Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 9 [«大漠谣» (作者:桐华)]
Глава 9. Песня сердца
Наверное, следовало бы послать людей в «Небесный аромат», чтобы разузнать, куда направились Ичжисе и его спутники. Но я, обычно такая осторожная в Чанъани, не сделала этого. Я лишь старалась реже выходить из дома, дни напролёт проводила в павильоне, упражняясь в игре на флейте или болтая с девушками, чтобы скоротать время. Пыталась ли я намеренно забыть и избежать? Оказывается, даже спустя столько лет я всё ещё не смею взглянуть правде в глаза.
Волнуемая этими чувствами, я снова и снова играла одну и ту же мелодию:
«На горе есть деревья, на деревьях ветви,
В моём сердце ты, но знаешь ли ты о том?»
Знает ли он? К старой печали прибавилась новая, и душа моя всё больше полнилась тревогой.
Из-за окна раздался голос: «Я не хотел мешать, ждал, пока ты закончишь, но это же бесконечно!» — и вслед за тем кто-то постучал в дверь.
Я отложила флейту: «Дверь не заперта, входите».
Хо Цюйбин вошёл, взял со стола флейту и принялся вертеть её в руках: «Что ты играла? Мелодия знакомая, но я никак не могу вспомнить, что это».
К счастью, ты никогда не обращаешь внимания на такие вещи. Я с облегчением выдохнула, выхватила у него флейту и убрала в футляр: «Зачем ты пришёл?»
Он внимательно посмотрел на меня: «Хотел проверить, как ты».
Я приободрилась и улыбнулась: «У меня всё хорошо».
Он с усмешкой переспросил: «Хорошо — это сидеть взаперти целыми днями?»
Я опустила голову: «Я сама так хочу».
Вдруг он наклонился ко мне и, глядя в глаза, спросил: «Те книги, что ты просила, — ты брала их для Ли Янь?»
Он так резко сменил тему, что я опешила, потом поняла, о чём речь, отвернулась и тихо ответила: «Да».
Он приблизился к моему уху и шёпотом спросил: «А ты их читала?» Тёплое дыхание коснулось моего уха, половина лица вспыхнула. Я растерялась и резко оттолкнула его.
Он, подперев голову рукой, с улыбкой смотрел на меня. Мне стало не по себе под его взглядом, я вскочила с лежанки: «У меня дела, тебе пора».
Он нехотя поднялся и вздохнул: «Женское настроение меняется быстрее, чем погода в пустыне: только что было ясное небо, а уже песчаная буря».
Молча я открыла дверь и взглядом показала ему на выход. Он прошёл мимо, но у двери обернулся и небрежно бросил: «Знаешь, когда ты злишься, ты становишься ещё привлекательнее». Я злобно сверкнула глазами и с грохотом захлопнула дверь.
Я всё ещё злилась на Хо Цюйбина, как вдруг в дверь снова постучали. Я с досадой крикнула: «Ты опять?!»
Хунгу удивлённо спросила из-за двери: «Если не я, то кто же?»
Я поспешно открыла дверь с улыбкой: «Меня кто-то вывел из себя, но это не на тебя».
Хунгу рассмеялась: «И хорошо, что ты злишься! Ты уже несколько дней сама не своя, а сегодня на тебе хоть жизнь есть. Пойдём прогуляемся по саду, заодно и поговорим. В такую погоду сидеть в комнате — грех».
Я вдруг поняла: Хо Цюйбин разозлил меня нарочно, чтобы я отвлеклась от грустных мыслей. Он… он сделал это специально?
Хунгу, заметив, что я стою в дверях и смотрю в пустоту, взяла меня за руку и повела в сад: «Хватит витать в облаках. Я вчера подсчитала доходы — у нас хватит денег, чтобы купить ещё один павильон. Что скажешь? Я думаю…» Мы гуляли по саду и обсуждали дела.
Вдруг до нас донёсся голос Цюсян: «Господин Чэнь, прошу вас, не надо! Вы же обещали только погулять!» Мужчина, пытавшийся обнять её, не обращал внимания на её мольбы.
Мы с Хунгу переглянулись — обе были возмущены. Что он себе позволяет? Даже самые распутные столичные вельможи в «Падающей заре» ведут себя прилично. А этот нахал, видно, не знает, куда попал.
Хунгу, кокетливо улыбнувшись, вмешалась: «Какая прелесть — идём, а тут воробьи дерутся. В любви главное — взаимное желание. Если тебе по-настоящему нравится Цюсян, потрудись завоевать её сердце, чтобы она сама пошла за тобой с радостью. Вот это по-настоящему изящно».
Мужчина отпустил Цюсян и, усмехнувшись, обернулся: «Интересно говоришь. Но я предпочитаю, когда девушка сопротивляется…» Наши взгляды встретились — его улыбка застыла, моё сердце сжалось, я развернулась и пошла прочь. Он крикнул: «Стой!»
Не обращая внимания, я ускорила шаг. Он догнал меня и схватил за руку. Я оттолкнула его и, забыв об осторожности, побежала. Он кричал мне вслед по-хуннски: «Сестрица Юйцзинь, я знаю, что это ты! Я знаю!» — и в голосе его слышались слёзы, женская сущность проявилась полностью.
Я остановилась, но не обернулась. Она подошла сзади, шмыгнула носом и тихо сказала: «Я одна, просто вышла пошалить. Шаньюя здесь нет».
Я повернулась к ней, и мы долго смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Хунгу, поняв, что мы знакомы, увела Цюсян.
«Ты всё такая же! Даже в Чанъани безобразничаешь — пристаёшь к девушкам», — с улыбкой сказала я.
Мудато внезапно обняла меня и разрыдалась: «Все говорили, что ты умерла! Я плакала целый год! Почему Юй-дань перед смертью поклялся, что ты мертва?»
Я считала себя сильной, но на глазах выступили слёзы. Я сжала губы, чтобы не дать им пролиться: «Ты… ты видела Юй-даня перед смертью?»
Мудато, всхлипывая, кивнула: «Шаньюй сначала не поверил, что ты умерла, и, зная, что мы с тобой близки, послал меня узнать правду. Но Юй-дань сам сказал мне, что ты действительно мертва, и что твоё тело погребено в песках пустыни».
Я протянула ей платок, но не могла заставить себя спросить о том, что произошло с Юй-данем после пленения.
«Сестрица, ты здесь тоже продаёшь песни и танцы? Сколько нужно денег, чтобы выкупить тебя?» — спросила Мудато, вытирая слёзы.
Я тепло улыбнулась ей: «Этот павильон мой. Я его хозяйка».
Мудато хлопнула себя по лбу и рассмеялась: «Какая я глупая! Кто в этом мире может заставить сестрицу делать то, чего она не хочет? Брось в него нашу «зудящую иглу» — пусть чешется до смерти!»
Я чуть улыбнулась, но смех мой был невесёлым. Улыбка Мудато тоже погасла. Помолчав, она сказала: «Сестрица, шаньюй не убивал Юй-даня. Он умер от болезни».
Я горько усмехнулась: «От болезни, говоришь? Мы с Юй-данем с детства вместе росли. Разве у него было слабое здоровье? Когда мы зимой заманили его на замёрзшее озеро и сами переболели, он даже не чихнул».
Мудато поспешно объяснила: «Сестрица, это правда! Если бы шаньюй хотел его убить, он мог сделать это сразу, когда пленил. Но он приказал взять его живым! Он гнался за ним несколько дней и ночей. И ты не знаешь: когда шаньюй узнал, что в погоне случайно ранили тебя, он побледнел от ярости — я никогда не видела его таким злым. Все тысячи воинов, участвовавших в погоне, упали на колени от страха. Он долго не верил, что ты умерла, и снова и снова допрашивал Юй-даня, как это случилось. Но Юй-дань рассказал всё так живо, что шаньюй послал людей искать тебя от хунну до Западного края, поставил охрану на всех дорогах в Китай, но не мог найти. Тогда мы поверили словам Юй-даня».
Я холодно улыбнулась: «Я не хочу в это вникать. Даже если Юй-дань умер от болезни, что насчёт моего отца и госпожи? Разве они сами убили себя? Кто всему виной? Он не убивал их, но они умерли из-за него».
Мудато, со слезами на глазах, отчаянно замотала головой: «Сестрица, я совсем не понимаю, зачем наставник покончил с собой. Шаньюй уговаривал его остаться и помогать, а если бы он отказался, позволил бы ему уйти. Зачем же он сделал это? Помню, я только легла спать, как вдруг услышала крики. Я оделась и вышла из шатра — все кричали, что госпожа покойного шаньюя покончила с собой. А вскоре кто-то закричал, что наставник тоже мёртв. Я, думая о тебе, не пошла смотреть на госпожу, а побежала к наставнику и увидела, как шаньюй бежит туда. Видно, он только что лёг: он был босиком на снегу. Когда он увидел тело наставника, он пошатнулся и чуть не упал. Все испугались, уговаривали его отдохнуть, но он, бледный, отослал всех и сидел у тела наставника до рассвета. Сестрица, когда шаньюй поднял мятеж и стал шаньюем, я ненавидела его за то, что он отнял место у Юй-даня. Но в ту ночь я видела, как он сидел один в шатре; снаружи валил снег, мы дрожали у жаровни, а он был в одной рубахе и не двигался до утра. В его глазах не было радости — только боль и тоска. Было холодно, но его сердце было ещё холоднее. Я смотрела на него всю ночь и вдруг перестала ненавидеть его. Я поняла, что у него были на то причины, и я действительно верю, что он больше подходит быть нашим шаньюем, чем Юй-дань. Это я видела своими глазами, я не обманываю тебя. Шаньюй, несмотря на возражения всех сановников, приказал похоронить наставника по китайскому обряду…»
Острая боль терзала моё сердце. Я сжала грудь и закрыла глаза. Когда у подножия гор Цилянь я услышала о смерти отца, я чувствовала то же самое — будто сердце живьём вырывали из груди. Теперь всё это вернулось ко мне.
Когда Юй-дань бросил меня, я не пошла в Китай, как велел отец, а укрылась в волчьей стае и изо всех сил пыталась приблизиться к отцу. С помощью волков я обходила поисковые отряды. Я думала, что смогу тайком увидеть его и даже увезти с собой. Но когда я уже была близко, я услышала, что он умер.
Шёл снег уже третьи сутки, сугробы доходили до колен, а небо всё не унималось. Всё было белым: небо, земля, весь мир. Юй-дань умер, госпожа умерла, отец умер, и Ичжисе в моём сердце тоже умер. Я рыдала и бежала по снегу, но никто не появлялся. Слёзы замерзали на лице, кожа трескалась, и кровь смешивалась со слезами, превращаясь в красные ледяные капли.
Мне было двенадцать. Я бежала по снегу целый день и наконец упала без сил. Снег падал на моё лицо, на тело. Я смотрела в небо, не двигаясь; у меня не было сил и желания двигаться. Снег покрывал меня всё больше. Мне казалось, что всё хорошо, что скоро боль уйдёт. Пусть всё закончится в этой белой чистоте, без запаха крови.
Волчий брат нашёл меня по вою. Он когтями отгребал снег и пытался утащить меня. Но он был ещё маленьким и не мог сдвинуть меня. Тогда он лёг на мою грудь, укрывая меня своим телом, и стал лизать моё лицо и руки, пытаясь согреть. Я велела ему уходить, сказала, что если стая не подоспеет, он замёрзнет в снегу, но он не уходил.
Он смотрел на меня, не отрываясь, и каждый раз, когда я пыталась закрыть глаза, он начинал яростно лизать меня. Его глаза были совсем не похожи на глаза отца, но в них было то же самое — желание, чтобы я жила. Я вспомнила обещание отцу: что бы ни случилось, я буду жить и буду радоваться жизни, потому что это было его единственным желанием. Я посмотрела в чёрные глаза волчьего брата и сказала ему: «Я ошиблась. Я хочу жить. Я обязательно выживу». К счастью, стая пришла вовремя, и снег прекратился. Волки спасли меня, согревая своими телами и горячей кровью добычи, и мои руки и ноги снова обрели чувствительность…
Я выкрикнула: «Хватит! Мудато, для тебя это просто прошлое. Но для меня — это рубцы на сердце, которые когда-то кровоточили, а теперь только затянулись. Зачем же ты явилась и снова разодрала их? Уходи! Если ты помнишь нашу дружбу, сделай вид, что никогда не видела меня. Юйцзинь больше нет, она действительно умерла в тот год в снегу».
Я хотела уйти, но Мудато вцепилась в мой рукав и повторяла: «Сестрица, сестрица…»
Перед тем как я покинула хунну, мы вчетвером — я, Юй-дань, Риди и Мудато — были неразлучны. Из-за отца я была ближе к Юй-даню, чем к остальным. Юй-дань и Риди не любили брать с собой Мудато, но она молча смотрела на нас большими глазами. Я дразнила её: «Скажи «сестрица» — и мы возьмём тебя». Она упрямо отказывалась и насмехалась: «Ты сама не знаешь, сколько тебе лет. Может, ты даже младше меня, не буду я называть тебя сестрицей». Но куда бы мы ни шли, она следовала за нами, и от неё было не отвязаться. Со временем мы подружились: мы обе были упрямыми, своенравными и любили дурачиться. Когда я сама выбрала свой возраст и попросила Мудато называть меня сестрой, она подумала ночь и вдруг согласилась. Я удивилась, а потом узнала от Юй-даня: она решила, что, называя меня сестрой, она получит право требовать, чтобы я во всём уступала ей.
Её «сестрица» тронули моё сердце. Я смягчилась: «Мне сейчас хорошо. Я не хочу возвращаться и не могу».
Мудато подумала и кивнула: «Я поняла. Ты не хочешь видеть шаньюя. Я не скажу ему, что видела тебя».
Я сжала её руку: «Спасибо. Когда вы уезжаете?»
Мудато с радостью ответила: «Завтра. Сегодня все заняты, и никто не смотрит за мной, поэтому я и ушла гулять».
Я улыбнулась: «Я покажу тебе город, а на кухне приготовят для тебя китайские блюда — на прощание».
Мудато грустно спросила: «Мы когда-нибудь ещё увидимся?»
Я посмотрела на свои следы на снегу — они были видны, но обратной дороги не было. С горечью я сказала: «Я надеюсь, что нет. Между мной и Ичжисе не может быть мира. А ты уже выбрала его сторону. Если мы встретимся, тебе будет трудно».
Мудато покраснела от стыда и смущения, уставившись в землю. Я говорила о том, что она признала Ичжисе своим шаньюем, но, увидев её лицо, поняла всё иначе. Смешанные чувства — я спросила ровным голосом: «Ты стала его женой?»
Мудато покачала головой и вздохнула: «Шаньюй очень добр ко мне, и из-за этого госпожа меня недолюбливает. На этот раз в Китай все были против того, чтобы я ехала, но я хотела — и шаньюй согласился. Госпожа устроила скандал. Но я всё равно не понимаю, что у шаньюя на душе. Однако если бы он захотел взять меня в жёны, я бы согласилась». Она стыдливо покосилась на меня.
Я рассмеялась — вот она, дочь хунну: любит — значит, любит, хочет замуж — значит, говорит об этом открыто, не стыдясь своих чувств. «Не думай обо мне. Ты можешь выйти замуж за Ичжисе, если хочешь. Я только надеюсь, что мы с ним никогда не встретимся».
Мудато испуганно спросила: «Ты хочешь убить шаньюя?»
Я покачала головой: «Сейчас — нет. Раньше я думала об этом, мучилась, но всё утихло. И в будущем, думаю, тоже нет. Я хочу только одного — никогда его не видеть. Мудато, дело не в том, хочу ли я его убить, а в том, хочет ли он убить меня. Если он узнает, что я жива, он будет бояться и тревожиться. Именно поэтому он предпочёл позволить моему отцу умереть от собственной руки, чем дать ему уйти».
Мудато вздрогнула — она что-то поняла, но не хотела признавать: «Шаньюй не хотел вашей смерти. Он приказал…»
Я горько улыбнулась: «Чего ты боишься? Думаешь, я пойду убивать его? Ему легко убить меня, а мне его — почти невозможно. Он — первый воин хунну, он — шаньюй. Чтобы убить его, я должна пойти против всей империи хунну. Тогда вся моя жизнь будет посвящена только этой ненависти. Отец хотел, чтобы я нашла того, кто подарил мне пионы, и жила счастливо, заботясь о своём счастье, а не мучилась в борьбе с прошлым. Мудато, даже если мы встретимся, скорее всего, я умру. Не беспокойся о нём. Если он узнает, что я жива, я вряд ли смогу остаться в Чанъани».
Мудато, с чувством вины, торжественно пообещала: «Я никому не скажу, что ты жива».
---
В первый день нового года, день шестого года под девизом Юаньшоу. Я не знаю, будет ли этот год для меня счастливым, но первый день его был счастливым. В канун Нового года я сняла с лапки Сяо Цяня шёлковую ленточку, и она целый вечер согревала мне сердце. Господин Девятый пригласил меня в гости в полдень первого дня — он впервые сам позвал меня. Я думаю, будет ли ещё много «первых разов»? Много…
Я убрала ленточку в бамбуковую шкатулку. Посмотрела — их уже скопилась целая стопка. Когда же я наберусь смелости рассказать ему всё, что написано в этих ленточках?
Сначала я навестила дедушку и Ши Фэна. Весь день я провела с ними, болтая и смеясь, а потом пошла в Бамбуковый павильон.
Ещё издали я почувствовала аромат сливы. Это было удивительно — господин Девятый никогда не держал в доме цветов.
На столике в углу стояла пузатая глиняная ваза с белыми ветками сливы. Ветки были невысокие, цветы выглядывали из вазы, но сами ветки широко расходились, цветов было много, и они пышно цвели, полные жизни.
Рядом с вазой стояли две чашки для вина, две пары палочек; маленький кувшин с вином грелся на углях. Я не могла сдержать улыбки. Я подошла к цветам и глубоко вдохнула их аромат. Господин Девятый выехал из внутренней комнаты: «Аромат сливы лучше всего чувствовать, когда он едва уловим».
Я обернулась и улыбнулась ему: «Главное — чтобы от него было хорошо на душе».
Он тепло улыбнулся. Я заложила руки за спину, склонила голову набок и спросила: «Чем ты собрался меня угощать?»
— Скоро увидишь.
Он усадил меня за стол, налил подогретого вина: «Плечо всё ещё болит?»
Я опешила, потом вспомнила и кивнула: «Уже не болит».
Он удивился: «Болит или нет?»
Я снова покачала головой: «Только чуть-чуть».
Он усмехнулся: «Ты уж определись. «Болит» и «не болит» — это разные вещи, а у тебя слова и жесты противоречат друг другу».
Я ударила себя по голове — бестолочь! — и ответила: «Раньше болело сильнее, а теперь иногда чуть-чуть».
Он сказал: «Дела делами, но о здоровье надо заботиться. Сейчас холодно, все кутаются, а ты что надела? Неудивительно, что у тебя то горло, то голова, то плечи болят».
Я опустила глаза, крутила чашку и улыбалась, чувствуя тайную радость.
Снаружи раздался голос Ши Юя: «Господин Девятый!» — и он вошёл с большим подносом, на котором стояли две глубокие миски под крышками. Он улыбнулся мне и поставил перед нами по миске.
Я сняла крышку — поднялся пар, и вместе с ним — аппетитный запах. Я удивилась: «В Новый год ты угощаешь меня просто супом с лепёшками?»
Господин Девятый улыбнулся, не отвечая, и жестом предложил попробовать. Лепёшки в супе были белыми, как жир, и плавали в нём с зелёным луком. У меня сразу разыгрался аппетит. Я отпила глоток густого бульона и от удивления прикрыла глаза: «Вкус совсем не такой, как обычно».
Прежде чем господин Девятый успел ответить, Ши Юй выпалил: «Конечно! Ты как-то сказала, что баранина в Чанъани невкусная, и господин Девятый запомнил. Баранина привезена живой из Чи-лэ-чуань. Чтобы ты утром попробовала самый свежий суп, он всю ночь не спал! А лепёшки…»
— Ши Юй! — господин Девятый взглянул на него, и Ши Юй подмигнул мне, беззвучно шепнув: «Оцени по достоинству», — и пулей вылетел из комнаты.
Я посмотрела на господина Девятого, не веря своим ушам: «Ты сам готовил этот суп?»
Он спокойно ответил: «Тебя не интересуют золото и нефрит. Я хотел поздравить тебя с днём рождения, этим простым блюдом, и пожелать тебе счастья и долголетия».
Я тихо сказала: «Сегодня не мой день рождения».
Он мягко ответил: «У каждого должен быть свой особенный день. Раз ты не знаешь свой день рождения, пусть он будет сегодня. Год назад в этот день мы встретились здесь снова. Это счастливый день, к тому же — первый день года. Теперь каждый год, когда у тебя будет день рождения, вместе с тобой будут радоваться все семьи в Поднебесной».
Слова застряли у меня в горле. Я ничего не могла сказать и молча принялась за суп. Он сидел рядом и ел вместе со мной.
Суп был тёплым и нежным на вкус. Он согрел меня изнутри — и сердце тоже стало тёплым.
После еды мы медленно пили вино, перебрасываясь словами. Я почти не умею пить, но мне не хотелось отказываться. Я пила маленькими глотками, наслаждаясь лёгким опьянением, уютом и радостью.
Зимой темнеет рано. Едва наступил час Шэнь (около 15–17 часов), в комнате стало темно, и господин Девятый зажёг свечи. Я знала, что пора прощаться, но медлила. Наконец я набралась смелости и, делая вид, что говорю невзначай, сказала: «Я выучила новую мелодию, играю гораздо лучше, чем раньше».
Он улыбнулся: «У тебя есть время заниматься музыкой? Я думал, ты слишком занята. Что это за мелодия?»
Я твёрдо сказала: «Я сыграю тебе — посмотрим, узнаешь ли ты её».
Он достал нефритовую флейту, протёр её чистым платком и протянул мне. Я опустила голову, не смея взглянуть на него. Мои руки дрожали, сжимая флейту; я спрятала их в рукавах и только через некоторое время поднесла флейту к губам.
Какой сегодня вечер,
Что мы плывём на лодке?
Какой сегодня день?
Я встретила князя.
Не стыжусь своей бедности,
Не боюсь людской молвы,
Моё сердце бьётся, не зная покоя,
Я встретила князя.
На горе есть деревья — на них ветви,
В моём сердце ты — но знаешь ли ты о том?
Я играла эту мелодию сотни раз, и всё равно она звучала с дрожью. Я опустила флейту, не поднимая головы, и сидела неподвижно, боясь, что одно неосторожное движение разрушит что-то важное.
Тишина. Мёртвая тишина. Воздух, казалось, застыл. Свет свечи перестал дрожать, словно потускнел.
— Мелодия мне незнакома, но она хороша. Ты играешь не очень хорошо. Уже темнеет, тебе пора. — Его голос был ровен и спокоен, как вода без ряби.
Хруст — я не сразу почувствовала боль, но трещины уже пошли по сердцу. Боль разливалась по ним, проникая в каждую клетку. Я подняла глаза, и, встретившись с моим взглядом, он словно сжался, но тут же отвёл глаза. Я упрямо смотрела на него, но он смотрел только на белые цветы сливы в вазе. Мои «почему» и моя боль, казалось, были невидимы для него.
Уходи. Пока ещё не всё раскрыто, можно уйти с остатками достоинства. Голос внутри шептал мне, но другая часть меня всё ещё надеялась, что он поднимет глаза.
Я встала и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, я заметила, что всё ещё сжимаю флейту. Я сжимала её так сильно, что ногти впились в ладонь, и капельки крови окрасили флейту в ярко-красный цвет.
Я повернулась и положила флейту на стол. Медленно, шаг за шагом, я вышла.
В полутьме я шла, не разбирая дороги. Я даже не думала о том, чтобы вернуться в павильон. В голове гремело одно и то же: «Мелодия хороша, но ты играешь не очень хорошо».
Почему? Почему? Он что, совсем не испытывает ко мне никаких чувств? Но тогда зачем он так добр ко мне? Зачем ждал меня при свете лампы, когда я возвращалась поздно? Зачем помнил каждую мою болячку, прописывал лекарства и наставлял меня? Зачем он говорил со мной так тепло и заботливо? Зачем устроил мне день рождения? Зачем? Слишком много «зачем» — и голова раскалывалась.
Был Новый год; перед каждым домом висели огромные красные фонари, тёплый свет разливался по улицам, в воздухе пахло мясом — всё было уютно и по-домашнему. Подними голову — и ты в счастье; опусти — и видишь только свою тень, дрожащую в неровном свете.
Детишки запускали бамбуковые петарды на перекрёстке — треск разносился по улице. Они смеялись и прятались, зажимая уши, ожидая грохота.
Я прошла прямо мимо огня. Как раз в этот момент петарда взорвалась с оглушительным треском, искры упали на мою юбку и, подхваченные ветром, загорелись. Дети испугались, закричали и разбежались. Я смотрела, как огонь разгорается, и лишь через мгновение поняла, что происходит. В панике я стала сбивать пламя руками, но оно не унималось. Я уже собралась упасть на землю и кататься, как вдруг на юбку опустилась шуба из беличьего меха, и огонь погас.
— Ты не обожглась? — спросил Хо Цюйбин. Я покачала головой и спрятала левую руку за спину.
Он встряхнул шубу и вздохнул: «Жалко — только вчера получил её от императора, сегодня впервые надел».
Я хотела сказать, что куплю ему новую, но, услышав, что это императорский подарок, промолчала. Он взглянул на меня и накинул шубу мне на плечи: «Всё равно лучше, чем твоя дырявая юбка».
Я запахнула шубу: «Ты что здесь делаешь?»
— Был с Новым годом у принцессы и дяди. А ты почему одна на улице? Похоже, давно гуляешь — на волосах иней. — Он осторожно стряхнул иней с моих висков.
Я не ответила, оглядываясь, чтобы понять, где я. Оказалось, я обошла чуть ли не пол-Чанъани. Он всмотрелся в моё лицо: «В Новый год — и такая кислая мина? Пойдём со мной!»
Я не успела возразить, как он втащил меня в повозку. У меня не было сил спорить — мне было всё равно, и я молча позволила ему усадить себя.
Он тоже молчал, глядя на меня. Только слышался скрип колёс.
Наконец он сказал: «Я понял, что это за мелодия. Я напевал её, император услышал и спросил, какая женщина пела мне «Песню юэсцев». А я спросил в ответ: «А почему не мужчина?»»
Я выдавила из себя слабую улыбку.
Он продолжил: «Царства Чу и Юэ были рядом, но языки их различались. Когда чуский правитель, князь Э, переправлялся через реку, девушка из Юэ, гребшая на лодке, полюбила его. Но из-за языкового барьера она не могла сказать ему о своих чувствах и спела эту песню. Князь понял её чувства и с улыбкой взял девушку с собой». Это случилось более ста лет назад.
Из-за этого счастливого исхода многие девушки пытались подражать юэской певице, чтобы поймать своё счастье. Но не всем оно улыбалось. Я не хотела слушать эту историю и перебила его: «Куда ты меня везёшь?»
Он посмотрел на меня, и на его лице вдруг засияла утренняя улыбка: «Послушаешь мужские песни».
Хо Цюйбин провёз меня прямо в военный лагерь Цзяньчжан. В начале правления Лю Чэ он отобрал лучших юношей из шести областей (Лунси, Тяньшуй, Андин, Бэйди, Шанцзюнь, Сихэ) для охраны дворца Цзяньчжан. Тогда власть была в руках вдовствующей императрицы Доу, и император, будучи не в силах осуществить свои замыслы против хунну и даже не будучи уверен в собственной жизни, притворялся праздным распутным юношей. Он часто делил этот отряд на две части — одна изображала хунну, другая — китайцев, и они устраивали учебные сражения. Казалось, это была лишь игра, но именно этот отряд император превратил в элиту китайской армии.
Хотя был Новый год, в лагере царила суровая атмосфера. Лишь в казармах для отдыха чувствовалось праздничное настроение. Двери были распахнуты, огромные свечи ярко освещали комнату, в печи горели угли, на них жарилось мясо, и в воздухе смешивались запахи вина и жареного мяса — просто слюнки текли.
Хо Цюйбин с детства бывал в лагерях, и все, кто сидел у огня, были хорошо с ним знакомы. Увидев его, они встали с улыбками. Один из них, в парчовом халате, улыбнулся: «У тебя нюх, как у собаки! Мы только что зажарили свежего оленя, а ты уже здесь». Я узнала в нём Ли Ганя.
Хо Цюйбин молча подошёл к освобождённому месту и сел, а я — рядом с ним. Никто не удивился моему появлению, словно это было само собой разумеющимся. Один из юношей поставил перед нами по чаше и, не говоря ни слова, наполнил их вином.
Хо Цюйбин тоже не сказал ни слова, лишь поднял чашу в знак приветствия и осушил её залпом. Юноши засмеялись. Ли Гань сказал: «Ты не любишь болтать. Знал бы, что опоздаешь, — так и надо выпить!» — и снова налил ему. Хо Цюйбин залпом выпил ещё две чаши.
Все повернулись ко мне. При свете углей их лица были здорового румянца, глаза — молодые, чистые, горящие, как огонь. Я почувствовала, как моё сердце тоже загорелось. Я глубоко вздохнула, улыбнулась, подняла чашу, как они, и, зажмурившись, осушила её.
После первой чаши все захлопали и засмеялись. Я вытерла губы и поставила чашу на стол. Мне налили вторую, и я уже протянула руку, но Хо Цюйбин взял её и сказал: «Она со мной. Остальные две я пью за неё». И выпил.
Ли Гань улыбнулся мне: «Похоже, ты не умеешь пить, но готова рискнуть жизнью ради дружбы. Это редкость! Я Ли Гань». Он приветственно сложил руки. Я растерялась, потом молча поклонилась в ответ.
Ли Гань и Хо Цюйбин, видимо, были хорошими друзьями — один тёплый, другой холодный, они прекрасно дополняли друг друга. Ли Гань снова наполнил чашу Хо Цюйбину и себе и выпил с ним. Затем он нарезал оленину и положил перед нами. Хо Цюйбин воткнул кусок на нож и протянул мне: «Поешь, чтобы вино не ударило в голову».
Остальные уже ели — кто стоя, кто сидя; одни отрывали мясо руками, другие нарезали ножами. Кто-то играл в пальцы, крича так, что уши закладывало.
Вино ударило мне в голову, глаза начали слезиться. Я только знала, что Хо Цюйбин подаёт мне кусок, а я его ем — прямо руками, а жир вытирала о его же шубу.
Сквозь пелену опьянения я слышала, как юноши стучали по столам и горланили песню. Я тоже подхватила:
Луна и солнце сияют,
Реки и горы могучи,
На границах — дым войны.
Плотью и кровью,
Мужеством и доблестью
Воины возводят стены из железа и меди.
Железные луки остыли,
Но кровь ещё горяча.
Мы бьём врага, защищая родную землю.
Добрые молодцы, не отступайте!
Кони топчут хунну —
Знамя Хань развевается по ветру!
Я кричала и кричала, и вместе с криком из души выливались печаль и горечь. И я впервые поняла, что такое юношеский пыл и боевой дух.
На следующее утро я очнулась с жуткой головной болью. Хунгу, протягивая мне чашу с «супом протрезвления», ворчала: «Та, кто не любит пить, ухитрилась напиться до такого состояния».
Я держалась за голову — она казалась тяжёлой, как камень. Хунгу вздохнула и стала поить меня с ложки. Я отпила и спросила: «Как я вернулась?»
Хунгу, с загадочной улыбкой, игриво посмотрела на меня: «Ты была как мокрая тряпка. Господин Хо довёз тебя до ворот, хотел позвать слуг, чтобы тебя отнесли, но сам взял тебя на руки и принёс в дом».
Я простонала — голова разболелась ещё сильнее. Хунгу с нескрываемым злорадством добавила: «Есть вещи и похуже».
— Что ещё? — простонала я.
— Когда господин Хо хотел уйти, ты вцепилась в его рукав и не отпускала, требуя объяснений. Что-то вроде: «Почему ты так добр ко мне? Будь со мной злее — может, мне станет легче!» Он сидел у твоей постели, успокаивал тебя, пока ты не заснула.
Я застонала и рухнула на лежанку. Что я ещё наговорила?!
Постепенно куски этой ночи начали всплывать в памяти. Я тяжело вздохнула — действительно, слишком много выпила. Больше никогда не буду пить на эмоциях.
Я посмотрела на свою левую руку, перевязанную белым шёлком: «Это ты меня перевязала?»
Хунгу кивнула: «Я. Но господин Хо стоял рядом и смотрел, а потом велел обрезать тебе все ногти и холодно сказал: «Чтобы она никого не царапала и себя не ранила». Жалко мои труды над твоими ногтями, но я побоялась спорить».
Я посмотрела на правую руку — ногти действительно были коротко острижены. Я прикрыла лицо руками — воспоминания нахлынули…
«Почему никто не поёт?» — я высунулась из окна повозки, глотая холодный воздух.
Хо Цюйбин втащил меня обратно: «Ты совсем не умеешь пить, а ведёшь себя ещё хуже».
Я вырвалась и заорала во всё горло: «Кони топчут хунну! Знамя Хань развевается по ветру!» Он снова притянул меня к себе: «Сразу после вина — на холодный ветер. Завтра пожалеешь».
Я попыталась оттолкнуть его, но он схватил меня за руку и задел мою старую ранку. Я зашипела от боли. Он поднёс мою руку к свету: «Что это? Опять под рукавом с кем-то дралась?»
Я, пьяно улыбаясь, сказала: «Это я сама себя укусила».
Он тихо спросил: «Больно?»
Я покачала головой, прижала руку к груди и скривилась, как будто плакала и смеялась одновременно: «Здесь очень больно».
Он замолчал, и в его глазах мелькнула тень боли. Он долго смотрел на меня — и даже в моём пьяном состоянии мне стало не по себе, я отвела глаза.
Хунгу, довольно ухмыляясь, потянула меня за одежду: «Хватит думать. Выпей суп, потом кашу, а потом служанка поможет тебе принять горячую ванну — полегчает».
---
Сяо Цянь и Сяо Тао теперь любят есть яичные желтки. Сяо Цянь ведёт себя прилично — только воркует, когда я кормлю его. Сяо Тао же — настоящий хулиган: он ходит за мной по пятам, вьётся под ногами, играя со мной в «игру на выживание». Я долго думала: то ли раздавить его, то ли закормить до смерти, и выбрала второе. Но из-за этого мне приходится есть белки каждый день: желтки — им, белки — мне.
Я часто смотрю на Сяо Цяня и Сяо Тао и задумываюсь. Я стараюсь забыть слова господина Девятого: «Мелодия хороша, но ты играешь не очень хорошо». Каждый раз, когда эта фраза проносится в голове, мне кажется, что сердце режут ножом. Прошло уже больше месяца с тех пор, как мы общались. Иногда я думаю: неужели между нами больше ничего не будет?
Вечером я сидела у окна, глядя на звёзды. Белые пятна Сяо Цяня и Сяо Тао в темноте постоянно напоминали мне, что этот вечер — не такой, как раньше. Я спрашивала себя: я сделала ошибку? Может, не надо было играть ту мелодию? Тогда между нами хотя бы была переписка по ночам. Но я слишком жадная — хочу большего. Но как же не хотеть?
Утром я зачерпнула воды из бочки и вдруг заметила у окна несколько зелёных ростков на клумбе, которую я разбила прошлой осенью. Радость захлестнула меня, но тут же смешалась с печалью.
Я подошла к клумбе и опустилась на колени. Жимолость, кажется, проросла за одну ночь. Маленькие листочки ещё касались земли — нежные и хрупкие. Но они пробились сквозь толстый слой земли, чтобы увидеть свет. С прошлой осени они боролись в темноте: осень, зима, весна — сто с лишним дней и ночей. Знали ли они, сколько земли им надо преодолеть? Верили ли они, что увидят солнце?
Я легонько коснулась листочков, и настроение вдруг поднялось. Я велела Синьянь позвать садовника, чтобы он сделал бамбуковую решётку — укрыть молодые ростки от Сяо Тао и Сяо Цяня. Они ещё слишком слабы, чтобы выдержать его нападения.
Вечером я долго бродила у стен «Дома Камня», но не решалась перелезть через них. Я всегда считала себя смелой, но теперь поняла: когда дело касается по-настоящему важного, страх и сомнения отступают, и смелости как не бывало.
Не зная, что делать, я забралась на крышу соседнего дома и оттуда посмотрела в сторону Бамбукового павильона. В ночной тьме едва угадывался свет лампы. Чем ты занимаешься при свете?
Луны не было, лишь несколько слабых звёзд мерцали в небе. Чанъань спал в черноте, кроме него. Я стояла на крыше, ветер развевал мои одежды, мне было холодно, но его тёплый свет был так далёк.
Лампа горела, и я смотрела на неё. Не знаю, сколько я простояла так, но вдруг услышала крик петуха — начало светать. Моё сердце сжалось, но не от холода. Одинокая лампа, долгая ночь, человек в одиночестве — почему ты тоже не спишь? Отчего ты хранишь свою одинокую печаль?
Скоро на улицах появятся ранние прохожие, и я не стала задерживаться. Я спрыгнула с крыши и, не сделав и нескольких шагов, остановилась как вкопанная. Передо мной стоял Хо Цюйбин.
В утренних сумерках он стоял неподвижно, глядя на крышу, где я провела ночь. Холодный ветер развевал его одежды, и на них, казалось, лежала ночная прохлада.
Сколько он здесь простоял?
Он опустил глаза на меня, и в его чёрных глазах нельзя было прочесть ни гнева, ни радости — казалось, в них не было никаких чувств. Но даже на таком расстоянии я не могла уйти от его взгляда. Моё сердце сжалось, я боялась встретиться с ним глазами и торопливо отвела взгляд. Мы стояли друг напротив друга; он молчал, я не двигалась. Тишина.
Прохожие останавливались, с любопытством глядя на нас, но из-за благородной внешности Хо Цюйбина никто не решался подойти. Свет становился ярче, солнце залило улицу. Вдруг он улыбнулся — и это был весёлый смех: «Простоять всю ночь на ветру и росе — чего ради?»
Я хотела ответить, но горло сжалось, я не могла вымолвить ни слова. Я сорвалась с места и побежала, не смея оглянуться.
При свете лампы тушь в тушечнице снова загустела, но я всё не находила нужных слов. Что мне написать? Думала весь день — и ничего. Наконец, стиснув зубы, я написала:
«Я вместе с Сяо Цянем и Сяо Тао ем яйца. Кажется, объелась — не могу ничего есть. Не люблю пить лекарства. Есть ли у тебя способ?»
Я не дала себе времени передумать — быстро привязала ленточку к лапке Сяо Цяня и послала его в «Дом Камня».
После его ухода я не находила себе места — металась из дома в сад, из сада в дом. Наконец я зажгла фонарь и присела у клумбы с жимолостью. Она росла очень быстро — вчера ещё лежала на земле, а сегодня уже на полпальца поднялась. Если я буду так же стараться, увижу ли я когда-нибудь свет? Ответит ли он?
Сверху донеслось хлопанье крыльев. Я вскочила, и Сяо Цянь спикировал мне на вытянутую руку. Я боялась смотреть на его лапку — зажмурилась, а потом медленно открыла глаза. Ленточка была не моя! Сердце сжалось — одновременно больно и радостно. Я отвязала ленточку, побежала в дом и при свете прочитала:
«Удалить косточки из боярышника, взять равное количество батата. Велеть повару отварить их и сделать тонкие лепёшки. Можно добавить несколько капель мёда. Есть понемногу каждый день. В чай можно добавлять цедру мандарина — это помогает пищеварению и полезно для горла».
Я притворилась, что ничего не случилось, и он тоже притворился. Мы ходили по кругу и вернулись на то же место.
Я смотрела на ленточку и пыталась разглядеть в этих словах хоть каплю чувства. «Можно добавить мёд… полезно для горла». Я вздохнула. Прошло столько времени, а он всё помнит, что у меня болело горло, что я не люблю горькое. Но в его заботе чувствовалась отстранённость.
---
В середине весны солнце светило ярко и щедро, заливая жимолость. На старых, тёмных листьях свет не оставлял следа — как рыба, нырнувшая в воду. Но молодые листья на солнце становились прозрачными, как крылья цикады. Свет и тень, яркое и тёмное, старое и новое, гармония и дисгармония — всё это создавало узор из листьев, ветвей и переплетённых стеблей.
— Когда ты посадила эту лиану? — спросил Хо Цюйбин за моей спиной. Голос его был лёгким, будто той ночной сцены и не было.
Прошёл почти месяц с нашей последней встречи, и я не сразу узнала его голос — сердце дрогнуло от радости. Я не обернулась, глядя на жимолость, и сказала, как ни в чём не бывало: «Ты не мог бы в следующий раз не подкрадываться так бесшумно?»
Он подошёл, коснулся лианы: «Даже ты не заметила — значит, моё мастерство и правда неплохо. Как называется это растение? Оно цветёт?»
— Это жимолость. Она не только цветёт, но и цветы у неё красивые — летом, ещё не время.
Мы постояли в тишине, потом он вдруг спросил: «Ты хочешь вернуться в Западный край?»
Вопрос был странным, и я лишь через некоторое время поняла: «Ты собираешься в поход?»
— Да. Если император разрешит, но вряд ли будет иначе.
— А, я же забыла тебя поздравить — говорят, ты стал личным слугой императора. — Я задумалась, подбирая слова.
Он усмехнулся: «Что тут поздравлять? Ты не слышала других слов? «Бездарный мальчишка, всего лишь племянник императрицы и главнокомандующего»».
Я улыбнулась: «Я слышу только то, что хочу. Сколько тебе лет?»
Он приподнял бровь, криво усмехнулся: «Зачем тебе знать мой возраст? Мне восемнадцать, я молод, хорош собой и пока не женат. У меня есть дом, поля, слуги. Если хочешь, выходи за меня».
Я сердито взглянула на него: «Такая высокая должность в таком возрасте действительно вызывает зависть. А сейчас ты…» Я прикусила язык.
Он фыркнул: «Я заставлю их замолчать».
Я улыбнулась. Этой весной император отправил главнокомандующего Вэй Цина в поход против хунну, и тот недавно вернулся с победой. Видимо, Хо Цюйбин больше не хотел сидеть в Чанъани праздно и решил, как и его дядя, взлететь в небо.
— Ты ведь уже изучил географию и климат Западного края, — сказала я. — В армии есть опытные разведчики, которые знают хунну. От меня вряд ли будет толк.
Он некоторое время смотрел на меня, потом улыбнулся и шутливо поклонился: «Сколько дней я слышал вокруг только насмешки — и вот, наконец, кроме императора, кто-то похвалил меня. Но даже лучшие проводники уступают тебе. Хунну кочуют, и знание степи и пустыни у них лучше, чем у китайских воинов».
Я посмотрела на жимолость: «Я не хочу пока возвращаться».
Он опёрся на опору: «Ну и не надо».
— У меня есть просьба: если армия будет нанимать проводников в Лоулане, прошу, обращайтесь с ними хорошо.
Он задумчиво взглянул на меня: «Мне нет дела до чужих. Но если они не будут предавать, я не буду с ними жесток».
Я поклонилась: «Благодарю».
— С сегодняшнего дня у меня вряд ли будет время навещать тебя. Если что-то понадобится, иди прямо в мой дом и скажи управляющему Чэню — ты знаешь его, дядю Чэня, он был с нами в Западном крае. Он передаст мне весть.
Я кивнула и, глядя на него, улыбнулась: «Когда ты вернёшься с победой и получишь императорскую награду, пригласишь меня на обед в «Ипин»?»
Он гордо, презрительно ответил: «Можешь заказывать стол уже сейчас, чтобы они успели приготовить всё самое редкое».
Я рассмеялась: «Хорошо, завтра же пойду в «Ипин»».
Он тоже рассмеялся и пошёл к выходу, но у дверей обернулся: «Ты придёшь проводить меня?»
Я улыбнулась: «Кто я такая, чтобы мне нашлось место?»
Он смотрел на меня, не говоря ни слова. Я помолчала и спросила: «Когда вы выступаете?»
На его лице мелькнула улыбка: «Через месяц».
— Тогда увидимся через месяц.
Он слегка кивнул и быстро пошёл прочь. В ярком весеннем солнце его фигура, стройная, как сосна, удалялась, а за ним оставался смеющийся золотой свет.
Молодые листья жимолости трепетали на ветру. Я прищурилась, глядя в синее небо. В мире — третий месяц весны; деревья зелены, цветы красны, и мы молоды.
❗примечание❗
1. Название главы «Песня сердца» (心曲) — «песня души», «песня из глубины сердца». Это название многозначно: во-первых, героиня играет на флейте песню, выражающую её любовь; во-вторых, это метафора её сокровенных чувств, которые она не может высказать словами.
2. «На горе есть деревья, на деревьях ветви…» («山有木兮木有枝，心悦君兮君不知») — строки из древней «Песни юэсцев» (越人歌), о которой Хо Цюйбин рассказывает позже. Это песня девушки-лодочницы из царства Юэ, которая полюбила чуского князя, но из-за языкового барьера не могла сказать ему о своих чувствах. Она спела эту песню — и князь понял её. Эта песня стала символом безответной или тайной любви. Героиня играет её, чтобы открыть своё сердце господину Девятому, но он её отвергает, говоря: «Мелодия хороша, но ты играешь не очень хорошо». Это вежливый, но жестокий отказ.
3. «Песнь юэсцев» и её история — Хо Цюйбин рассказывает эту историю, показывая, что он понял песню, хотя и не узнал её сразу. Он знает, что героиня играла её для кого-то другого, и пытается подбодрить её, рассказывая о счастливом конце. Но она уже знает, что счастливый конец — не для неё.
4. День рождения, устроенный господином Девятым — он дарит ей суп, который сам готовит, и делает первый день года её днём рождения. Это жест огромной нежности и заботы. Он говорит: «Теперь каждый год в этот день вместе с тобой будут радоваться все семьи Поднебесной». Это значит, что он дарит ей не просто день рождения, а чувство причастности к миру, к людям. Но в то же время он держит дистанцию — он дарит ей «праздник для всех», а не «мой праздник с тобой».
5. Жимолость («鸳鸯藤» — «лиана-мандаринка») — как уже упоминалось в предыдущих главах, это растение символизирует верность и неразлучную любовь. Героиня сажает её и ухаживает за ней, надеясь, что и её любовь прорастёт. Когда она видит первые ростки весной, это становится для неё знаком надежды: «Если я буду так же стараться, увижу ли я когда-нибудь свет?»
6. Военный лагерь и песня мужчин — контраст между «песней сердца» героини и «мужскими песнями» в лагере. Она приходит туда в отчаянии после отказа, и грубые, но искренние военные песни помогают ей выпустить боль. Она кричит вместе с ними, и её печаль становится меньше. Это показывает, что она пытается исцелиться через действие и мужскую поддержку (Хо Цюйбин, Ли Гань и другие юноши).
7. «Песня о коне, топчущем хунну» — патриотическая военная песня, которую поют молодые воины. Героиня поёт её вместе с ними, и в этом пении она впервые понимает смысл мужского братства и боевого духа.
8. «Ветер и роса всю ночь» (风露立通宵) — образ из древней поэзии, означающий бдение влюблённого или тоскующего человека. Героиня стоит на крыше, глядя на свет лампы господина Девятого, и Хо Цюйбин находит её там на рассвете. Сцена полна драматизма: он простоял там неизвестно сколько, глядя, как она смотрит на свет другого. Его вопрос «Чего ради?» звучит насмешливо и горько — он знает ответ.
9. «Чего ради?» — этот вопрос Хо Цюйбина — самый важный момент главы. Он видит её страдания по другому мужчине, но не показывает своих чувств. Вместо этого он иронизирует и улыбается. Но его взгляд, его неподвижность, его долгое стояние в ночи говорят о том, что ему тоже больно.
10. Образ «лианы-мандаринки» в конце главы — героиня стоит у жимолости, а Хо Цюйбин приходит к ней. Между ними — недосказанность и взаимное притяжение, но каждый из них смотрит в разные стороны. Она мечтает о господине Девятом, а он — о ней. Жимолость символизирует неразлучную пару, но в этой сцене героиня и Хо Цюйбин — не пара. Они — два одиночества, стоящие рядом.
11. «Деревья зелены, цветы красны, и мы молоды» — финальная строка главы. Это классический образ китайской поэзии: весна, молодость, полнота жизни. Но на фоне всей главы эти слова звучат горько: да, они молоды, да, весна прекрасна, но каждый из них несёт в себе неразделённую любовь. Контраст между внешней красотой мира и внутренней болью персонажей — главная тема этой главы.
12.Бамбуковые петарды — это один из древнейших видов китайских «фейерверков», которые использовались задолго до изобретения пороховых хлопушек.
Как они устроены?
Это полые бамбуковые стволы (обычно длиной 20–50 см), которые бросали в костёр. Когда бамбук нагревался, воздух и влага внутри расширялись, бамбук с треском раскалывался, издавая громкий хлопок. Звук был похож на взрыв, который в древности называли 爆竹 (bàozhú) — «взрывающийся бамбук».
Позже, когда изобрели порох, стали начинять бамбуковые трубки порохом и поджигать — так появились первые пороховые петарды. Но в эпоху Хань (когда происходит действие романа) пороха ещё не было, и петарды делали именно из бамбука.
Зачем их взрывали?
· Отгонять злых духов — считалось, что громкий звук и яркий огонь пугают демонов и болезни. Это одна из причин, почему в Новый год до сих пор запускают фейерверки.
· Встречать Новый год — в канун праздника люди жгли бамбук, чтобы «проводить старый год и встретить новый».
· Отпугивать хищников — в древности крестьяне использовали треск бамбука, чтобы отпугивать диких зверей .
«几个贪玩的孩童正在路口点爆竹玩，竹子在火光里发出阵阵的噼啪声。孩子们嘻嘻笑着，半捂着耳朵躲在远处，等着那几声惊天动地的炸响。»
«Несколько детей играли с петардами на перекрёстке — бамбук трещал в огне. Дети смеялись, полузакрыв уши, прятались подальше и ждали оглушительного взрыва.»
Это очень живая, реалистичная сцена — именно так встречали Новый год в ханьскую эпоху. Дети зажигали костёр, бросали в него бамбуковые трубки, а сами отбегали, зажимая уши в ожидании громкого хлопка.
В современном Китае традиция взрывать петарды на Новый год сохранилась, но теперь это — пороховые хлопушки (鞭炮 — biānpào). Однако само слово 爆竹 (bàozhú) — «бамбуковый взрыв» — осталось в языке и до сих пор означает «петарда», «фейерверк».
В ханьскую эпоху, когда ещё не было пороха, бамбуковые петарды были единственным способом «шумно» встретить праздник. Упоминание их в романе добавляет исторической достоверности и показывает, как именно праздновали в те времена