NISIOISIN и постмодернизм

В предыдущей статье мы уже рассказали о творческом пути Нисио Исина, и в этой мы рассмотрим, какие основополагающие черты его произведений позволяют отнести автора к направлению постмодернизм.

В Японии творчество Нисио Исина относят к поджанрам сэкай-кэй, син-дэнки и син-хонкаку, все три можно считать постмодернистскими или находящимися на стыке направлений модернизм и постмодернизм. И все три возникли на волне развития информационного общества и ряда кризисов в социуме.

Сэкай-кэй — поджанр, образовавшийся после выхода культового аниме-сериала «Евангелион», который транслировался с 1995 по 1996 гг.

Для многих писателей, художников, режиссеров и сценаристов, чья юность пришлась на этот период, «Евангелион» был шоком, библией своего времени. К тому же трансляция совпала с «Потерянным десятилетием» — периодом экономического застоя в Японии, который возник из-за коллапса экономики «мыльного пузыря» в начале 90-х. Позже период депрессии растянули до 2020 года, и текущее время в японском обществе прозвано «Потерянным тридцатилетием».

Ключевой персонаж «Евангелиона» Синдзи Икари оказался для многих героем своего времени, источником вдохновения, но в самом худшем смысле: по ходу сюжета он все время чувствует себя потерянным, напуганным, многие события в его глазах гиперболизированы; Синдзи слишком часто переживает, занимается самоуничижением и самокопанием, не может без чужой помощи и шагу ступить. Именно такими выступают многие герои произведений в поджанре сэкай-кэй: все они «Синдзи Икари», который не знает, как жить эту жизнь, но полезать в робота все равно надо.

1 of 3

Главные черты поджанра сэкай-кэй:

— сюжет подается глазами рассказчика, очень личностный, события преувеличены;
— герой — обычный мальчик с психологическими травмами или отклонениями, который вынужден поддерживать сильную девочку и не отставать от нее, и в то же время именно на долю девочки выпадают все тяготы;
— герои страдают из-за того, что мир вокруг такой же больной, как они сами (синхронизация личных проблем и глобальных);
— все внимание уделяется героям, их отношениям друг с другом, то есть микромиру, и тому, к чему могут привести их действия в макромире (отсюда и «мир», то есть «сэкай», в названии жанра);
— герои знают о некоторой угрозе миру, и только они могут ее предотвратить (или дать миру погибнуть);
— общество отодвинуто или опущено совершенно (социальные аспекты никак не влияют на героев и на динамику их отношений в микромире);
— заигрывание с отаку-культурой, яркие черты культуры моэ (например, все персонажи имеют четкие типажи «цундэре», «кудэре» и т.д.).

В начале 2000-х, когда термин сэкай-кэй только зародился, им обозначали не самые качественные работы, явно черпавшие вдохновение у «Евангелиона», и сам термин имел негативный окрас, считался приговором для любой книги, меткой ширпотреба на рынке романов. Многих образованных читателей такая литература отпугивала, особенно из-за обилия фансервиса и присутствия отсылок к моэ- и отаку-культуре (отаку — фанаты чего-либо; моэ — жаргонное слово, обозначающее фетиш, то, от чего можно «гореть энтузиазмом»).

Литературный критик Цунэхиро Уно называет Нисио Исина единственным автором, который успешно вышел за рамки сэкай-кэй и заставил поверить в то, что заигрывания с отаку-культурой, многочисленные отсылки к аниме и видеоиграм — не приговор для произведения, не признак грошовых романов, и книги этого поджанра могут быть написаны умно и богато. Фактически Нисио Исин — один из авторов, кто вывел книги поджанра сэкай-кэй на международный уровень и помог считаться с этим направлением, как и с любой другой современной экспериментальной литературой.

В то же время Нисио Исина относят к поджанру син-дэнки, который представляет собой смесь сэкай-кэй, детектива и современного городского янг-эдалт фэнтези. Среди критиков есть мнение, что этот поджанр стоит на уровень выше обычного сэкай-кэй.

Главные черты поджанра син-дэнки:

— описания застойной повседневности, максимально приближенной к реальности со всеми ее пороками, в которую примешивают фантастические события;
— герои находятся в поиске самих себя, расширяют взгляды на жизнь и ищут себе место в мире;
— рассказчик выступает как очевидец событий, и таким образом читателя заставляют поверить в достоверность происходящего;
— многочисленные отсылки к современной поп-культуре.

Обычно по причине того, что такая проза требует ставить во главу угла загадку и проводить какое-никакое расследование, книги поджанра син-дэнки написаны в разы сложнее типичного развлекательного ранобэ. К тому же на авторов, следовательно, и на сам текст, могут влиять фольклорные мотивы и традиционное искусство Японии, что тоже обогащает не только сюжет, но и язык работы.

Третий поджанр син-хонкаку уже включает в себя современную, не только массовую, но и интеллектуальную литературу. Дословно переводится как «неотрадиционализм», и под ним подразумевается «неодетектив». Поджанр возник взамен хонкаку, то есть «традиционализму», традиционному детективу. Под последним уже много лет понимают подражание западному детективу в духе Агаты Кристи, поскольку это направление практически целиком позаимствовано у западных классиков, и собственное развитие жанра стартовало только в начале XX века. В наше время детективы воспринимаются современными японскими авторами как наилучшее поле для экспериментов. В этом же поле ставятся актуальные вопросы литературоведения (например, «Проблема позднего творчества Куин»).

Син-хонкаку — новая версия детектива, где происходящее весьма оторвано от реальности и допускает нарушения многих излюбленных приемов авторов этого типа прозы. Также в син-хонкаку разрешены неожиданные и даже алогичные повороты сюжета.

Главные черты поджанра син-хонкаку:

— постмодернистский и нигилистический взгляд на традиционные детективы, деконструкция традиционных подходов;
— все так же во главе угла стоит загадка, а сюжет посвящен поиску разгадки, но допускаются нарушения всех правил и ограничений, которые автор должен соблюдать при написании детектива. Например, что убийца — сам детектив или что убийства никакого не было;
— персонаж-детектив больше не считается сверхразумом и непогрешимым человеком, его умозаключения и выводы могут лгать и приводить читателя к противоположным выводам;
— преступник может избежать наказания;
— по ходу истории детектив может исчезнуть, оставив других персонажей в полной растерянности;
— возможно наличие сверхъестественных сил;
— большую часть повествования детектив может не искать отгадку, а терзаться и саморефлексировать.

Киёси Касай, один из пяти «богоподобных» авторов по мнению Нисио Исина, в своей критической статье «О ранобэ и закате модернизма в литературе» в ежемесячном журнале «Эврика» проанализировал прозу самого Нисио Исина и отметил, что подход его как автора пусть и не новаторский, но проведенная им деконструкция жанра позволяет освежить и пробудить интерес к детективной прозе. Пускай наличие моэ-персонажей и отаку-культуры, по мнению Касая, отдает бульварщиной, но и ограничивать работы Нисио Исина рамками ранобэ и «дешевого развлечения» нельзя. Также как и рамками модернизма. Иными словами, один из признанных авторов детективной прозы все-таки склонен считать Нисио Исина полноценным представителем постмодернизма и готов рассмотреть его деконструкции в том числе современного детектива.

Выделив признаки трех поджанров, мы в свою очередь быстро проверим по «Истории о ранах», какие из пунктов списка реализованы. При этом не будем особо распространяться, чтобы читатель не наткнулся на спойлеры. После прочтения самой книги вам наверняка будет интересно проверить ее по пунктам самостоятельно.

От сэкай-кэй досталось: «слабый мальчик» и «сильная девочка»; история разворачивается в микромире, герой страдает от того, что «болен»; только пара героев знает об угрозе всему миру; общество совершенно позабыто и отброшено; несколько отсылок к старым и давно позабытым аниме и сериалам; минимум 3 чисто фансервисных сцены «за гранью».

От син-дэнки досталось: унылая школьная повседневность; Арараги отправляется «на поиски самого себя»; рассказчик — очевидец и участник странных мистических событий.

От син-хонкаку досталось: рассказчик, едва тянущий расследование; преступники известны с самого начала; преступление — не то, чем казалось на первый взгляд; «преступников» нет и наказаны даже те, кто ничего плохого не сделал.

Для постмодернистской литературы Японии, как уже говорилось, характерно назначать главным героем человека слабого, неуверенного в себе, без особых ориентиров в жизни, который при этом начисто разочарован что в мире, что в себе самом, и он считает, что не может ни на что повлиять. Как минимум в двух сериях Нисио Исина главный герой, он же персонаж-рассказчик, таким и предстает. Коёми Арараги, герой «Историй о...» — самый заурядный школьник без друзей, который считает себя «лоботрясом», человеком, которому ничего не светит. И даже потеряв свой статус и серые будни, он стремится к прежнему состоянию и на протяжении сюжета большинства книг не исправится. Он будет все так же неуверен в себе, мало о чем догадываться, и основную движущую силу в его истории представляют многочисленные героини, которых он встречает на своем пути.

1 of 4

В серии «Бессмыслиц» точно таким же безвольным наблюдателем, окруженным героинями-гениями, предстает главный герой, которому даже отказали в имени. О себе он говорит «я», а другие обращаются к нему по фамилии Ии, однако и здесь же наблюдается типичная игра слов: оба иероглифа при записи по-английски будут выглядеть как «i», то есть личное местоимение «я». Так вот, мнения и суждения этого «я», выступающего рассказчиком, настолько незначительны, что все сказанное и подуманное тут же превращается в «бессмыслицу».

Иными словами, незначительность главного героя-рассказчика, в основном мужчины, возведена Нисио Исином в систему и уже считается художественным приемом. И поклоном в сторону легендарного «Евангелиона». Разумеется, в любой системе присутствуют исключения, и тот же Кайки, герой цикла «Историй о...», в одной из книг выступает рассказчиком. Его нельзя назвать ни скучным, ни слабовольным, однако это исключение только оттеняет закономерность.

1 of 2

Кроме чисто японских черт постмодернистской литературы проза Нисио Исина содержит черты, которые обычно выделяют в традиции западного постмодернизма. Рассмотрим их на примере «Истории о ранах» и других доступных переводов.

Черты «западного» постмодернизма в прозе NISIOISIN

Поскольку постмодернизм — направление без четких границ, для которого характерно множество черт, мы выделим только ключевые и наиболее ярко представленные.

Временные искажения. Для прозы Нисио Исина характерно рамочное повествование и детальная реконструкция «воспоминаний», в том числе не персонажа-рассказчика, что смотрится странно и неестественно, если не вспомнить, что это обычная практика для постмодернизма.

Например, в ранобэ «Death Note: Другая тетрадь. Дело о серийных убийствах B. B. в Лос-Анджелесе» все повествование ведется от лица Мэлло, который пишет свои записки перед смертью. При этом он полностью передает все, что ему рассказал об этом деле L, и когда в повествовании идут сцены с Наоми Мисорой, описывается буквально все и в мельчайших деталях: в чем она легла спать, как встала, как получила предложение о работе. Кажется, что Мэлло за ней шпионил, однако он не был очевидцем этих событий. Это все пересказ того, что ему сообщил L.

В «Истории о ранах» постоянно возникает ощущение, что происходящее разворачивается «здесь и сейчас», однако на самом деле это тщательно реконструированные воспоминания главного героя Коёми Арараги. Каждую реплику второстепенного персонажа, каждую цитату и мотив он скрупулезно «записывает» в своей голове и подает как прошлое. А потом еще переосмысляет раз за разом. Иными словами, перед вами проза, которая никогда не была и не будет реалистичной.

Ненадежный рассказчик. Еще одна особенность Нисио Исина — принципиальный отказ от объективности в повествовании. Более того, о своем художественном методе он декларирует (через рассказчика) во вступительных частях повестей и романов. Например, в «Истории о ранах» читаем:

То есть читателю с первых страниц предлагают не верить рассказчику, потому что он ограничен своим взглядом и воспринимает череду событий совершенно не так, как остальные герои. И в «Истории о ранах» рассказчик сильно пожалеет, что был глуп и неправильно составил представление о событиях. Впрочем, в случае Арараги (который нередко и выступает рассказчиком) так бывает постоянно: каждый раз он глубоко ошибается, и отчасти каждая книга «Историй о...» посвящена поиску более или менее истинной картины мира. Однако этот поиск никогда не бывает завершен, и финальная версия все равно полна умолчаний. Все герои «Историй о...» что-то не договаривают, а Арараги слишком ограничен, чтобы понять их намеки и умалчивания.

Пародийность. Если внимательно читать текст Нисио Исина, нередко можно обнаружить, что это пародия на что-то. Более того, в тексте даже объявляется, на что именно была пародия. Например, «История о ранах» — это пародия на «экшен-мангу про школьника с суперсилами», где все клише, ожидаемые от жанра, будут разрушены, переосмыслены и пойдут сюжету на пользу. В повести Арараги многократно восклицает, что его пытаются выставить типичным школьником с суперсилами из пресловутой манги, а потом и сам читает эту мангу, которую ему купила Ханэкава. Но, несмотря на все усилия, Арараги не может воспользоваться ни одним приемом из этой манги, не может стать суперменом, и все бои его получаются жалкими. Центральный смысловой узел этого жанра («экшен-манги») — эпос — Нисио Исин без жалости разрушает, превращая любую драку Арараги в жалкую потасовку. Читая «Историю о ранах», понаблюдайте сами, какие клише из «экшен-манги» взяты и какие осмеяны, ведь сёнэн-манга — один из самых популярных жанров на рынке комиксов, и типичные решения знакомы уже любому.

Под пародию может быть отведен как весь текст, так и небольшая часть. Иногда в одном тексте может быть несколько пародий, и в этом случае каждый текст «Историй о...» лучше разбирать отдельно.

Магический реализм. Смесь реального и вымышленного. Цикл «Историй о...» максимально приближен к концепции «сон во сне», когда сверхреалистичные и даже скучные бытовые описания соседствуют с волшебным и мистическим, и такое «только присниться может». Естественно, в прозе Нисио Исина господствует восточный колорит, где мистическое подано намеками, через следы каких-то необычных сил, которые в повестях названы «странности» («кайи»). Под ними подразумеваются даже не ёкаи, не мифические существа, а просто нечто необъяснимое (странные звуки, запахи, вдруг погасшие свечи, «вымышленные» друзья, городские легенды и кривотолки). Из всех «странностей» Нисио Исин более или менее конкретно выделяет вампира — «короля/королеву странностей», и подчеркивает, что возникновение этой «странности» связано с необъяснимой популярностью образа. В «Истории о ранах» читаем:

То есть вампир — это порождение слухов, «странность», которую можно накликать на себя, если рассказывать о вампире на каждом углу. И при этом нельзя определить, что было первично — слух или «странность». В цикле «Историй» этот момент будет постоянно проговариваться, и герои будут возвращаться к этой загадке.

И вот вам еще признак «магического реализма»: пытались ли где-нибудь еще убить вампира не серебряными пулями, чесноком и колом, а катком для разравнивания земли на бейсбольном поле? При этом поразительно, как быстро Нисио Исин захватывает доверие читателя. Как человек не может усомниться в своем сне, хотя там все может быть нелогично и даже безумно, сюрреалистично, так и практически невозможно сомневаться в подлинности истории Нисио Исина, в том, что это — «реализм».

Искусство как игра, и каждая повесть — новая партия. Каждое произведение Нисио Исина можно отнести к метапрозе, то есть каждый текст — это тщательно поставленный эксперимент, где все элементы служат не для того, чтобы помочь подать достоверную историю и вообще рассказать какую-либо историю, а чтобы показать, как далеко может зайти игра в ассоциации. В стартовой точке берется конкретный мотив, например, в «Истории о ранах» это «вампир», и от этого мотива у автора расходится цепочка смыслов и ассоциаций. Если в истории есть вампир, то должны быть охотники на вампиров. Если есть вампир, то должна быть и кровь, потому что вампиры ее пьют. Если есть кровь, она должна быть как-то задействована в сюжете. И не только она, но и сердце как часть кровеносной системы. Вдобавок должны быть смерть и перерождение, бессмертие, муки вечности, боязнь солнца и все, что входит в облако смыслов и ассоциаций, привязанных к теме «вампир». Более того, поскольку Нисио Исин прекрасно начитан и глубоко знает не только японскую культуру (как современную, так и традиционное искусство), но и западную, европейскую, его облако смыслов и ассоциаций гораздо шире, чем у типичного автора ранобэ.

Значительную часть его повествования составляет «игра в слова», как раз протягивание этих цепочек ассоциаций и их разрушение, переосмысление. Например, в «Истории о ранах» мы читаем пассаж:

Здесь берутся ассоциации из массовой культуры и тут же разрушаются на смысловом уровне. И это сильнее всего работает в контексте сцены (прочтите ее сами, и тогда приведенная цитата вас впечатлит).

Еще один довольно частый прием Нисио Исина — открытый подбор ассоциаций и тождественных понятий, которые оформлены как назывные предложения:

— здесь тоже крайне важен контекст рассуждений, откуда взята цитата, и эти приемы всегда оказывают мощное воздействие в теле текста. Со временем, научившись обращать внимание на такие «подборы» и игру со смыслами, читатель будет с легкостью находить их в прозе и говорить: «Ну да, это же Исин, узнаю Исина».

Однако игра в ассоциации не ограничивается только подбором смыслов, также ведется игра с формой, поэтому в любом произведении Нисио Исина присутствуют смысловые повторы, столкновение однокоренных слов, перефразы, и порой кажется, что автор без цели записывает одну и ту же мысль в двух-трех почти одинаковых предложениях. Поэтому, если вы увидели повтор в повести или кучу однокоренных слов в тексте, не спешите жаловаться: так задумано и тщательно перенесено при переводе.

Смешение «низкой» и «высокой» культуры. В прозе Нисио Исина нередко можно обнаружить отсылки к объектам массовой и элитарной культуры, а также рассуждения на их счет и многоступенчатое переосмысление. В мире, построенном автором, беседы о визуальных новеллах, видеоиграх и моэ-культуре соседствуют с разбором памятников как японской, так и зарубежной литературы. Например, в одной повести он объединит мотивы рассказа «Обезьянья лапа» У. У. Джейкобса с трагедией «Фауст» И. В. Гёте, а в другой объяснит, что имя Маёи и фамилия Хатикудзи сочетаются друг с другом, как фамилии и имена у двух старцев-рассказчиков в памятнике японской литературы «Великое зерцало». Иными словами, читателя постоянно будет кидать то «вверх», то «вниз», поэтому многочисленные примечания к любой книге Нисио Исина просто неизбежны.

Мы рассмотрели далеко не все черты и художественные средства прозы Нисио Исина, которые бы помогли отнести его тексты к постмодернизму, и надеемся, что в будущем специалисты-востоковеды и литературоведы досконально изучат этот вопрос и представят публике более обширные и обстоятельные исследования.