Контуры медиационной парадигмы. Мотив плетения

Андрей Пелипенко

Обладая определёнными ПМН (напомню, психо-ментальными настройками), психика погружается в ситуацию столкновения двух детерминистских принципов и изначально невольно, а со временем всё более целенаправленно участвует в их взаимодействии: прозревая интенциональные траектории (нити судеб) и затем, с помощью магических техник, оказывая на них воздействие. Из-за способности человеческой психики интенционально обращаться к психосферным образованиям в обход «поверхности бытия» возможными становятся разнообразные экстрасенсорные перцепции (ЭСП) и феномен магии.

Психическое восприятие узла, сплетения, пучка и тому подобных форм гештальтно и симультанно. Сознание оказывается неспособным с помощью линейно-дискретных, по преимуществу левополушарных когнитивных техник распутать образ, разложить на доступные осознанию конечные проекции, разгештальтировать его на дискретные составляющие с измеряемыми пространственными, функциональными и пластическо-динамическими характеристиками. Если же образ не статичен, то в его перцепцию включается также и временное измерение. Такие образы обрабатываются в основном правополушарными когнитивными техниками. СОЗНАНИЕ НЕ АНАЛИЗИРУЕТ ОБРАЗ, ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНО ОТ НЕГО ОТСТРАНЯЯСЬ, А, НАПРОТИВ, ПОГРУЖАЕТСЯ, «ПРОВАЛИВАЕТСЯ» В НЕГО, И ПЕРЦЕПТИРУЕТ НЕ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ДИСКРЕТНЫХ ОБЪЕКТОВ-КОМПОНЕНТОВ, А СИМУЛЬТАННО СХВАТЫВАЯ АККОРД, ТОЧНЕЕ, ПОЛИФОНИЮ ИХ НЕРАЗДЕЛЁННО-СЛОЖНЫХ ОТНОШЕНИЙ. Если сознание обращается к образу с вопросом, то ответ обретается в форме некой неизъяснимой, акаузальной, но непреложной данности. Природа несводима к внешнему образу; он лишь транслирует нечто из мира «подлинного бытия» в область, доступную ассоциативно-образному выражению в знаковых системах культуры: в речи, в изображении, в жесте. Неизбежность восприятия и осмысления мотивов/образов плетения по правополушарным, по преимуществу, перцептивным каналам, помещает их в ряд особого рода порталов , через которые ментальность с «отключённым» логико-аналитическим аппаратом совершает ПМ.

Дело не в том, что первобытный человек мог «подсмотреть» образ спонтанного переплетения, подолгу наблюдая за пляской языков пламени или за интерференцией волн на поверхности воды и т.п. Неслучайно с переживанием медитационного созерцания «плетения» языков пламени или волн связаны первичные сакральные вокализации и соответствующие им морфемы и семантемы праязыка. Переживания эти не возымели бы столь большого культурного значения, если бы самым непосредственным образом не отсылали к экзистенциально сверхзначимой ситуации контакта с запредельным.

Глубинно-медиативная, психосферная природа мотива плетения предопределяет и то, что его содержание не выражается только визуально. Пластико-динамический и тактильный аспекты отсылают к предчеловеческим формам гаптической (сенсо-моторной) когнитивности, возникшим в ту пору, когда мыслительные функции ещё не были полностью «узурпированы» головным мозгом. Отсюда такие традиции, как искусство мудр (Индия) – техника плетения пальцев, где форма и динамика фигур плетения не только отражает соматические и энергетические настройки организма и нейродинамической системы, но и участвует в их формировании.
В качестве сакрализованного визуального «архетипа» мотив плетения, вернее, лежащее в его основе медиационное переживание, инициировало широкий набор ритуально-магических практик, из которых впоследствии вычленялись практики утилитарные.

Вся она, как и в случаях с иными энтоптическими мотивами, происходит из феномена прямой магической репрезентации. Интенционально-энергетические векторы, связывающие миры и образующие интерференционную ткань психосферы, преобразуются психикой в энтоптические фигуры и кодируются в образах. Здесь, помимо универсальных мифосемантических топосов – стихий огня и воды, в сферу ритуально-магического осмысления попадает множество природных реалий: плетение трав, ветвей и корней деревьев, внутренностей и жил, шерсти животных и волос человека, естественных узоров на камнях и т.п. Как природный образ упорядоченного плетения, следует выделить мотив паутины, связанный к тому же и с энтоптиком спирали/лабиринта.
Культура добавляет сюда свои мотивы: плетение звуков, слов, графических элементов, форм артефактов и, в конце концов, плетение самой человеческой мысли. Важно, что мотивы эти не просто используются для визуально-пластического выражения смутных подсознательных образов, но вызывают сильнейшие переживания медиации с психоэнергетическими матрицами этих природных реалий и чувство глубокой к ним сопричастности – партиципации. Смысловыми кодами партиципационных переживаний выступают сакрализованные мифемы.

В неолите «узурпация» женщиной ритуально-медиативных функций выразилась, среди прочего, в сложении специфических и тесно взаимосвязанных мифосемантических комплексов, сгруппированных вокруг центральной идеи прядения нитей судьбы вещей пряхой. Прядение нити – ритуальное священнодействие – погружает психику женщины в транс, в котором, сливаясь в акте ПМ с психической матрицей Богини неба – хозяйки всего живущего, она прозревает тайные конфигурации плетения интенциональных потоков-нитей и интерференционных узлов психосферы, получая, таким образом, тайное знание о вероятностных соотношениях будущих событий. Напомню, что состояния прошлого, настоящего и будущего в психосфере если и существуют вообще, то в совершенно ином модусе, нежели в посюстороннем мире.
Такой режим ПМ продуцирует психологему не только постижения предначертанного, но и полуспонтанного воздействия – изменения соотношения вероятностных паттернов. Так образуется когнитивная схема для магико-ритуальных практик и развивающихся на их основе сакральных ремёсел: прежде всего, прядения и позднее ткачества. Именно в них идея упорядоченного плетения достигает наиболее полного и наглядного выражения.

Но, почему магия плетения оказалась связанной именно с женским началом? Объяснением мифа из него самого здесь не обойтись. Вероятно, причина коренится в проявившемся уже в верхнем палеолите некотором отставании женского мозга в развитии левополушарных когнитивных техник.
Признаками этого выступают большая внушаемость женской психики и, соответственно, большая подверженность погружению в разные виды транса. Правую гемисферу часто называют женской. В целом это верно, но слишком размашисто и неточно. Во-первых, уместнее говорить о том, что у мужчин межполушарная функциональная асимметрия (МФА) в целом выражена сильнее. И, во-вторых, некоторые левополушарные функции, в том числе такие важные, как речевые, в женской психике развиты не менее, чем в мужской. Более того, развитие речевой функции в онтогенезе женщин даже опережает таковую у мужчин.
Прядение входит в круг важнейших космогонических функций богинь, происходящих от Великой богини неолита.

Как уже отмечалось, многотысячелетний опыт культур из бесконечной пестроты окружающего мира выделил особый класс реалий-«порталов», через которые психика/ментальность способна кратчайшим путём проникнуть в мир психосферной субреальности. Здесь смысловой комплекс плетения смыкается с комплексом, на основе которого развиваются традиции гадания; мантические манипуляции нередко сочетаются с магией плетения.

Графема решётки – метрически упорядоченного плетения, продуцирующего правильную геометрическую фигуру – клетку – часто связывается с символикой земли. И в ряде случаев это верно. Вообще, по мере расширения культурного опыта сакрализованная энтоптическая графема может приобретать самые разные значения: от сетей, ловушек и охотничьих загонов в палеолите и мезолите до земли, расчерченной на возделываемые участки в неолите и последующие эпохи. Но древнейшим, наиболее близким к первичным уровням культурного опосредования энтоптика, является соотнесение графемы решётки с женской магией прядения. Неслучайно ещё в Трое, где богиня была «всего лишь» покровительницей прядения, пряслица делались в форме круга с отверстием посредине – древнейшего символа неолитической богини неба.). Форма эта, кстати сказать, никак не была обусловлена функционально. При этом на пряслица наносились графемы решётки.

Если образ динамичного хаотического сплетения тяготеет к пассивному «созерцанию» психосферного «ландшафта», психологическому «растворению» в его гипнотической динамике , то графема решётки как плетения упорядоченного – это уже магема, т.е. инструмент сознания, служащий волевому и целенаправленному воздействию на запредельное. Речь, впрочем, идёт не о рационально осознанном волении в современном понимании, а скорее о полубессознательных импульсах, «корректирующих» и направляющих «объективные» психосферные процессы.
В качестве магемы образ плетения/решётки переходит из палеолита, где зависимость мужских охотничьих и рыболовных промыслов от женской ритуальной магии уже была установлена, в неолит, где последняя заняла доминирующие позиции. Прядение – священный магический акт, преобразующий спонтанно-хаотическое переплетение запредельных сил в упорядоченные структуры космоса. Из них «выпрядаются» нити человеческих судеб, «узелки» на которых – рождение и смерть.

Мифосемантическое ветвление этой схемы охватывает огромный культурный материал. Отмечу лишь два мотива.
Первый связан с распространённым представлением о связи богини-Пряхи с образом лабиринта. Он «… символизировал сферу смерти, из которой происходила человеческая жизнь, в которую она исчезала, и из которой снова возрождалась в непрерывных циклах природы» . Лабиринт – самостоятельный энтоптический мотив, не выводимый из образа решётки/плетёнки, а пересекающийся или контаминирующийся с ним. При этом семантика его связывается, прежде всего, не со смертью как таковой, а с образом отчуждённого, запутанного и пугающего пространства запредельного мира. Будучи связанным как с загробной жизнью, так и с перерождением в инициации, лабиринт представляет собой не столько страну мёртвых, сколько её преддверие, своеобразную «зону обращения», трансформации, преобразования. Лабиринт – зона, где возможности осуществления хаотически уравнены. Если это смерть, то в смысле уничтожения присущего всякой культурной жизни дифференцированности. Обретающий путь в лабиринте по выходе из него попадает в пространство новой запредельной (психосферной) дифференцированности, инобытийственной здешнему миру. Найти путь в лабиринте – значит, обрести свою судьбу. А ключ к предначертаниям судеб в руках жрицы-пряхи или колдуньи.

Так, на Новых Гебридах душа умершего, дабы «окончательно» попасть в страну мертвых, должна пройти по лабиринту, изображённому на земле духом-сторожем женского пола. Но когда сторож стирает часть рисунка, душа не знает, как достроить лабиринт. Она обречена кружить в поисках выхода, и тогда сторож съедает ее, и душа так и не попадает в мир мертвых
Лабиринт, ещё со времён палеолита соотносимый с подземным миром – не просто обитель мёртвых, но то место, откуда их можно вызвать к жизни с помощью ритуалов продуцирующей магии. Поэтому великая неолитическая богиня плодородия, жизни и смерти, равно как и её исторические наследницы вплоть до критских Ариадны и Илифии, хоть и значатся, среди прочего, хозяйками загробного мира, прежде всего «соединяют жизнь и смерть в единой нити судьбы». Здесь проявление волевого начала, вспыхивающего в погружённой в полутрансовое состояние психике женщины-пряхи направлено в большинстве случаев на продление, сохранение жизни, отодвигание смертного часа, протягивание нити жизни в психосферном лабиринте вероятностей. Таким образом, прядение и ткачество – это практики, прежде всего, ритуально-магические. Их когнитивные схемы и семантические коды суть ключи от лабиринта психосферы. Входя в него по каналам правополушарной перцептивности, психика полубессознательно вычленяет траекторию тех или иных интенциональных нитей и, подключая к ней свою интенциональную энергию, тем или иным образом её изменяет.

С первичным магическим кодированием изменяющих воздействий связан второй момент. Медиативно-магемная функция присуща не только шерсти, пряже, нити, верёвке и волосам, но также и самим действиям связывания-привязывания, опутывания, сковывания и т.п. Через эти действия запредельные силы – боги, духи, демоны – воздействуют на человека, и таким же образом человек, поначалу боязливо и осторожно, шаг за шагом осваивая техники психоэнергетического соучастия в психосферных процессах, осмеливается совершать им противодействие. «Сковывание» – «не просто украшение языка, но буквальное описание действительного процесса их (богов – А.П.) способ накладывания уз судьбы на смертных, религиозная вера, а не метафора» . Здесь автор останавливается, не решаясь сделать последний шаг: признать, что религиозная вера в то, что «фортуна в её различных формах есть верёвка, или узы, наложенные на человека силами свыше» происходит не из беспочвенных мифологических измышлений, а из живого экзистенциального опыта медиации с запредельным, вливающегося в опыт культурно-исторический. Узлы, путы, сети, косицы, петли и т.п. суть не просто условные коды, но магемы – инструменты практического воздействия на психосферные процессы: подталкивания к осуществлению одних потенций и придерживания других. В том же качестве выступают и верёвочные амулеты, обвязываемые вокруг пояса, шеи или руки, а также венки, головные повязки, ленты и т.п. В зависимости от магической прагматики, они либо защищают/избавляют от вредоносного «опутывания», либо «привязывают» к человеку статусно атрибутивные или просто полезные положительные качества. Уже в верхнем палеолите в этих целях использовались пояса, браслеты и ожерелья, хотя магические и мифосемантические их функции были, несомненно, более широкими и синкретичными. Некоторые палеолитические изображения головных уборов интерпретируют даже как прообраз короны. Примечательно, что связанные с мифосемантикой круга и диска – атрибутами неолитической богини неба – кольца, ожерелья, браслеты, а также венки и происходящие от них головные уборы, будучи предметами женской магии «связывания», «конвертировав» свою первоначальную магемную функцию в эстетическую, продолжают занимать особое место в женской телесной культуре, как традиционной, так и модернизованной.
Магемы – ключи, но не простые отмычки. Сколь ни важны их собственная «физика» и «материя», – алгоритмический, рецептурный подход магического результата не даст. Главное условие эффективности магических практик – МПН человека-актора и релевантность его ментально-психической среды психосферным полям, в которые он погружается.

Андрей Пелипенко. ПОСТИЖЕНИЕ КУЛЬТУРЫ. ЧАСТЬ II МИФОРИТУАЛЬНАЯ СИСТЕМА. Глава 2. Контуры медиационной парадигмы.