Песнь Великой пустыни (автор: Тун Хуа). Глава 15 [«大漠谣» (作者:桐华)]

Глава 15. Свидание

Ли Янь благополучно родила мальчика. Лю Чэ дал ему имя Бо и щедро одарил принцессу Пинъян, Ли Яньняня и Ли Гуанли.

Поскольку место наследника престола всё ещё пустовало, при дворе начались догадки: кто же займёт восточный дворец — старший сын императрицы Вэй, Лю Цзюй, или этот новорождённый всеобщий любимец Лю Бо?

Одни считали, что клан Вэй слишком силён, чтобы Лю Цзюй проиграл. Другие возражали: разве клан Вэй не начал с того, что Вэй Цзыфу вошла в фавор? То же может случиться и с родом Ли. К тому же наследник Лю Цзюй по характеру совсем не похож на Лю Чэ — император может со временем разочароваться в нём.

При дворе кипели страсти, но сам клан Вэй хранил молчание — всё шло своим чередом. Главнокомандующий Вэй Цин даже лично явился во дворец с дарами для Ли Янь, поздравив её с рождением сына. Вельможи во главе с Ли Цаем и Ли Ганем тоже молчали, лишь подавая поздравительные доклады.

В этом шуме, когда Лю Бо не исполнилось и месяца, Лю Чэ созвал высших сановников и объявил на всю Поднебесную: наследником назначается старший сын — Лю Цзюй. Неожиданно, но логично. Ведь решающая битва с хунну вот-вот начнётся. Если бы не Лю Цзюй, как бы император мог доверять Вэй Цину, Гунсунь Хэ и Хо Цюйбину?

Едва указ был обнародован, как Ли Янь, ещё не оправившаяся после родов, внезапно заболела. Её лекарства оказались неверно подобраны, и она впала в беспамятство на три дня и три ночи, прежде чем придворные лекари смогли её вернуть к жизни.

Когда она была при смерти, Лю Чэ в отчаянии даже вызвал меня во дворец — попытаться позвать её по имени. При других я шептала: «Госпожа Ли», — но наедине я наклонялась к её уху и говорила только одно: «Ли Янь, как же ты можешь оставить только что рождённого сына? У тебя ещё есть шанс — неужели ты уже сдалась?»

Когда Ли Янь наконец открыла глаза, лицо Лю Чэ сияло такой радостью, такой облегчённой любовью, что невозможно было не заметить. Этот мужчина, владыка всей Поднебесной, действительно любил её — и до смерти боялся её потерять.

Ли Янь смотрела на него — смеясь и плача. При всех она поцеловала его в ладонь, прильнула к ней и прошептала: «Я так боялась, что не увижу тебя снова». В этот миг Лю Чэ вздрогнул всем телом, и в его глазах мелькнули боль, нежность… и даже чувство вины.

Меня пронзил холод. Я уставилась на Ли Янь. Ты… ты действительно была больна — или заставила себя заболеть?

Я вернулась в свой дом, обессиленная, мечтая лишь рухнуть в постель. Но в комнате меня ждал Ли Гань. Рядом сидела Хунгу и с беспомощным видом объяснила:

— Третий господин Ли ждёт тебя с утра.

Я кивнула и взглядом показала ей, что можно уйти.

Едва она вышла за ворота, Ли Гань спросил:

— Она очнулась? Как она? Она… — голос его дрожал.

Я поспешно ответила:

— Очнулась. Не волнуйся, лекари говорят, что при правильном уходе через два месяца она поправится.

Тревога на его лице улеглась, но сменилась горечью. Она была при смерти, а он мог лишь сидеть здесь и ждать вестей.

Смеркалось. В комнате сгущалась тьма. Он сидел неподвижно, молча, и я из последних сил поддерживала его присутствие. Наконец, во тьме, я услышала почти неслышный шёпот, но очень твёрдый:

— Если это её желание — я сделаю всё, чтобы помочь ей. Лишь бы она больше не болела.

Ли Гань — единственный сын генерала Ли Гуана, его решение определяет политический курс всего клана. Я откинулась на подушки и молчала. Ли Янь, если твоя болезнь — совпадение, то само небо на твоей стороне: болезнь заставила почти бессердечного мужчину почувствовать вину, а другого — поклясться бороться за тебя. Но если это не совпадение… твои методы пугают меня. Только став матерью, ты уже ставишь на кон собственную жизнь. Та, кто так жестока к себе, — чего она не сделает с другими? Мне стало страшно.

Мы с Ли Ганем всё ещё были погружены в свои мысли, когда дверь во двор внезапно распахнулась. Мы оба вздрогнули, вскочили. Хо Цюйбин с мрачным лицом смотрел на нас. Мы с Ли Ганем остались вдвоём — и даже не зажгли свечу, сидели в темноте. Объяснить это было трудно.

Ли Гань, глядя на лицо Хо Цюйбина, с бесконечной печалью, но и с лёгкой усмешкой покачал головой, поклонился ему и молча вышел.

Хо Цюйбин сдерживался, но голос выдавал его:

— Когда вы так сблизились? Ты столько времени пробыла во дворце, устала — и всё равно не отдыхаешь?

Я не спала двое суток. Усталость взяла своё, и я, не думая больше ни о чём, откинулась назад, натянула на себя одеяло и пробормотала:

— Я ужасно хочу спать. Дай мне поспать. Хочешь — потом бей, наказывай — как пожелаешь.

Он замер, потом его лицо постепенно смягчилось, и он сел рядом с лежанкой. Сквозь сон я слышала, как он шепчет у самого уха:

— Ты так мне доверяешь? А я себе не очень. Если потеряю контроль, может быть… может быть, я… — его дыхание касалось моего лица, губы почти прильнули к щеке. Но сон уже уносил меня в самую глубь, и я ничего не могла понять.

Я проснулась уже в полдень. Ещё не открыв глаз, я вспомнила полуявь-полусон того разговора — и села рывком. Я была полностью одета, только туфли стояли у лежанки.

Я сидела, глядя в пустоту. Место рядом было пусто. Это был сон?

Жимолость не обманула моих надежд — она цвела золотом и серебром, буйно и щедро. Садовник удивлялся: как я умудрилась вырастить такое? Всё просто: я каждый день уговаривала её, просила. Трава и деревья чувствуют душу; возможно, даже они ждали прихода этого человека — больше, чем я сама.

Девятый господин катил коляску; я шла рядом. Шаги мои были медленны, сердце же колотилось так, что готово было выскочить.

— Старшая сестра Юй! — заорал Сяо Фэн у меня за спиной.

Я обернулась:

— Чтоб тебя! У меня же уши есть!

— Если уши есть, почему ты не отвечаешь девятому господину? — парировал он.

Я, чувствуя себя виноватой, не стала спорить и неловко посмотрела на Девятого:

— Я не расслышала. Ты спросил что-то?

Он усмехнулся:

— О чём задумалась? Я спросил: когда ты успела так сблизиться с Тяньчжао и остальными? Один ты слово скажешь — трое поддакивают. Похоже, если я не схожу в твой сад, меня обвинят в чём-то страшном.

Я пожала плечами:

— Кто знает, зачем они мне помогают. Может, хотят, чтоб я была им должна.

Мы уже подошли к моему двору. Я оглянулась на Сяо Фэна. Он скорчил рожу и сказал Девятому:

— Девятый господин, я раньше не разглядывал дом старшей сестры Юй. Можно я посмотрю, что это за знаменитые на весь Чанъань дорогие танцевальные дома?

Девятый улыбнулся:

— Иди.

Сяо Фэн показал мне жест «деньги» и убежал.

Весь двор благоухал. Едва я открыла калитку, как Девятый тихо спросил:

— Ты посадила жимолость?

Я нервно улыбнулась и ничего не ответила.

Перед нами стояла шпалера, густо увитая лианами. На летнем солнце они сияли — золотые, серебряные, изумрудные; переливы света пронизывали их, и красота была почти невыносимой.

Девятый смотрел долго:

— Ты приложила много сил. Непросто вырастить такую.

Я уставилась на цветы. Напряжение последних дней начало отпускать, и на душе стало спокойнее:

— У жимолости есть ещё одно название. Ты знаешь?

Он молчал, потом сказал:

— Зимой она остаётся зелёной, поэтому её называют «зимостойкой».

Я горько усмехнулась, присела на корточки перед его коляской и вгляделась в его глаза:

— Ты уходишь от ответа. Почему не скажешь другое название? Их цветки растут парами, как мандаринки-утки, поэтому в народе их зовут «лианой мандаринок».

Он улыбнулся:

— Я забыл. Вспомнил только лекарственное название. Ты ведь позвала меня не только цветы смотреть? Говорят, у вас ивы у озера красивы. Пойдём прогуляемся.

Я взяла его за руку, которая уже тянулась к колесу:

— Я действительно позвала тебя только ради цветов. Смейся, если хочешь, называй бесстыжей — но я должна сказать тебе всё. Я посадила эту жимолость для тебя. Осенью позапрошлого года — уже почти два года. Девятый господин, я… я люблю тебя. Я хочу выйти за тебя замуж. Я хочу, чтобы мы смотрели на эти цветы вместе, а не я одна, глядя, как они танцуют в паре.

Его рука дрожала. Пальцы были холодны, как лёд. Он смотрел на меня — в его взгляде мешались боль, жалость, страх. Я не могла понять его. Мои пальцы, сжимавшие его руку, начали стыть. Я смотрела на него с мольбой: я отдаю тебе сердце, пожалуйста, храни его. По-жа-луй-ста.

Он резко выдернул руку. Отвёл взгляд и уставился на жимолость. Он говорил медленно, с трудом, будто каждое слово вырывал из себя:

— Я не привык смотреть на цветы с кем-то. Ты обязательно найдёшь того, кто будет смотреть на них с тобой.

Моё сердце упало и разбилось вдребезги. Моя рука всё ещё тянулась в пустоту, застыв в нелепом жесте.

Он снова толкнул колесо — руки будто не слушались. Несколько раз — коляска не двигалась.

Я вцепилась в его рукав:

— Почему? Неужели я всё это время обманывала себя? Неужели я тебе совсем не нужна? Чего ты боишься? Твоих ног? Мне всё равно. Девятый господин, длина пути в жизни не определяется ногами — она определяется сердцем.

Он отвернулся, не глядя на меня, и медленно, по миллиметру, вытянул рукав из моих пальцев, повторяя только:

— Юй, ты такая хорошая. Найдётся тот, кто будет рад смотреть на цветы с тобой.

Я смотрела, как рукав ускользает из моих рук, и не могла его удержать. Оказывается, есть люди, которых труднее удержать, чем облака.

За дверью раздался холодный голос:

— Да, есть тот, кто хочет смотреть на цветы с ней.

Я не пошевелилась, глядя на свои руки. Как он мог так жестоко их оттолкнуть? Снова и снова. Оказывается, величайшее горе — не боль, а нахлынувшая беспросветная тьма.

Хо Цюйбин подошёл к Девятому:

— Мэн Цзю из Пристани Ши?

Он стоял гордо, но лицо его побелело. Девятый поклонился ему, взглянул на него с невыразимой сложностью, побледнел ещё сильнее и, повернувшись ко мне, сказал:

— Юй, к тебе гость. Я пойду.

И покатил коляску.

Хо Цюйбин сказал:

— Меня зовут Хо Цюйбин.

Девятый на миг задержал коляску, но не обернулся:

— Наслышан. Рад знакомству.

— Он ушёл, — сказал Хо Цюйбин.

Я не двигалась. Он потянул меня за руку. Я вырвалась и закричала:

— Это не твоё дело! Кто тебя звал входить? Выйди вон!

Он сжал кулак и ударил по шпалере:

— Ты же сама звала меня на цветы! «Лиана мандаринок»? Ты сказала мне только «золото-серебро»!

Бамбуковые жерди переломились, шпалера закачалась, и через мгновение рухнула с грохотом, погребая под собой золото и серебро цветов.

Я в ужасе смотрела на это. Два года заботы — и так легко рухнуло, как сон.

Я зло взглянула на Хо Цюйбина. Он тоже был ошеломлён, глядя на спутанные лианы, и пробормотал с недоумением:

— Юй, посмотри на этот клубок — разве он не похож на человеческую жизнь?

Хотя садовник изо всех сил пытался спасти жимолость, главные побеги были повреждены — цветы увядали, листья желтели и опадали. Я смотрела, как они умирают день за днём, и чувствовала, как вместе с ними умирает что-то внутри меня.

Хунгу что-то говорила, но я не отвечала. Наконец я сказала без всякого выражения:

— Пусть уходят. Я не хочу никого видеть.

Хунгу замялась:

— Они приходят уже в третий раз. Сегодня даже пришёл господин У, хоть он и нездоров. Юй, сделай мне одолжение — прими их.

Я зачерпнула воды и, наклоняясь, поливала корни:

— Простите меня. Наши ссоры не должны вас касаться.

Хунгу присела рядом:

— Господин У когда-то спас меня. Пристань Ши — моя старая семья. Теперь три главных управляющих Пристани ждут с утра, а такого в Чанъане ещё не бывало. Юй, умоляю — прими их.

Я поняла, что не уйду, пока не соглашусь.

— Пригласи их, — сказала я и вылила последнюю воду.

Я поклонилась Цзинь Яню, Шэньсину и Тяньчжао. Цзинь Янь хотел заговорить, но Шэньсин взглянул на него, и он умолк.

Тяньчжао сказал:

— Сяо Юй, ты решила порвать с Пристанью Ши и больше не иметь с нами дел?

Я хотела улыбнуться, но не могла. Сглотнув, я выдавила сухим голосом:

— Девятый господин, не жалея прибыли, собрал деньги и вернул мне всё до последней монеты. Похоже, Пристань Ши порывает со мной.

Тяньчжао открыл рот, но не нашёл слов. Цзинь Янь воскликнул:

— Сяо Юй, что случилось у вас с Девятым? Он ушёл от тебя нормальным, а вернулся бледным — словно тяжело заболел. Он заперся в кабинете, и только велел сразу вернуть тебе долг.

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

Тяньчжао долго смотрел на меня, переглянулся с Шэньсином:

— Сяо Юй, нам жаль тебя.

Молчаливый Шэньсин вдруг сказал:

— Сяо Юй, дай ему ещё время. Не все раны можно залечить за день.

Я горько усмехнулась:

— Я подходила, он отступал. Я старалась приблизиться — а он толкал меня прочь, когда мне казалось, что я уже почти рядом. Я спрашивала «почему» снова и снова — но его лицо всегда оставалось загадкой. Всё сложнее, чем вы думаете. Если дело в его ногах — я сказала ему, что мне всё равно. Но он всё равно выбрал оттолкнуть меня. Я, женщина, говорю вам сейчас это без стыда — просто спросить: вы росли с ним, вы знаете, почему?

Они молчали. Наконец Шэньсин, глядя на меня очень серьёзно, сказал:

— Сяо Юй, мы не можем ответить. Может быть… — он запнулся, — но мы знаем: к тебе он относится иначе. Мы росли с ним и видим это. Девятый относится к тебе совсем не так, как к другим. Прошу, дай ему ещё время. Дай ему ещё один шанс.

Я улыбнулась — той улыбкой, что хуже слёз. Когда не можешь плакать, остаётся только смеяться:

— Прошу вас, уходите. Я устала. Мне нужен отдых.

Я повернулась и ушла в дом.

Прошлой осенью я собрала много плодов жимолости. А этой осенью передо мной был лишь сухой, мёртвый куст.

Хо Цюйбин смотрел, как я срезаю серпом сухие ветки:

— Она уже мертва. Зачем ты это делаешь?

— Садовник сказал, если сохранить корни, весной она может дать новые ростки.

— Я не должен был срывать злость на них, — сказал он.

Я удивлённо подняла голову:

— Ты извиняешься перед цветами? Хо Цюйбин признаёт свою ошибку? Весь Чанъань перевернётся от этой новости.

Он раздражённо ответил:

— Ты весь день ходишь с каменным лицом, ясно давая понять, что я виноват.

Я снова склонилась над сухими ветвями:

— Солнце взошло на западе — как же я могу не принять это.

— Юй! — позвал он и замолчал. Я подняла голову.

— В следующем году поедем в степь. Раз тебе здесь плохо — поедем в пустыню, в дальние края.

В его глазах была такая тьма, что у меня сжалось сердце — то ли от боли за себя, то ли за него. Я не видела брата-волка почти три года. Наверное, стоит навестить его. Пора подумать, куда идти дальше. Горе ли кончится — но жизнь продолжается.

— Я не могу обещать. У меня есть дела. Если я их закончу — возможно, я уеду из Чанъаня.

Хо Цюйбин улыбнулся:

— Это уже лучше, чем прошлогодний прямой отказ.

Учитель читал лекцию блестяще. Свежие мысли, стройные рассуждения, каждый вопрос заставлял задуматься о сути войны. Самое ценное — он поощрял учеников высказывать свои мнения, не требуя согласия с его точкой зрения.

— Поступил ли Бай Ци правильно, заживо похоронив сорок тысяч солдат царства Чжао? — Учитель отпил чаю и оглядел класс.

— Бай Ци, главнокомандующий Цинь, нарушил слово. Он пообещал солдатам Чжао жизнь, а после сдачи перебил их. Это бесчестно. В армии слово твёрже стали — как можно после такого приказать войскам? И потом, после этого никто не хотел сдаваться Цинь — боялись, что их тоже перебьют. Так он лишь усложнил завоевания и превратил каждую битву в битву насмерть.

— А я думаю, он поступил правильно. Если бы он не истребил сорок тысяч молодых мужчин, население Чжао не сократилось бы так резко, и у них не было бы рабочей силы даже для полей. Чжао никогда бы не потеряло способность бороться за власть, и объединение Китая могло бы затянуться надолго, убив ещё больше людей. Страдали бы простые люди. Да, Бай Ци убил сорок тысяч, но остановил убийства — и, возможно, спас больше жизней. И в тот момент — если бы он не уничтожил Чжао, погибли бы люди Цинь. Он был генералом Цинь и обязан был защищать своих.

— Чудовищно! Кто-то может поддерживать такую жестокость? Я считаю…

Я смотрела на сладко спящего за партой Ли Гуанли и качала головой. Учитель давно махнул на него рукой и пропускал его взглядом. Но отобранные мною ученики не подвели: легенда о Вэй Цине, вышедшем из низов и ставшем князем, зажигала в их сердцах мечту о славе — и они крепко держались за свой шанс.

Послышались лёгкие шаги. Я обернулась — входила Фан Жу с корзиной еды. Увидев меня, она смутилась и поклонилась. Я улыбнулась:

— Ты очень старательная невестка.

Она покраснела до корней волос.

Занятия кончились, ученики шумно высыпали, всё ещё споря о Бае Ци.

Я улыбнулась Фан Жу:

— Иди, а то еда остынет.

Она прошла мимо, потупившись.

Юноши окружили меня.

— Старшая сестра Юй!

— Давно ты не приходила!

— Мама просила узнать — туфельки впору? Как закончит с полем — ещё сошьёт.

Я засмеялась:

— Вижу, вы прилежно учитесь. Я велела повару сварить вам курицу. Ешьте. Сяо У, я велела отложить для твоей матери. Чанцин, твоя невестка в родах — возьми и ей.

Только что они спорили о стратегиях, как взрослые, а при виде курицы проявили свою юность, запрыгав от радости.

Ли Гуанли закатал рукава:

— Завтра я приглашаю всех в «Ипинцзюй» на курицу — там пальчики оближете.

Мальчишки зашумели:

— Спасибо, второй брат Ли!

Ли Гуанли с гордостью посмотрел на меня. Я улыбнулась в ответ. Он не слишком умён, но щедр, любит смех и веселье. Он не презирает бедных, хотя и завидует богатым. Будь у него не такая сестра, как Ли Янь, он мог бы жить легче.

Фан Жу тихо прошла мимо. Я отослала ребят обедать и догнала её. Мы пошли рядом.

— Как время летит. Мы знакомы уже три года, — сказала я.

Она мягко улыбнулась:

— Я человек простой, дни тяну потихоньку. А ты за три года из одинокой девушки превратилась в ту, кто управляет Чанъанем. И при этом ты добра и заботлива.

Я покачала головой:

— Не думай обо мне слишком хорошо. Я ленива и без выгоды ничего не делаю. Ты — мой первый друг в Чанъане. Я хочу сказать тебе кое-что, возможно, неприятное.

Она посмотрела на меня:

— Говори.

Я помолчала:

— Ты хочешь выйти за Ли Яньняня?

Она опустила голову, краснея — и ответ был ясен.

Я вздохнула:

— Ли Яньнянь — хороший человек. Женитьба на нём — радость. Но у него теперь знатная сестра.

— Ли Яньнянь не такой — он не будет меня презирать, — поспешно возразила она.

Я мягко сказала:

— Я знаю. Я не о том. Госпожа Ли родила императору сына. При первых императорах клан Люй, клан Доу, клан Ван — все достигали вершин могущества… и все пали. А Жу, я не хочу, чтобы ты попала в этот мир без мечей, где убивают словом. Больше я ничего не скажу. Ты понимаешь?

Она покачала головой с улыбкой:

— Сяо Юй, ты слишком переживаешь. Ли Яньнянь не стремится к власти. У нас не будет таких сложностей.

— А Жу, ты, знающая грамоту, говоришь такие наивные вещи? Мало ли, что сам Ли Яньнянь не хочет. Когда другие тянут, он не сможет остаться в стороне.

Она остановилась, задумалась, потом взяла меня за руки и посмотрела в глаза:

— Спасибо. Я была слишком проста. Теперь я понимаю. Но, Сяо Юй, я согласна. Мне всё равно, что будет. Я знаю только одно — я хочу быть с ним.

Я улыбнулась:

— Я знала, что ты так скажешь. У тебя характер — пока не ударишься о стену, не остановишься. Я сказала всё, что должна, — я честна перед тобой.

Она улыбнулась:

— Я благодарна тебе. За встречу, за то, что разбудила меня, за то, что позвала Ли Яньняня в наш дом, за сегодняшние слова. Они заставят меня ценить то, что у нас есть. Что бы ни случилось, я не пожалею.

Я кивнула:

— Тогда я намекну Ли Яньняню, чтобы он сватался. Но выкуп за невесту должен быть хорошим.

Она смутилась:

— Вечно ты шутишь, как только серьёзно заговорим.

— Что? — я снова спросила, потому что сердце сжалось и я не расслышала.

Сяо Фэн крикнул:

— Я сказал: Девятый господин болен! Девятый господин болен! Сколько раз повторять?

— Ах да… болен. Так вызовите лекаря. Зачем мне говорить?

Сяо Фэн закатил глаза и простонал:

— Ты притворяешься или правда не понимаешь? Я передал. Дальше решай сама!

И он выбежал, громко топая.

«Что делать?» — спрашивала я себя с того самого дня, как рухнула жимолость.

Я стукнула в кольцо. Дверь открыл не дедушка Ши, а Тяньчжао. Я без выражения спросила:

— Говорят, Девятый болен. Могу я его увидеть?

Он виновато улыбнулся:

— Конечно. Ты не была здесь месяцами. В Бамбуковой обители стало пусто.

— Чем болен?

— Простуда, сказал он. Лекарство прописал сам. Когда мы пошли за травами, местный лекарь удивился и сказал, что это не от простуды, а для успокоения духа — наверное, от переживаний. Что-то там про сердце… Мы не поняли, но он сказал, что сердце у Девятого «не в порядке».

Тяньчжао болтал всю дорогу, я молчала. У ворот Бамбуковой обители он остановился:

— Входи сама.

И ушёл, не дав мне ответить.

Я долго стояла у калитки, горько усмехаясь про себя:

— Чего бояться? Хуже уже не будет?

Большая тёмная комната — почти пустая, днём кажущаяся просторной, ночью — лишь холодной. Окно приоткрыто, сквозняк колышет бледный тюль, а человек на лежанке не двигался. Я долго стояла у окна — он не издал ни звука, словно спал глубоко.

Я открыла окно, вскочила внутрь и тихо прикрыла его. Бесшумно. Но тот, кто, как я думала, спал, сразу окликнул меня:

— Юй?

Голос был бесконечно усталым.

В комнате было холодно, как в погребе. Я бесшумно опустилась на колени у лежанки. Сунула руку под одеяло — к счастью, там было тепло.

Он вытолкнул из-под одеяла серебряный шарик-грелку с благовониями. Я засунула его обратно:

— Мне не холодно.

Он не слушал, снова вытолкнул. Я взяла его в руки и положила под юбку. Через некоторое время холод от пола начал отступать.

Мы молчали в темноте. Долго, очень долго. Казалось, эта тишина продлится вечность. Если бы можно было остаться здесь навечно — это было бы счастье.

— Девятый господин, я хочу сказать тебе кое-что. Не перебивай. Я боюсь, что если ты заговоришь, у меня не хватит сил договорить. Я не знаю, хочешь ли ты слушать, но прошу — дай мне высказаться. После я уйду.

Он лежал неподвижно, молча. Я выдохнула: по крайней мере, он не отказал.

— Я не знаю, когда я полюбила тебя. Может быть, когда увидела тебя при свете лампы. Или когда ты вытирал мне уши. Или когда ты улыбался, но брови оставались нахмуренными. Я просто знала, что хочу быть с тобой. Я осторожно проверяла, любишь ли ты меня. Девятый господин, я часто жаловалась — то горло болит, то плечо, то есть не могу… почти каждую неделю.

Я переложила грелку.

— Это была ложь. Я никогда не болела. Я здорова как лошадь. Я просто хотела, чтобы ты каждый день обо мне думал. Чтобы ты ломал голову: «Что же прописать Юй?». Мне не страшен жёлтый корень, я не боюсь горечи. Но я хотела, чтобы ты мучился: «Юй не любит горькое — что же делать?». Чтобы ты думал, думал обо мне, и незаметно пустил корни в своём сердце.

Я усмехнулась, повернув голову:

— Я коварная, да?

— Девятый, помнишь, как я рылась в твоём кабинете? Я хотела знать, что ты читаешь. По книгам видно, кто человек. Я поняла, что ты любишь Лао-цзы, Чжуан-цзы и Мо-цзы. Мо-цзы — потому что он пишет о практичных вещах, о механизмах, а ещё потому что он учит, как большим царствам не угнетать малые.

Я помедлила. Стоит ли говорить дальше?

— Девятый, у вас много почтовых голубей. Когда в прошлом году Хань воевала с хунну, а в Западном крае случился неурожай, тебе срочно понадобились деньги. Ты знаешь много языков Западного края и читаешь Мо-цзы. Я думаю, всё это не ради бизнеса. Ты, наверное, сам из Западного края. И ты помогаешь своей родине.

До этого я старалась не смотреть на него, но теперь не удержалась. Он лежал, глядя в потолок, лицо спокойно, как вода.

— Ты любишь Лао-цзы и Чжуан-цзы. Учитель объяснял мне их: они учат, что, если судьбу не переломить, лучше принять её. Мо-цзы же всю жизнь боролся. Девятый, мне всё равно — ты из Западного края или из Хань. Ты — это ты. Если ты хочешь свободы — я уйду с тобой хоть в пустыню. Если ты хочешь остановить Хань — я не смогу завоевать империю, но я помогу тебе — сделаю так, что при нашей жизни Хань не сможет двинуться на запад.

Он повернул голову ко мне. В его глазах был шок — но больше боли и тепла. Я всё равно не поняла его сердца и опустила взгляд.

— Юй, ты что-то делаешь втайне? Твои публичные дома — ради сбора сведений, чтобы знать слабые места чиновников?

Я прикусила губу и кивнула. Его лицо стало горестным:

— Глупая Юй. Закрывай всё. Пристань Ши почти сто лет в Чанъане — мы знаем все тёмные дела чиновников. Если понадобится — я достану их. — Он вдруг насторожился: — Ты не давала обещаний госпоже Ли?

Я вспомнила свою клятву. Но это ведь другое… Я покачала головой.

Он облегчённо выдохнул:

— Хорошо. Никогда не вмешивайся в борьбу за престол. Это хуже, чем гладить тигра по шкуре.

Я молча теребила складки юбки. Пряди упали на глаза. Он долго смотрел на меня, почти неслышно вздохнул — его рука дрогнула, будто хотела убрать волосы, но опустилась:

— Мой дед действительно был из Западного края. И у нас с тобой есть общее.

Я подняла глаза в изумлении.

— Моего деда вскормила волчица. Он был принцем Инай. Когда он родился, во дворце случился переворот — родители погибли. Телохранитель вынес его и царскую печать в пустыню. Кормилицы не было, и он поймал кормящую волчицу — так дед пил волчье молоко. Когда он вырос, он не стал бороться за трон. Вместо этого он путешествовал по Западному краю, кружа головы принцессам — за ним охотились все государства. Однажды тёмной ночью он вдруг устал от нежности, ворвался во дворец Инай, вытащил из постели своего дядю, побрил ему голову трёхфутовым мечом, поел, сказал: «Ты лучше моего отца», — швырнул печать и ушёл в пустыню грабить караваны.

Сначала кровавая история стала почти смешной. Я заслушалась:

— А как же он попал в Чанъань?

— Дед стал известным разбойником. Все бандиты Западного края признали его власть. Его называли «волчьим разбойником», и это прозвище стало именем всех пустынных разбойников. Для сбыта награбленного он занялся торговлей — и оказался талантлив. Так он стал крупнейшим торговцем нефритом на западе. Но, по его словам, небо позавидовало, и оно послало ему сладчайшее наказание: он ограбил караван из Хань и встретил мою бабушку.

Так вот откуда «волчьи разбойники»! Я засмеялась:

— Он влюбился в неё с первого взгляда и переселился в Чанъань, чтобы стать зятем ханьцам?

Девятый покачал головой:

— Половина правда. Бабушка была младшей наложницей в том караване. Дед преследовал её до Чанъаня, чтобы украсть. А когда украл — ему понравился город, и он остался.

Я слушала с открытым ртом. Этот человек прожил… очень яркую жизнь!

Девятый тихо сказал:

— Теперь ты знаешь мою историю. Дед всегда помогал Западному краю — раньше, когда Хань была слаба, он помогал им бороться с хунну. Теперь Хань сильна, и она пугает западные страны. Но моя бабушка — ханька, мать — ханька. Я не могу, как дедушка Ши, безоглядно помогать Западу против Хань. Но я не могу и бросить связи деда, его людей в Западном крае и в Чанъане. Если они взбунтуются — Хань пошлёт войска, хунну воспользуются этим, император в ярости уничтожит Запад.

— Ты постепенно ослабляешь Пристань Ши не только из страха перед императором, но и чтобы сдерживать дедушку Ши и его сторонников?

Он улыбнулся и кивнул.

Я думала, что знала, как всё сложно, — но реальность была страшнее. Он боролся с императором, защищая людей Пристани; помогал народам Запада; сдерживал хунну и свои же западные силы, за которыми стояли целые государства. Каждое ослабление Пристани давалось ему борьбой и компромиссами. А он всё обращал в лёгкую улыбку.

От этих мыслей во мне затеплилась надежда. Если он рассказал мне всё это — значит, он доверяет мне? Значит, возможно, он примет меня?

Он заметил мой пристальный взгляд, его лицо снова стало отстранённым, и он отвернулся.

Опять молчание. Я кусала губу, сердце билось то быстрее, то медленнее. Наконец я сказала:

— Ты знаешь мои чувства. Я спрашиваю снова. Не отвечай сейчас — я не вынесу жестокого отказа. Через несколько дней наступит Новый год. Ты когда-то сказал, что это хороший день. Тогда мы встретились. Это и мой день рождения. Я буду ждать тебя в своём доме. Если ты не придёшь — я пойму. Но… — я подняла глаза, в них стояли слёзы, — я буду ждать тебя.

Я улыбнулась ему, посмотрела в последний раз и встала:

— Я ухожу. Не оставляй окно открытым.

Я взялась за дверь. Сзади раздался его голос:

— Погоди. Не оборачивайся. Ответь на один вопрос.

Он говорил сухо, с усилием:

— Юй, ты хочешь иметь дом?

Я замерла у двери:

— Хочу. Тёплый, шумный дом. Я смотрю на улице на семьи с детьми и завидую. Когда ты рассказывал о своём детстве, я тоже завидовала. Дед, отец, мать, братья — даже ссоры — какое счастье! А ты?

За спиной долго было тихо. Я почти обернулась, как вдруг его голос, сдавленный, едва слышный, прозвучал в тишине, словно он сдерживал тысячи невысказанных слов:

— Я тоже.

Это были лучшие слова, что я слышала этой ночью. Я улыбнулась в темноту.

Он вдруг спросил:

— Юй, а Хо… Хо Цюйбин… он хорошо к тебе относится?

Я помолчала. Как бы я ни не хотела этого признавать, я кивнула.

После долгой паузы он сказал:

— Иди. Будь осторожна.

Я тихо отозвалась и вышла. В тот миг, когда дверь уже почти закрылась, я встретила его взгляд. В его тёмных глазах клубились тоска, боль, нежность — целая буря. И он не отводил глаз. В одно мгновение в нас обоих всколыхнулось всё — ветер, волны…

Моя рука, державшая дверь, бессильно упала. Но дверь уже шла, медленно, неумолимо, закрывая его лицо, его взгляд — впервые открытый, не таящийся, — с каждым мигом исчезал за щелью.

Мгновение — и я выдохлась. Я прислонилась к стене и долго стояла так, прежде чем смогла сделать шаг.