MIRROR EDGE, глава 1: Прегорестная комедия

Огонь.

Он бушует повсюду вокруг нас, обжигая, но не давая света. Мы не видим, куда бежим, где выход. Остается только мчаться по узкому проходу, пока еще свободному от пламени. В моем мозгу царит такой же пылающий бардак, как и вокруг: события последних дней скачут и перемешиваются, возвращая меня к тому моменту, когда все это началось…

Плохо сказал. Не дней. Конечно, началось все раньше. В тот осенний вечер три года назад, когда новая программа провалилась к чертовой бабушке. Тогда мне казалось, что это всего лишь творческая заминка, и после пары рюмок все наладится, и я напишу новый убойный материал.

Убойного я ничего не написал. Я вообще не родил ни строчки за последние три года. Что имеем в итоге? Мне 42, кончается последняя заначка, и какое-то юное дарование отказывает мне в роли.

Я подумал, что хуже уже не будет, и нанялся носить дарованию кофе. Дарование зовут Тиль, или Теодора — молода, амбициозна и нервная как поп в воскресенье. Оно и понятно: ее папаша большой человек в театральном деле, подвести такого папочку страшно.

В общем, дарование ставит Шекспира, «Сон в летнюю ночь», а я таскаю ей кофе и весь такой «да-мисс» и «сейчас-мисс». До премьеры три дня, и в жизни меня уже ничего не ждет, кроме этого сраного кофе и голопузых эльфов.

И тут на прогон является он. Жирный, как слон, и улыбается акулой. Зовут Джозеф. Мол, он владелец театра и хочет посмотреть на работу дарования. Все, естественно, напряглись и готовы выложиться, порадовать большой кошелек.

То, что я дальше делаю, достойным не назовешь. Я нахожу Роя — парня, который играет Основу вместо меня. Он сидит уже загримированный, готов выпрыгнуть на сцену по первому свисту.

— Рой, — говорю, — у меня для тебя плохие новости.

Сидит, глазами хлопает.

— Хозяин театра приехал, — говорю. — И ты ему не нравишься. Он недоволен, что главную комическую роль дали парню почти без опыта.

— Надо с Тиль поговорить…

— Ни в коем случае! — говорю я. — Она сейчас вся на нервах, только хуже себе сделаешь. Ты вот что: пересиди премьеру где-нибудь. Пусть Основу играет кто-то другой.

Так и плету, что мол, нельзя ему попадаться на глаза Джозефу, а то его со свету сживут и всю карьеру загубят. У Роя уже поджилки трясутся. Парень бросает свою ослиную голову и съебывает через черный ход.

Да, я ему соврал. Да, потом у него будут неприятности. Да, я ставлю под удар всю команду, чтобы вырвать роль. Сейчас мне все равно. Мне нужен этот шанс.

Короче, прогон через минуту, Роя не могут найти, Тиль в панике. Я «спасаю» положение, надеваю ослиную голову, играю Основу. Тиль, естественно, не возражает — других-то вариантов все равно нет.

Прогон был что надо, а в последующие дни Рой так и не нашелся (ну еще бы). Так что вот он я, играю парня с ослиной головой. Джозеф доволен до усрачки. Тиль смирилась с неизбежным и признала, что я играю лучше (ну спасибо, принцесса). Угостил ее виски, сводил в клуб. Жизнь начала налаживаться.

Ну, почти.

Не совсем.

Честно говоря, стало только хуже.

С тех пор, как я получил роль, вокруг творится черт-те что. Нас преследуют писаки из желтых газет, вырастающие как из-под земли. Вчера на сцену упал софит, едва не убил нашу Титанию. В сцене теперь дыра, которую надо прятать. Труппа на нервах. Вслух этого никто не говорит, но на физиономиях у всех написано: постановка проклята.

Но это вещи объяснимые, понятные. Есть кое-что еще.

В театре появляются проходы там, где их не должно быть. Мы с Тиль слышим музыку, играющую ниоткуда. Ночью, когда мы проветривались после клуба, перед нами на аллее появился лев. Фиолетовый. С золотым узором на шкуре. Лев прошел перед нами и скрылся за деревьями.

В «Сне» появление льва тоже ничем хорошим не кончилось.

Самая дичь пошла прошлой ночью. Как я понял, нам с Тиль позвонили одновременно. Мы были не менее чем в трех кварталах друг от друга — но едва взяв трубку, очутились нос к носу в какой-то бальной зале. В вечерних костюмах. Это продолжалось не дольше пары секунд, но чувство жуткое. Будто кто-то подцепил тебя на крючок и заставляет крутиться как ему вздумается.

Хорошо было бы списать все на безумие. Старый пьющий ирландец спятил, потому что больше не считал себя смешным. Но почему-то в это объяснение мне не верится. Все началось, когда дела пошли на лад. Когда я отнял роль у Роя и солгал Тиль.

Если бы верил в такое, подумал бы, что меня наказывают.

После истории с софитом я струсил настолько, что хотел во всем сознаться. Отвожу ее в сторону, говорю:

— Насчет Роя, что он сбежал и на звонки не отвечает…

Запинаюсь. Она смотрит. Набираю побольше воздуха.

— … Такое сплошь и рядом бывает, не бери в голову. Прорвемся.

Не могу. Признаюсь — и меня выпрут, шанс потерян. Может, последний шанс на что-то стоящее. Я не готов поступиться этим из-за каких-то сраных львов. Пусть даже и фиолетовых.

Премьера была великолепна. Такого успеха у меня не было лет двадцать, с самого первого выступления. Обычно Шекспира смотрят с эдаким умным видом, спят с открытыми глазами. Не в этот раз. В этот раз зал загорелся.

А затем загорелась и сцена. На общем поклоне прямо перед нами грохнулась горящая балка — кажется, наверху сломалась проводка. Никогда не видел, чтобы огонь распространялся так быстро. Вырубился свет. Не видно было ничего, кроме пламени.

Кажется, мы бежим к выходу. Очень на это надеюсь. Из темноты доносится слабый крик: кто-то оказался в западне. При ближайшем рассмотрении «кто-то» оказывается той писучкой, что донимала нас давеча… Эшер? Эшли? В любом случае, мне не хочется ее спасать. Совсем не хочется, черт побери.

Но у нее вывихнута нога, и без нас она зажарится заживо.

Дьявольщина.

Я закидываю писучку на плечо и ковыляю дальше в темноту. Огонь почему-то становится холодным. Вокруг темнее прежнего, будто мы попали в океан дегтя.

В темноте разносится смех, от которого мороз по коже подирает.

— Добро пожаловать, — шепчет кто-то прямо мне в ухо.

Вот дерьмо…