Знаменосица —2023

Первый текст:

Тексты, которые я не опубликую,
Не звучат вслух.
Не имеют зрителя.
Слушателя.
Никак не вопринимаются.
Памятник моей трусости,
И чужой мнительности.
Не зарастет народная тропа,
Если ее никогда не было.
У меня нет почти ничего,
Кроме слов, сказанных непублично.
Полупублично.
Я нарушала какие-то нормы,
Почти никто не слышал.
Проступок без пострадавшего,
Без заказчиков,
Без бенефициаров.
Этот текст я опубликую.
И он полон абстракциями.

Это вызывает дискомфорт, потому что отсутствие конкретики — это слабость, это трусость, это как в ЕГЭ по истории — аргумент без исторического факта не засчитывают, тезис надо подтвержать событиями, именами, датами.

В моей жизни стало так мало событий, которые я готова озвучивать. Это так не похоже на меня, я привыкла быть нараспашку. Никогда не стеснялась почти ничего. Ненавижу скрытность.

Но этот текст вызывает дискомфорт еще потому, что если учитывать контекст, то он рассказывает обо мне гораздо больше, чем сказано здесь напрямую.

Я люблю рисковать, просто разучилась это делать.

Когда-нибудь, я возьму этот текст, и заменю в нем все иносказания (даже те, о которых никто не догадывается) на удивительно конкретные тезисы, четкие оценочные суждения, опирающиеся на конкретную информацию. Я опубликую его, когда мне не будет страшно и неудобно. Но это будет уже совсем не то же самое, что публиковать его сейчас.

Когда я публикую этот неотредактированный текст (потому что сейчас я пишу редактированный) это будет иметь какое-то отношение к искусству.

Потому что возможность сравнения — это тоже средство выразительности.

Второй тест:

Дезориентация сводит людей с ума,
Как будто бы слишком долго была зима.
На голову города пала гроза вчера,
Но все еще снег, но вместо дождя буран.

А город обязан жить, так как будто он
Не может ничем быть попран и побежден.
И эта особенность распространилась на
Жителей прежнего моря, морского дна.

Мы все иссушим, высосем, перемелем,
Хватит покоя искать на печи, Емеля.
Швед на пороге, Польша опять бунтует,
Наша империя выбрала непростую.
Историко-географичекую судьбу.
Так что катай обратно свою губу.

Наш восемнадцатый век не для слабых духом,
Так что держи на мушке, не будь под мухой,
В наших местах никогда ни тепло, ни сухо.
Верь губернатору, а не досужим слухам.

И если ты заговорщик или мятежник,
И если ты хочешь жить свою жизнь по-прежнему,
То для тебя и прочих таких мечтателей
Найдется острог, умеренно привлекательный.

Закаты зимой пленительно пышут розовым
В городе славном Березове.

Дезориентация сводит меня с ума.
Солнце империи слепит в пылу войны.
И рекруты, возвращаясь в свои дома
Не видят своей страны.

Они видят землю, взрытую артиллерией,
Они слышат птиц под Полтавой смешные трели,
Они чуют дым сожженного Запорожья.
Войну они знают, и все остальное — тоже.

И от глубины обретенного ими знания,
Горят в их глазах сожженные ими здания.

Под городом, обреченном превозмогать,
Кладут буреломом очередную гать,
Чтобы с триумфом вернулись сыны отечества
Стелят фашины мелкие человечки.

И нам надо всем пахать от зари и до ночи,
Откладывая до мирных времен усталость.
И если мы будем стойкими, будто поручни,
То наша страна, опираясь на нас, восстанет.
И рухнет и Швеция и Посполита Речь,
И что-то великое выйдет у нас сберечь,
И на обломках черный орел из пепла,
Восстанет как феникс, верные станут первыми.

А где-то вдали летит через мглу карета,
И только горят глаза мои, как у рекрута.

Третий тест:

Ученики не знают, что такое оккупация.
Даже если выучат определение.
Я умею задавать вопросы. Хорошие вопросы.
На которые не стыдно ответить: "я не знаю, но постараюсь узнать".
Я не хочу, чтобы они это узнали.
Мне жаль, что кто-то так хорошо исследовал это понятие, что оно теперь – часть их жизни.
Февраль. Достать смартфон и плакать.
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною русскою горит.
Сегодня год, как ни войны, ни мира.
Троцкий гордился бы нами (нет).
Ленин придумал Украину. И назвал Россию тюрьмой народов.
Такой выдумщик.
Мои ученики знают, что такое эзопов язык.
Даже если не дадут точного определения.
Они задают мне вопросы обиняками.
А если спрашивают прямо, то делают это с таким лицом, как будто бы хулиганят.
Вокруг такие умные дети.
Так много знают.
Мы целый год их учили.

Четвертый текст:

А я говорю — прости.
Без просьбы, без суеты,
Без шанса на разговор,
Надежды на результат.

Когда ты сидишь одна,
В объятиях темноты,
Безумие — ждать ответ
Все призраки промолчат.

Но я говорю — прости,
Как будто пою псалом,
И смертная тень моя
Лежит за моей спиной.

Но, видно, таким, как я,
Безбожникам поделом.
И правда еще добьет,
Моей же меня виной.

И я говорю — прости,
Не чтобы самой спастись,
Не чтобы тебя смягчить,
Не чтобы наладись связь,

Ах, горе мое поет,
Как узница взаперти.
А я прихожу к нему
И слушаю, не стыдясь.

И больше другого нет
Пространства погоревать.
Лишь полная пустота —
Сиди себе и горюй.

Нельзя донимать других,
Мятежная голова.
Тут можно сказать прости.
И я это говорю.

Пятый текст:

В лучшем городе на земле,
Полном говора серых птиц,
Есть вино и морская гладь,
На проспектах блестит асфальт.

На рассвете зажжется шпиль,
На Фонтанке звенит листва,
В лучшем городе на земле
Так красиво, что не вздохнуть.

Безтрамвайная тишина,
Блеск гранита возле реки,
И тебя только нет нигде
В лучшем городе на земле.

Шестой текст:

Был город великий, и город стоял на море,
Большим бастионом, зацепкой на старой ткани.
И я там жила, смотрела на акваторию —
Фрегаты ходили по волнам, как будто каменным.

Весь город был нарисованный акварелью,
Мосты повисали пылинкой на паутине,
и только один — нелепая лотерея.
Он с нами играл, а я его заводила.

Он вел над рекой к заставе или таможне,
Которая преграждала собой фарватер.
И был он как будто выточен осторожно
Из серебра, блестящего на закате.

Но где-то под утро, раз или два в неделю,
Весь мост исчезал, как сахар в горячем чае.
Остатки перил на набережной блестели,
Люди привыкли, но все равно ворчали.

А волны вздувались и были неумолимы,
Ветра поднимались и дули со всех сторон,
Таможня стояла пустая среди разлива.
Тут я появлялась, укутавшись в капюшон.

Я пела, и белый металл начинал тянуться,
И мост вырастал от пения, как побег.
Служители шли в таможню, чтобы присутствовать
И пропускать на пристань, на серый берег.

Порой я ходила, пока еще рассветало,
Смотреть как похожа на солнце вода с металлом.
А если моста не нашли на рассвете сером —
Я пела, и он опять над водой висел.

С любого балкона, с набережной и бруствера
Я всматривалась в наличие и отсутствие.

Когда я проснулась, не было акварели.
Свистели скворцы, облака за окном горели.
А города не было, ни вензелей, ни шпилей,
Ни набережных, ни таможни и ни моста.
И жизнь оказалась реальная как напильник,
А местность вокруг — конкретная, как верстак.

Забылся мотив, не вспомнить уже ни слова.
И как же мне петь, чтобы он появился снова.

Седьмой текст:

Утро болит, как зуб.
Всякая снится муть.
Бабушка собрала меня на войну.
Так обняла она —

Мне теперь не вдохнуть,
Может я никогда уже не вдохну.

Нет, я не буду ныть.
Нет, я не буду зла.
Бабушка, я не поеду, ты не права.
Как же мне их убить —
Внутренности, зола.
Ты-то должна понять.
Ты же сама мертва.

Всякая снится муть.
Транспорт идет на фронт.
В транспорте люди, их поглощает мгла.
Мало кто эту мглу
Сдюжит, переживет.

А бабушка молодец, что не дожила.

Восьмой текст:

Не было никакой у меня любви,
Только карта внутри и страх.
Был нормальный дом и великолепный вид,
Все на своих местах.

Как мембрана внутри натягивалась карта,
Было зачем-то надо.
И она взлетала кверху и опадала —
Как дышала.

А любви было мало — едва соберешь в горсти.
Да и страх ей мешал расти.

В феврале началась специальная операция,
И казалось, что надо прятаться, надо драться,
По ночам на карте чувствовались бомбежки,
И казалось, что это быстро и понарошку.

Но казалось не долго.
Вот, где-то в дали не выжили
Люди, которые я никогда не видела,
И уже не увижу.

Люди, которые думали и дышали,
Чай в стакане мешали,
Проблемы с деньгами решали,
Доча вымахала большая.

Может тоже у них, поди,
У кого-то карта в груди.

И я знаю, что началось все не в феврале,
Чуть в Луганск не уехала автостопом.
И на всей моей карте, на целой большой земле,
Нет людей, смерть которых не ставит меня в ступор.

Я не знаю как быть, как остановить насилие.
Как идти туда, куда меня не просили,
Что мне сделать с собой, чтобы эта война закончилась,
И какой мне нарушить из наших дурных законов.

Соберу всю любовь свою, что найду
До последней крохи, солнечного луча.
Я спрошу ее, что мне делать, дуре,
Пусть она отвечает.

Если очень долго смотреть на смерть,
Превратишься в холодный камень,
Как мне бездну, вдали разверзшуюся стререть,
Заливать цементом, заткнуть руками.

Потому что карта внутри сгорает,
Потому что люди достойны жизни,
Потому что падают этажи,
Чьи-то руки виснут: одна, вторая.

Что же мне отдать, что оставить на алтаре,
Что бы этот пожар не горел?

Но я знаю, все, что я принесу,
На кровавую жатву отправлю в жертву,
Не заполнит этот большой сосуд,
Не остановит жернов.

Все герои вернуться в родную землю,
Всех мерзавцев мы назовём по имени,
Старики заплачут, словам не внемля,
Молодые тоже заплачут с ними.

Да и я заплачу на этой тризне,
Потому что люди достойны жизни.

Девятый текст:

Короткие сумерки, теплое море,
Набережные длинные.
Все, что несу я с собой — история,
Все, что внутри — руины.
Каждая кочка на старом месте
Будет иметь название,
Каждый сверчок на своем насесте
Выдержит свой экзамен.
А я прохожу, неизменно мимо,
Мне нравится быть никем,
И я называю обычные вещи,
На чуждом им языке.
Так в институте сказал учитель,
А кто я, чтобы поспорить,
Поэт называет уже почившее,
Хранит его для истории.
Поэт называет живое также,
И все, что увидеть сможет,
И вот я мусолю свой карандаш,
Ведь я поэтесса тоже.
И вот я смотрю как рыбак качает
Своею родной волной,
И вот я смотрю, как рассвет кончается
Над крепостной стеной,
Машины ползут, горизонт печален,
Прохожие смотрят в море,
А я называю своими словами,
Мечу здесь территорию.
Может быть, это мне даст опору,
Может, создаст легенду,
А может слова окажутся впору,
И я тоже стану кем-то.

Десятый текст:

И такое красивое утро кажется —

Солнце греет и липнет к коже.

И на небе следы от ракет взорвавшихся

На огромных медуз похожи.

Одиннадцатый текст:

Для Ли.

А вокруг меня простирается тишь да гладь,
Тишь да гладь — куда ни взгляни, да страна чужая.
Ничего у меня, практически, не отнять,
Никому я не докучаю и не мешаю.

Но, как водится, даже старый радар — не спит,
Слышит волны и представляет себе объекты.
Что-то там вдали безумствует и кричит,
Много маленьких бед формируют большие беды.

Это будто бы перестрелка и рикошет,
Будто где-то зовут, а никто не идет на голос.
И метель замела единственный перешеек,
А субъект субъекта подвешивает за волосы.

И я слышу об этом, динамики протрещат.
Я не знаю кому сказать сейчас "обними меня".
С чем еще не скоро смогу распрощаться я,
Так с привычкой не называть наш пиздец по имени.

Двенадцатый текст:

Вертится спица, света летят частицы,
Зрение длится, взгляд падает на страницы.
Верили раньше, что зрение — будто щупальца
Неощутимые, но ко всему стремятся,
Трогают все, любопытные, без конца,
Трутся и трутся о пальцы или о лица.

Не потому ли страшно смотреть в глаза?
Не потому ли чудно на чужих дивиться?
Щупальца лезут туда, где руке нельзя,
Взгляду гораздо труднее остановится.

Долу глаза! Но противимся этой фразе.
Зрение тянется к площади, а не к ризе,
Резво бежит, чуть задержится на карнизе —
И вдоль горизонта, за ветром, несущим сажу.
Щупальца трогают бережно, словно пряжу.
И наконец, потом обо всем расскажет,
Щупальце, утаенное между губ.

Тринадцатый текст:

Только сегодня — застыла на тротуаре.
Стыд захватил мое тело, лишил зрения,
Даже пробрался в это стихотворение.
Я так устала трястись бесхребетной тварью.

Слабость так дорога, хоть бери кредит.
Не уходи, мое солнце, не уходи…
Но солнце заходит и мы, как всегда, прощаемся.
Мы как всегда чего-то пообещаем,
Так много важного, что не хватает мозга.
Как же так можно.

Ну почему мне вечно так что-то дорого,
Вечно желание не совпадет с возможностью.
Как мне все эти книги прочесть до корки?
Как мне ко всем — с любовью и осторожностью?

Вот потому-то стыд меня и снедает,
Что не хватает, мне меня не хватает.
Как мне отдать себя полностью,
Как — до корочки?
Чтобы быть полостью,
Чтобы стать чьим-то поручнем.

Вышла моя дорога, моя любимая.
Время закончится, время отдаться всей.
Лечь бы закатной дорогою под другими,
Да и уйти по крупной ночной росе.

Четырнадцатый текст:

Седьмому классу

Волны накатят, как слезы перед рассветом.
Петь бы и петь, да все не пойму о ком.
Эх, вот кому-то обещано быть поэтом,
Учителем, летчиком, физиком, моряком.

Но кажется, что мой порт разнесло взрывчаткой,
И колбы мои, и компасы, и слова...
Ах где же вы, где же вы, где вы, мои ребятки?
Кому мне свои сокровища отдавать?

Вот были у нас и карты и самоцветы,
И тайные тропы на север через Дунай,
А нынче осталость одно огромное лето,
Его для экзамена можно не вспоминать.

А волны накатят, как гунны или вестготы,
Рассыпятся римской империей — так красиво.
Такие сокровища падают здесь за ворот,
Что только и успевай их законспектировать.

Так много всего, что некуда больше класть, и
Не хочется даже, не все же ходить с сумой.
А мне никогда не обещано было счастья,
Но вы все равно случились тогда со мной.