необитаемому острову и взывал к Б-гу, говоря так: «Властелин миров! Я бежал сюда, чтобы служить Тебе, исполнять Твои заповеди и освящать Твое имя. Ты же много делаешь для того, чтобы я оставил мою веру. Но если Ты думаешь этими испытаниями принудить меня оставить путь истинный, я говорю Тебе, мой Б-г и Б-г отцов моих, что это Тебе не удастся. Ты можешь сокрушить меня, Ты можешь отнять у меня самое дорогое и лучшее в мире. Ты можешь подвергать меня смертным мукам — я всегда буду верить в Тебя. Знай же твердо: я еврей, и евреем останусь. И ничего не изменят испытания, которые Ты обрушил на меня и которые обрушишь!»

Это и мои последние слова к Тебе, мой Б-г ярости.

Ты сделал все, чтобы я разуверился в Тебе, чтобы я не верил в Тебя. Но я умираю, как жил, с крепкой, как скала, верой в Тебя.

Да будет восхваляем во веки веков Б-г мертвых. Б-г отмщения. Б-г истины и правосудия, Который вновь озарит лицо Свое для мира и сотрясет основы его Своим могучим гласом!

В руку Твою вручаю мой дух.