Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 2 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 2. Первая встреча

Брат-волк встал навстречу утреннему солнцу — его серебристая шерсть засверкала мириадами искр. Он поднял голову и издал протяжный вой, разнесшийся меж небом и землёй. Я завыла вместе с ним, вскинув руки кверху, будто обнимая восходящее солнце и новый день.

Птицы в лесу с шумом вспорхнули и с криками устремились в синеву неба. В лёгком утреннем тумане первые лучи солнца кружились среди падающих листьев, разноцветные облака плыли по небу вслед за птицами. Я расхохоталась и пнула брата-волка:

— Кто первый добежит до Лунного источника?

Вой ещё не стих, а я уже сорвалась с места.

За три года брат-волк вымахал мне до пояса. Я зову его «брат» не потому, что он старше, — это просто уважительное прозвище, которое я дала ему наобум. На самом деле, когда я вернулась в стаю, ему не было и года, он был молодым волком, только начинавшим охотиться самостоятельно. А теперь он наш вожак. Хотя я частенько пинаю его и лупашу по чём попало, на самом деле я очень его уважаю.

Брат-волк, кажется, почувствовал, о чём я думаю, и недовольно фыркнул. Он всегда считал себя первым красавцем и непревзойдённым воином — перед ним склоняются самцы, от него без ума самки. Но ему не повезло встретить меня — единственную волчицу, которая не признаёт его величия. Остаётся лишь вздыхать: «Зачем небо создало его, если создало и меня?»

Чтобы легче было различать своих, я пыталась давать имена и другим волкам — большим и малым, самцам и самкам. Я называла их Волк-1, Волк-2, Волк-3… и так до бесконечности. Когда я только присоединилась к стае, мне хватило имён до «Волк-99». Но после того как мы с братом-волком стали применять стратегию «дальние нападения, ближние дружбы» и покорять новые земли, я окончательно запуталась. Помню лишь, что последний раз я дала имя «Волк-19 999» — и это было почти два года назад. Когда я поняла, что, глядя на волка, думаю целую вечность, прежде чем вспомнить его имя, я сдалась. В конце концов, я всё-таки человек — мой нос далеко не так хорош, как у брата-волка, да и запоминать волчьи морды для меня трудновато.

В своё время царство Цинь с помощью стратегии «дальние нападения, ближние дружбы» в конце концов «объединило князей и установило власть над Поднебесной». Я уверена, что мы с братом-волком рано или поздно «объединим волчий мир».

Интересно, рассмеялся бы мой приёмный отец или опечалился, узнав, что его уроки военной хитрости я в первую очередь применила к волкам? Если бы я тогда поумнела раньше, если бы вовремя поняла всё это и могла помочь отцу — может быть, всё сложилось бы иначе?

Через некоторое время мы с братом-волком уже бежали к Лунному источнику. Это одно из чудес пустыни: среди бескрайних песков — изгиб воды, похожий на полумесяц, окружённый песчаными горами. Он изумрудно-зелёный, спокойно лежит в объятиях Поющих песчаных гор, не пересыхает даже при самых сильных бурях. Для местных кочевников это святое место.

В небе — месяц-серп,

На земле — источник-серп.

Месяц в небе светит в воду,

Вода внизу вторит небу...

Я напевала песню, услышанную от кочевников, и расчёсывала волосы, глядя в воду как в зеркало. Брат-волк лениво разлёгся рядом, покосился на меня с холодком, громко фыркнул и с презрением закрыл глаза. Как я не нахожу его величественным и красивым, так и он не считает меня сколько-нибудь привлекательной. По сравнению с гладкошёрстными волчицами я, наверное, просто уродлива в волчьих глазах. Я сердито уставилась на него, заплетая косу и продолжая петь:

Сердце милого — как месяц в небе,

Сердце девушки — как источник в степи.

Месяц светит в источник, источник отражает месяц,

Сердца наши друг в друге отражаются...

Глядя на своё отражение в воде, я видела, как волны играют с моим лицом. За три года я из маленькой девочки, которую отец называл «малышкой», превратилась в стройную девушку. Пусть я не могу назвать себя благородной барышней, но знаю — я красива. Я скорчила гримасу своему отражению, довольно кивнула, свистнула — и показала брату-волку, что пора возвращаться. Он потянулся, встал и побежал впереди, не спеша.

Мы стояли на вершине Поющих песчаных гор и смотрели вниз на медленно бредущий караван. Похоже, они собирались разбить лагерь. Вспомнив, что у меня почти кончилась соль и платье совсем износилось, я присела на корточки и, глядя на брата-волка, натянула на лицо самую льстивую улыбку. Но он не оценил моего заискивания — с видом, будто увидел чудовище, попятился, нахмурился и нетерпеливо уставился на меня.

Я тихо заскулила, прося его возвращаться первым: я собиралась обокрасть караван. Он с досадой посмотрел на меня, прикинул, что меня не переубедить, и в итоге дал понять, что пойдёт со мной. Я бросилась ему на шею и рассмеялась. Он с закрытыми глазами делал вид, что терпит меня лишь с трудом, но всем телом прижимался ко мне.

С тех пор как я рассталась с отцом, никто больше не раскрывал объятий, чтобы прижать меня к себе. Но мне повезло с братом-волком. Пусть он не может обнять меня, но я-то могу обнимать его.

Мы крадучись приблизились к лагерю. Караван был совсем маленьким — человек десять, не больше. Я удивилась: раньше таких маленьких караванов я не видела. Чем же они торгуют? Пока я размышляла, брат-волк потерял терпение и легонько укусил меня за задницу. Я вспыхнула от стыда и гнева, обернулась и больно ущипнула его за ухо.

Увидев, что я рассердилась по-настоящему, он склонил голову набок и уставился на меня большими невинными глазами, явно не понимая, что сделал не так. Я вздохнула. Ну что ж, великий вожак снизошёл до того, чтобы воровать со мной кур и собак, так что я, маленькая женщина, прощу великого волка. Я строго-настрого предупредила его: больше не трогай мою задницу, иначе больше не получишь от меня жареного мяса. И снова повернулась наблюдать за караваном.

Один здоровяк в чёрном ловко вытащил из повозки инвалидное кресло и поставил на землю. Другой, в пурпурном, почтительно откинул полог повозки. В глаза бросилась белизна.

Это был не ослепительно-снежный, а мягкий, уютный, приятный белый — будто истолчённый и окрашенный лунным светом осенней ночи, с лёгким желтоватым оттенком. Лицо юноши постепенно проступало из тени — черты ясные, как тихая река в свете дня, осанка изящная и благородная, словно ветвь орхидеи или ствол благородного дерева. Он просто сидел, а мне уже казалось, что я вижу светлую луну, выходящую из-за Небесных гор, или весенний ветер, перелетающий через Северную пустыню.

Мужчина в пурпурном протянул руку, чтобы помочь юноше сойти с повозки, но тот лишь мягко улыбнулся и, отстранив его помощь, начал медленно спускаться сам, опираясь руками. Я не верила своим глазам. Неужели небо всегда завидует земной красоте?

Когда он пересаживался с края повозки в коляску, колёса чуть сдвинулись в песке, и он едва не упал — вовремя ухватился за край повозки и удержался. Мужчина в пурпурном несколько раз порывался помочь, но после взгляда чернокожего каждый раз опускал руки.

Обычному человеку спрыгнуть с повозки — одно движение, а этот юноша потратил на это добрых полчашки чая. Но на губах его всё время играла лёгкая улыбка; даже неловкие движения у него выходили красивыми, и даже в суете сквозило спокойствие и достоинство.

Юноша поднял голову, оглядел извилистые Поющие песчаные горы, потом медленно перевёл взгляд на Лунный источник, спокойно лежащий в кольце барханов. Вода отражала синеву неба и переливалась бирюзой. В глазах его читалось восхищение: тысячи лет жёлтые пески не смогли поглотить этот ручей в форме полумесяца.

Синее небо, жёлтый песок, изумрудная вода — безветрие, безмолвие. Пейзаж, который я привыкла видеть холодным и пустынным, из-за его белых одежд вдруг стал мягче и теплее. Оказывается, и у гор и вод есть своя тоска.

Я так засмотрелась на юношу, что забыла, зачем пришла. Когда наконец вспомнила, на миг заколебалась: воровать или нет? Но тут же одёрнула себя: как есть основания не воровать? Раз уж он здесь и привлекает к себе всё внимание — это же отличный шанс!

Чернокожий и пурпурный стояли за его спиной, как две железные башни, не шевелясь. Остальные суетились: ставили палатки, разводили костёр для еды. Убедившись, что никто не обращает на меня внимания, я знаком велела брату-волку ждать здесь и поползла к их верблюдам. Сначала надо разобраться, что они везут, — есть ли среди товара что-то нужное. Соль, наверное, можно будет найти только когда они начнут готовить, иначе её не отыскать.

В пустынях и степях караваны чаще всего используют верблюдов. Они смирные, я уже изучила их повадки и никогда не проваливалась. Моя маскировка, отточенная в волчьей стае, обычно незаметна для людей. Но я по глупости забыла про лошадь, которая везла повозку. Её отвязали, и она спокойно щипала сухую траву в стороне. Только я приблизилась к верблюдам, как эта дрянная кобыла, что всё время делала вид, будто меня не замечает, вдруг встала на дыбы и громко заржала. Я и не знала, что лошади тоже владеют военной хитростью — выманивают врага, а потом бьют наверняка.

Мужчины в пурпурном и чёрном мгновенно заслонили собой юношу, а остальные бросились ко мне. Я метнула злой взгляд на проклятую кобылу — она, кажется, смеялась, — но расплачиваться было некогда: надо бежать. Я рванула наружу. Брат-волк бесшумно выскочил из засады, отбросил двоих и заслонил мне путь к отступлению.

Мы уже готовы были умчаться, как за спиной раздался спокойный, чуть ленивый голос:

— Если госпожа уверена, что сможет убежать от арбалета с семью зарядами, — попробуйте.

Я замерла. Брат-волк мгновенно развернулся и зарычал на меня — он не понимал, в чём опасность. Я нахмурилась, велела ему уходить, а сама встала перед ним, закрывая его собой.

В руках у белого юноши был небольшой арбалет из изящного железа. Увидев, что я остановилась, он опустил оружие и оглядел меня. Мужчина в пурпурном ткнул пальцем в клеймо в виде волчьей головы на крупе каждого верблюда и насмешливо произнёс:

— Ты ослепла или наглости набралась? Даже пустынные разбойники обходят нас за десять вёрст!

Брат-волк, разозлённый тем, что я не ухожу с ним, совсем взбесился, но уходить один не хотел. Он прыгнул вперёд, встал между мной и людьми и оскалился, готовый убивать.

Человек в пурпурном присмотрелся и вскрикнул:

— Это волк, а не собака!

При этих словах все изменились в лице и тревожно оглянулись. В пустыне волки нападают стаей. Один волк не страшен, но если их тысячи, они могут уничтожить даже небольшое войско. Однако сегодня их опасения были напрасны — из-за моей оплошности рядом были только я и брат-волк. Призвать остальных потребовало бы времени.

Белый юноша нацелил арбалет на брата-волка, но глаза его были устремлены на меня. Я бросилась вперёд и заслонила волка:

— Пожалуйста... не трогайте... его. Это я... я хотела украсть ваши вещи... не он.

С тех пор как я вернулась в стаю, я почти не разговаривала с людьми, только иногда подслушивала болтовню караванщиков. И хоть я постоянно разговаривала сама с собой и с братом-волком, сейчас, то ли от волнения, то ли от неловкости, я заикалась и запиналась.

Белый юноша спросил мягко:

— Этот волк — единственный?

Я мысленно выругалась: будь у меня другие, я бы дала вам меня допрашивать? Я быстро прикидывала — сказать правду или солгать. Взвесив всё, я решила, что этот юноша не такой простак, и чутьё подсказывало мне, что он уже догадался о правде. Он просто задаёт вопросы, чтобы успокоить своих людей.

— Только... этот.

Как только я сказала это, все вздохнули с облегчением и снова уставились на меня и брата-волка — видимо, пытаясь понять, как я могу жить в мире с волком.

Белый юноша убрал арбалет:

— Присмотрите за своим волком.

Я кивнула и обернулась к брату-волку, прошептав: «Атакуем только по моей команде». Потом спросила у юноши:

— Какую руку вы мне отрубите?

Я слышала, как купцы говорили, что пойманных воров часто наказывают отсечением руки.

Мужчина в пурпурном спросил:

— Что ты хотела украсть?

Я опустила взгляд на своё рваное платье, потом на изысканную одежду юноши — мне стало неловко. Я пробормотала:

— Я хотела... хотела украсть... платье.

Мужчина удивлённо уставился на меня:

— И всё?

— И соль.

Он холодно сказал:

— У нас есть сотни способов заставить тебя говорить правду. Лучше тебе...

Белый юноша перебил:

— Принесите тот наряд из Шаньшаня, что подарил Хайцзы. И оставьте соли на сегодня, остальное отдайте ей.

Мужчина в пурпурном нахмурился, открыл было рот: «Господин Цзю...» — но юноша взглянул на него, и он тут же опустил голову и замолчал. Через минуту один из мужчин подал мне светло-голубое платье. Я глупо приняла его и маленький кувшинчик соли, глядя на юношу.

Он мягко улыбнулся:

— В нашем караване нет женщин, и женской одежды у нас нет. Этот наряд подарил мне один друг, когда мы проезжали через Лоулань. Надеюсь, он вам понравится.

Я провела пальцем по мягкой, как топлёное сало, ткани. Это был самый тонкий шёлк. Я понимала, что подарок слишком драгоценный, хотела отказаться, но не смогла устоять перед искушением и неловко кивнула.

Он слегка кивнул:

— Можете идти.

Я растерялась, но поклонилась ему, свистнула брату-волку и ушла.

Сзади раздалось лошадиное ржание. Я обернулась и зло уставилась на ту кобылу, но теперь, получив подарок, не могла с ней ссориться при хозяевах. Брат-волк, однако, не знал ни стеснения, ни лицемерия. Он резко развернулся, ощетинился, поднял голову и издал долгий протяжный вой. Вой ещё не стих, а все верблюды уже рухнули на песок; лошадь не упала, но у неё тряслись все четыре ноги.

Я расхохоталась во весь голос. Не покажем тебе волчью силу — ты ещё решишь, что ты царица пустыни? Вожак, повелевающий десятками тысяч волков, — не чета такой, как ты!

Видимо, мой безудержный смех удивил белого юношу. Он на миг замер, глядя на меня. Я покраснела и умолкла. Он тоже быстро отвёл взгляд и с восхищением посмотрел на брата-волка:

— Эта лошадь не кровный скакун, но из тысячи отборных — одна. Говорят, она может в одиночку драться с тиграми и леопардами. Похоже, это преувеличение.

Я виновато ответила:

— Возможно, не преувеличение. Но обычный тигр или леопард не сравнится с моим братом-волком.

Я поторопила брата-волка — он уже смотрел на того «тысячного» скакуна с таким аппетитом, что если не уйти, ещё неизвестно, чем всё кончится.

Когда мы отошли далеко, я обернулась. Там, у жёлтых песков и бирюзовой воды, всё ещё стоял белый силуэт. Он стал для меня ещё одной незабываемой картиной пустыни. Не знаю, видел ли он меня, но я всё равно изо всех сил помахала ему рукой и скрылась за барханами.

У костра сидели только мы с братом-волком. Остальные волки боялись огня и держались подальше. Брат-волк тоже сначала боялся, но я постепенно приучила его. Другие же не решались. Я пыталась заставить Волка-1, Волка-2 и остальных лежать у костра — и ни разу не преуспела. Зато в стае пошёл слух о моих зверских методах, и волчихи пугали мной непослушных волчат: «Вот отдам тебя ей» — и самые озорные малыши мигом присмирели.

Я разложила платье и принялась разглядывать. Не знаю, из какого растения добыли эту краску, но цвет получился сказочно-голубой. Работа тончайшая: по краям рукавов вышиты облачка. Пояс с кисточками из мелкого жемчуга — стоило его завязать, и при каждом шаге жемчуг колыхался, подчёркивая стройность талии. В Лоулане женщины всегда носят вуаль, и к платью прилагалась такая же голубая шёлковая косынка с каймой из крупного жемчуга. Если надеть её, прикрыв лицо, жемчуг ложится на волосы как венец. А дома, когда вуаль не нужна, её можно откинуть назад — она спадает на спину, оттеняя чёрные волосы, и вместе с жемчужным ободком образует изящный головной убор.

Я покосилась на брата-волка:

— Не слишком ли дорогой подарок? Как думаешь, почему этот господин Цзю отдал незнакомке такую вещь? Сколько лет прошло, а я всё не могу устоять перед красивыми вещами...

Брат-волк давно привык к моей болтовне. Он спокойно спал с закрытыми глазами, не обращая на меня внимания. Я ущипнула его за ухо — он даже не шевельнулся. Я вздохнула, убрала свою болтовню, прилегла рядом с ним и постепенно погрузилась в сон.

Снова наступила ночь полнолуния.

Я всегда удивлялась чувствам волков к луне. В эти ночи они особенно возбуждены — некоторые могут выть на луну всю ночь напролёт. Так что в пустыне сейчас стоит настоящий волчий концерт. Путешественникам с тонкой психикой этой ночью не уснуть.

Небо черно-синее, лунный свет льётся, как вода, окутывая бескрайние, волнистые пески, мягко отливающие серебром. Я надела своё самое драгоценное платье и бродила по пустыне вместе с братом-волком.

Голубые складки колыхались в такт шагам. Волосы и шёлковая вуаль развевались на ветру, закреплённые жемчужным ободком. Я сняла обувь и ступила босиком на ещё тёплый песок — тепло поднялось от пяток к самому сердцу. Взгляд уходил в бесконечность, и на миг мне показалось, что всё это небо и земля принадлежат мне, что я могу свободно парить в этом просторе. Я не сдержалась, подняла голову к луне и завыла. Брат-волк тотчас откликнулся, и в ответ со всех сторон раздались волчьи голоса.

Кажется, я начинаю понимать, что движет волками в эту ночь. Луна — наша, пустыня — наша. В каждом долгом вое — одиночество, гордость, печаль и тоска.

Мы забрались на высокий холм, выветренный до дыр, и встали на его вершине. Он — царь этой земли, он обозревает свои владения. У меня на душе было много чувств, но я не хотела нарушать его покой и просто стояла за его спиной, глядя на луну.

Брат-волк тихо рыкнул. Я пригляделась вдаль, но мои глаза и уши хуже его — я не могла ни увидеть, ни услышать то, что он заметил. Для меня это была по-прежнему тихая, прекрасная лунная ночь, если не считать волчьего переклика.

Прошло довольно много времени, прежде чем я начала различать звуки, таящиеся в темноте.

Топот — всё ближе. Казалось, скачут тысячи коней.

Брат-волк насмешливо фыркнул: меньше, чем я думаю. Ещё через некоторое время я смогла разглядеть: действительно, впереди мчалась группа из десятка человек — видимо, караван, а за ними гнались около двухсот всадников. Похоже, не военные, а пустынные разбойники.

Пески вздымались, копыта гремели, и даже лунный свет померк. Брату-волку явно не нравилось, что эти люди нарушили волчью ночь, но он не хотел драки. Он покачал головой и улёгся. У волчьей стаи есть свои законы, и один из них — не нападать на людей без крайней нужды: не из страха, а потому что это лишние хлопоты.

Я обулась, надела вуаль и села, глядя на схватку, исход которой был предрешён. Говорят, если пустынные разбойники взяли след — они не отстанут, пока не перебьют всех, тем более при таком неравенстве сил. Из переднего каравана уже двое слетели с коней, и копыта их растоптали.

Вдруг одному из коней разбойники перерубили заднюю ногу — брызнула кровь, конь пошатнулся и рухнул вперёд. Всадник упал на землю, и ещё мгновение — и его бы затоптали. Но тот, кто скакал впереди, резко развернул коня, подхватил упавшего и понёсся дальше. Однако его конь явно сбавил ход. Спасённый начал вырываться, пытаясь спрыгнуть, но спаситель, видимо, разозлился — рубанул его по затылку, тот обмяк и без чувств повис на лошади.

Перед глазами у меня всё поплыло в багровом тумане, в носу защипал сладковатый запах крови. Снова, как три года назад, в ушах застучали копыта. Я не выдержала, встала, глядя вниз пустым взглядом.

...

Мы с Юйшанем скакали на лучших конях хунну уже двое суток и не могли добраться до Хань. Погоня не отставала. Один за другим гибли наши воины, и наконец остались только мы вдвоём. Мне стало страшно: скоро и мы упадём с коней, больно ли, когда копыта топчут твоё тело? Ичжисе, неужели ты и правда хочешь убить нас с отцом? Если ты убьёшь отца, я тебя возненавижу.

— Юйцзинь, я ударю коня ножом в круп, он понесёт быстрее. Как только оторвёмся от погони, я спущу тебя, и ты беги сама. Ты же в детстве жила среди волков в этой пустыне — будь опять волком и уходи от охотников.

— А ты? Отец сказал, мы должны бежать в Хань вместе.

— У меня конь! Я поскачу быстрее тебя. Как только доберусь до Хань, я за тобой вернусь. — Юйшань улыбался всё так же ярко, но я вдруг испугалась и замотала головой.

Он силой ссадил меня с коня. Я бежала за ним по песку и кричала сквозь слёзы:

— Не бросай меня! Бежим вместе!

Он обернулся и взмолился:

— Юйцзинь, послушайся меня хоть раз! Один раз! Я обязательно вернусь за тобой! Беги скорее!

Я сглотнула, кивнула и изо всех сил бросилась бежать. Юйшань развернул коня и поскакал в другую сторону. Оборачиваясь, я видела, как он машет мне рукой. Мы всё дальше друг от друга, и наконец пустыня поглотила нас обоих.

Я думала только о том, что конь быстрый, но забыла, что он скачет уже двое суток без отдыха, что у него течёт кровь из раны на крупе — надолго ли его хватит? И запах крови... Те, кто не знал, что я отделилась, теперь бросятся за ним.

...

Разбойники, видимо, развлекались этой игрой в догонялки — они больше не убивали, а заходили с двух сторон, стараясь окружить караван.

Я видела, как кольцо смыкается, и вдруг приняла решение: на этот раз я изменю предначертанное судьбой. Я взглянула на брата-волка и издала боевой клич. Он встряхнулся, медленно поднялся, чуть вскинул голову — и тихий вой нарастал, созывая подданных.

В одно мгновение пустыня наполнилась волчьим воем. Одна за другой на барханах появлялись тени. Всё больше и больше. В темноте зелёные глаза зажглись, словно сигнальные огни по дороге в ад.

Разбойники — не знаю, к какому племени они принадлежали, — заорали на непонятном языке. Они отказались от погони за караваном и начали быстро смыкаться в круг — больше сотни человек, ощетинившихся оружием, ищут путь к спасению. Но вокруг сплошные волки, и ни один проход не легче другого. Волки застыли на расстоянии, и разбойники не решались нападать первыми. Живущие в пустыне, их называют «волчьими разбойниками», и они отлично знают, что значит биться с волками насмерть.

Караван тоже сбился в кучу — хоть и мал, но в каждом горело желание выжить. Я усомнилась в своём первом впечатлении: рядом — свирепые разбойники, снаружи — десятки тысяч волков. Удержать строй при таком раскладе под силу не каждому каравану.

Волчий вой стих, разбойники тоже перестали орать. В тишине было что-то почти комичное: так быстро охотники превратились в дичь — поистине, человеческая судьба переменчива. Я подумала, что сейчас они попытаются применить огонь. Но вокруг ни деревца, и даже если зажгут факелы — такой огонёк не прорвёт волчью стену.

Разбойники стали зажигать факелы. Я хлопнула брата-волка по спине:

— Наверное, им уже не до погони. Пусть стая расступится и даст им уйти.

Он успел показать свою силу, его досада прошла, и без возражений он завыл, приказывая волкам разойтись.

Сначала в суматохе никто не заметил нас на возвышении. Но когда вой брата-волка разнёсся в тишине, все сразу подняли головы и уставились на нас. Брат-волк не спеша шагнул вперёд, остановился у обрыва и, гордо глядя сверху на людей, ощетинился — в лунном свете его шерсть отливала серебром. Величественное зрелище.

Я рассердилась и пнула его — опять начал красоваться! Эх, сколько же волчьих сердец разобьётся сегодня ночью.

Тем временем волки расступились. Разбойники замерли, не двигаясь, глядя то на нас, то на открывшийся проход. Не знаю, прикидывали они, кто мы такие, или проверяли, безопасен ли путь.

Я потеряла терпение и крикнула, не зная, поймут ли они по-китайски:

— Я дала вам дорогу — чего вы ждёте?!

Разбойники помедлили, потом вдруг взревели, размахивая саблями, спешились и начали бить нам поклоны. Я оторопела, но тут же поняла. Эти люди — и так «волчьи разбойники» — почитают волков за силу, жестокость и стойкость, волк для них — духовный тотем. В эту ночь, после такого чуда, они, скорее всего, приняли меня за воплощение Волчьего Духа.

Отдав поклоны, они вскочили на коней и унеслись по свободному пути.

Когда пыль улеглась, я завыла — велела волкам разойтись и заниматься своими делами. Ночь ещё не кончилась: пусть скорбящие скорбят, радующиеся радуются, влюблённые — продолжают любить; считайте, что я вас не тревожила. Волки, в отличие от брата-волка, со мной церемониться не стали — дружно фыркнули и оскалились, а потом разбежались. Людям это послышалось новым завыванием.

Люди из каравана, задрав головы, потрясённо смотрели на меня. Я взглянула на них — разговаривать не хотелось — и махнула брату-волку: уходим. Мы спрыгнули с холма, но не успели отбежать, как сзади раздался стук копыт и голос:

— Благодарим вас, госпожа, за спасение!

Я обернулась, кивнула и ускорила шаг, чтобы оторваться.

— Постойте, госпожа! Мы сбились с пути, разбойники загнали нас в глушь. Прошу, укажите нам дорогу!

Пришлось остановиться и просить брата-волка подождать. Их кони, завидев его, встали на дыбы, заржали и наотрез отказались идти дальше. Я велела брату-волку оставаться на месте, убрать свою воинственность, а сама стряхнула с себя волчий дух и подошла к людям. Они тотчас спешились. Заметив моё лоуланьское платье, они в знак уважения поклонились по-лоуланьски и заговорили на том же наречии.

Я сняла вуаль:

— Хотя я ношу лоуланьские одежды, я не лоуланька и не понимаю вашего языка.

Один из мужчин спросил:

— Вы из Великой Хань?

Я заколебалась. Из Хань ли я? Я никогда не была в Хань, но отец говорил, что его дочь, разумеется, ханька. Значит, да. Я кивнула.

Из-за спин донёсся голос:

— Мы из Чанъаня, везём пряности. А вы откуда?

Я подняла глаза — и узнала того всадника, который спас упавшего.

Это оказался юноша лет шестнадцати-семнадцати. Прямой, как сосна, сильный, как молодое солнце, с бровями-мечами и глазами, ясными и острыми, как зимние звёзды. Он изучал меня с любопытством, на губах — насмешливая улыбка, словно ему всё нипочём. Я отвела взгляд, уставилась в землю.

Он заметил моё неудовольствие, но продолжал смотреть так же нахально. Тут подошёл немолодой мужчина, поклонился и заискивающе сказал:

— Великое спасибо — словами не выразить. Госпожа одета изысканно и выглядит так, что мирскими вещами не хочется оскорблять. Но у нас есть жемчужные серьги — они как раз подойдут к вашему наряду. Примите, пожалуйста.

Он протянул мне маленькую шкатулку.

Я покачала головой:

— Мне серьги ни к чему. Если у вас есть женское платье — отдайте лучше его.

Несколько мужчин переглянулись.

— Нет? И не надо, — сказала я. — Куда вы направляетесь?

— В Дуньхуан. Оттуда — обратно в Чанъань.

Я подумала и ответила:

— Отсюда до Лунного источника у Поющих песчаных гор — четыре дня пути. Дальше я вас не поведу.

У всех вытянулись лица. Только юноша по-прежнему ухмылялся. Мужчина спросил:

— Есть ли короткий путь? Разбойники угнали наших верблюдов, почти всю воду и еду тоже потеряли. Боюсь, до Лунного источника не дотянем.

— Я сказала по моей скорости, — ответила я. — У вас кони — доберётесь на день-два быстрее.

Лица у людей просветлели.

Решили отдохнуть, поесть, набраться сил после суток погони. Когда спросили моё мнение, я сказала:

— Я целыми днями скитаюсь по пустыне, мне всё равно. Делайте как вам удобно.

Про себя я удивилась: как этих нескольких человек могли гнать целые сутки? Если бы не выгода местности, ещё неизвестно, кто бы кого догонял.

Я отослала брата-волка, но тихо попросила оставить с собой несколько волков незаметно, чтобы следили за мной. Он слегка недоумевал, зачем мне всё это с людьми, но лизнул мою руку и мелкой рысью удалился.

Караванщики расселись на песке, достали еду. Я отошла подальше, села на бархан, обняв колени. Молчание было неловким. Я поняла, что это не простой караван, но мне было всё равно — я не собиралась выведывать, кто они. Они же, видимо, остерегались меня: то ли из-за близости к волкам, то ли из-за моей подозрительной наружности — ханька в дорогих лоуланьских одеждах, бродящая по западным землям и не знающая, откуда она.

Тот мужчина, что хотел подарить серьги, подошёл с улыбкой, протянул мне лепёшку. Пахло тмином, у меня потекли слюнки; я неловко взяла:

— Спасибо, дядюшка.

Он улыбнулся:

— Это мы должны благодарить. Называй меня просто дядька Чэнь.

И стал представлять остальных: «Это дядька Ван, это Ту Чжуцзы, это...» Он назвал всех поимённо, а когда дошёл до юноши, который сидел впереди и не проронил ни слова, замешкался. Я вопросительно посмотрела на юношу. Он усмехнулся и сказал:

— Зови меня Сяо Хо.

Все вокруг улыбались. Я задумалась на миг и ответила:

— Меня зовут... Юй... меня зовут Цзинь Юй. Можете звать А-Юй.

Я чуть не назвала своё настоящее имя, но в последний момент решила взять новое. С этого дня нет Юйцзинь — есть Цзинь Юй, «Золотой Нефрит» .

Имя «Цзинь Юй» (金玉, Jīn Yù) буквально означает «золото и нефрит»; «Юйцзинь» (玉谨, Yù Jǐn) — «нефрит и осторожность/почтительность». Героиня меняет порядок иероглифов, чтобы создать новую идентичность.

После отдыха караван собрался в путь. Двое с самым маленьким телосложением сели на одного коня, одного освободили для меня. Я сказала:

— Я не умею ездить верхом.

Все замолчали. Сяо Хо, подумав, равнодушно сказал:

— Садись со мной.

При этих словах все с тревогой уставились на меня. Я чуть поколебалась, но кивнула. Люди облегчённо переглянулись, потом спохватились и, извиняясь, посмотрели на меня. В Западных краях обычаи свободные, но ездить на одной лошади незнакомым мужчине и женщине — всё же редкость. Однако Сяо Хо держался совершенно спокойно, только улыбнулся и поклонился:

— Благодарю, госпожа А-Юй!

Он вскочил в седло и протянул руку, помогая мне подняться. Коснувшись его ладони, я поняла: это рука, много лет державшая поводья и оружие. Мозоли были жёсткими — воинскими, а по их расположению можно было догадаться, что он долгие годы упражнялся в стрельбе из лука. Я села за ним, мы оба выпрямились; конь стоял неподвижно. Остальные украдкой поглядывали, но торопить не решались и медленно поехали вперёд.

Сяо Хо сказал:

— Так мы не поедем. Как только я пущу коня, ты упадёшь.

Голос его был беззаботен, но спина напряглась — он нервничал. Я усмехнулась про себя: вся неловкость ушла, уступив место насмешке. Значит, не всё тебе так уж нипочём. Я чуть подвинулась вперёд, ухватилась за его одежду по бокам и сказала:

— Поехали.

Он сразу пустил коня вскачь, все понеслись следом. Проскакав немного, он тихо сказал:

— Надо бы придумать что-то другое. Если ты и дальше будешь так тянуть мою одежду, я въеду в Дуньхуан голым по пояс.

Я и сама заметила, что его халат сползает, но мне было интересно, что он предпримет. Я скрыла улыбку:

— Почему я должна придумывать? Ты сам решай.

Он усмехнулся вполголоса:

— Идей у меня хватает, но если я скажу, будет похоже, что я тебя обижаю. Может, у тебя лучше?

— Идей у меня нет. Говори свою. Если подойдёт — сделаем, нет — так и поедешь голым.

Не говоря ни слова, он вдруг схватил мою руку и переложил её себе на пояс. Я плохо знала лошадей и не решилась дёргаться; он притянул меня, и я всей грудью прижалась к его спине. Теперь одна моя рука обхватывала его пояс, и при каждом толчке лошади наши тела касались — поза была более чем интимной.

Уши мои вспыхнули — от стыда, но ещё больше от злости. Я опёрлась рукой о его поясницу и выпрямилась:

— Так-то в Чанъани обращаются со спасительницей?

Он беззаботно ответил:

— Всё лучше, чем если бы ты упала.

Я хотела возразить, но не нашла слов, лишь фыркнула и замолчала. Но злость не прошла. Я незаметно ущипнула его за поясницу изо всех сил — он даже не вздрогнул. Я с досадой подумала: а он, однако, выносливый. Через некоторое время мне стало неловко, и я ослабила хватку.

Вновь сидя на одной лошади с человеком, я слегка отвлеклась, а потом, не спав всю ночь, вдруг — как в детстве — сама того не заметив, прильнула к спине Сяо Хо и заснула. Проснувшись, я густо покраснела, попыталась отодвинуться. Он, видимо, догадался и придержал мою руку:

— Осторожно, упадёшь.

Я сдержала смущение, сделала вид, что так и надо, и оставила руку свободно лежать у него на поясе, хотя на душе было смутно.

После целого дня быстрой скачки мы спешились. Сяо Хо, видя, что я молчу и не поднимаю головы, подошёл, сел рядом и шепнул:

— Ты кажешься очень настороженной. Почему же ты так доверяешь мне? Не боишься, что я продам тебя?

Лицо моё снова залилось краской. Я вскочила, отошла и села в другом месте. Как ни странно, при всём том, что я знала — он не простой купец, я почему-то чувствовала, что он не причинит мне зла. Таким, как он, подлость несвойственна, — подумала я.

Он подошёл снова, молча протянул кусок лепёшки. Я взглянула исподлобья, взяла. Он уже не смотрел на меня с прежней настороженностью — в глазах была улыбка.

Видимо, тоскуя по дому, люди в караване начали рассказывать о Чанъани — как красиво, как богато, какие улицы широкие и чистые, какие дома искусно построены, какие базары шумные и весёлые. Там живут талантливейшие поэты, прекраснейшие танцовщицы, храбрейшие генералы, благороднейшие дамы. Там лучшее вино, изысканная еда — всё, что только можно пожелать, есть в Чанъани.

Я слушала — на душе было странно. Всё это было мне и близко, и далеко. Если бы всё пошло, как хотел отец, сейчас мы с ним были бы в Чанъани, а не я одна бродила по пустыням.

В толпе Сяо Хо почти не говорил; слушал других молча. Только когда мы снова остались вдвоём на коне, он сказал:

— Они описывают Чанъань с парадной стороны. Не каждому дано пользоваться тем, о чём они говорят.

Я кивнула: понимаю.

Через два дня мы расстались у Лунного источника. У меня родилась новая мысль, и когда они снова стали благодарить меня, я, не стесняясь, сказала:

— Если у вас есть лишние деньги за проводы, не могли бы вы дать мне немного?

Сяо Хо на миг опешил, потом рассмеялся и протянул мешочек с деньгами. Он хотел что-то добавить, но передумал и лишь серьёзно сказал:

— Чанъань — не Западный край. Будь там осторожна.

Я кивнула и ушла с заработанными деньгами.

Пройдя порядочно, я не сдержалась и обернулась. Я думала, что увижу лишь удаляющиеся спины, но он не уехал, а сидел на коне и смотрел мне вслед. Наши взгляды встретились. На его лице мелькнула удивлённая радость, он помахал рукой. Сердце у меня дрогнуло. Я быстро отвернулась и пошла дальше, ускоряя шаг.

После расставания с караваном Сяо Хо я кочевала с волками — то по степи, то по пустыне, но по ночам часто сидела, глядя на тот мешочек с деньгами, и думала.

Я привязана к брату-волку, люблю здешние пески, зелень и тополя. Но останусь ли я здесь с волками навсегда? Как говорил отец, я всё-таки человек — я уже не могу быть волком до конца.

Я долго думала и решила уйти. Жизнь брата-волка полна событий: его ждут битвы, и, возможно, он создаст величайшее волчье царство в истории Западных земель. Но моя жизнь только начинается. Я выжила, и чего бы мне это ни стоило — сладкого или горького, — я должна попробовать. Как поётся в песнях: «Клинок не наточишь — не засверкает, голос не распоёшь — не зазвучит». Какая же жизнь без испытаний? Она как небо без звёзд. Я хочу увидеть Чанъань, взглянуть на Великую Хань, о которой говорил отец. Может быть, я смогу стать той самой прекрасной ханьской девушкой, о которой он мечтал.

❗примечание❗

✅ Образ Лунного источника (月牙泉, Yuèyá Quán).

Это реальное место в пустыне Гоби у подножия Поющих песчаных гор (Дуньхуан, провинция Ганьсу).

Источник имеет форму полумесяца и не пересыхает тысячи лет.

В тексте он выступает как символ постоянства, чуда и красоты посреди хаоса пустыни — место, где встречаются небо и земля, мужское и женское, прошлое и будущее.

✅ Дорога в Чанъань как метафора судьбы.

Чанъань — не просто город.

Это символ цивилизации, дома, мечты отца, а также неизведанного будущего.

Путь к нему — это путь героини к самоопределению, к тому, чтобы стать «человеком» в полном смысле, но не потеряв при этом свою «волчью» сущность.

✅ Образ ветра и песка.

Пустыня в тексте — не враждебная среда, а живое пространство, в котором ветер, песок и время образуют единство.

Это пространство свободы, но и одиночества.

Героиня — часть этой стихии, и её уход в Чанъань — это уход из стихийного мира в мир искусственных правил.

#ТунХуа #ПесньВеликойПустыни

#大漠谣 #桐华

#ПереводНовелл #Китай