Море — оно моё

Море — оно мое. До горизонта и

Даже за горизонт пара соленых миль
Тоже текут мои — серые, как слюда.
Жидкие зеркала. Каменная вода.
– Анна, иди сюда!

Это был тихий, как полдень, медвежий год:

Сохли болота, сквозь реки ходили вброд.
Анна пускала по воздуху, сделав шаг,
Пух золотистый бурого камыша.
Или лежала на низких рябых волнах,
Слушала то, что ей кто-то шептал со дна.
Анне казалось, что скоро грядет война.
Анна была уверена, что умрет.

Осенью в бурю пришел человек с болот.

Самые страшные — те, кто идут одни.
Те, кто увидел подземное, но не сгнил,
Те, для которых ничто не стоит стеной,
Те, кто уже никогда не придут домой,
Те, чья душа изменчива, словно дым.

Тот, кто уже любым — навсегда любим.

Тот, кто пришел из дыма седых болот,
Ночью кладет ей голову на живот.
Анна играет с ним и ему поет,
Только все время знает, что он уйдет,
Что у него позади — весь песок и лед,
И остается дорога туда, за море.

А остановка, конечно, его заморит.
Море лежит перед ним и оно зовет.
Море, которое было всегда ее
Жжется теперь, если Анна заходит в воду.
Так в голове побеждает любовь свобода,
Так гладь волны становится острием.

Нет, он останется. Год или два, потом

Анну изрежет любовь, захлестнет поток,

Анна упрется коленями в потолок
И задохнется, услышав свое дыханье.
Только теперь он рядом и отдыхает,
Нежно уткнувшись носом в ее висок.
Сумка его заброшена на чердак.

Анна встает среди ночи и просто так

Не одеваясь выходит на побережье.
Ветер ее глаза нестерпимо режет,
Трет по рукам безжалостно, как наждак.
Море зовет, волнуется и гудит,
Анна воды в потемках не разглядит.
Молча идет вперед, и весь мир затих —

Анна не чувствует сверху полоску ила.

Утром мужчина проснется в дому один,
Выбежит к берегу, с нечеловечьей силой
В землю ступая. Мешая себя с землей.

– Это теперь твой дом, забирай, мой милый.

Старые песни, где боль переходит в смерть
Кончились. Музыка стихла, как наваждение.
Море отпразднует тысячный день рождения.
Анна забыла, насколько должна была постареть.

Анна – не то капитан каботажного судна, не то
Заведующая кафедры гидротехники.
Сейчас она ищет путь к валютообменнику,
Прокладывая маршрут через кипяток
Людского потока, нагретого на огнях
Еще одного мегаполиса в центре мира.
Большое ли Яблоко, Северная Пальмира -
Так много костей сломалось в их челюстях,
Но хищные челюсти – будни для этой Анны.
И дикие рыбы, арктические туманы,
И люди с амбицией вместо душевной раны
Для Анны едины, привычны и безымянны.
Да, грустный пейзаж, ну, а впрочем – совсем не странно,
Что это спокойствие выглядит, как безлицесть.
Ведь Анна должна быть мертва,
Но ее убийца уже много лет как служит ее охраной.
И делится всем, чем можно вообще делиться.

Она утонула в самом начале осени.
Так сильно и ровно дуло на хлипкий берег,
Как будто весь западный ветер на Анну бросили,
Пытаясь сдержать последнюю из истерик.
А Море звало, поднимая волны забрало. И Анна пошла.
И Море ее забрало.

И Анна жила, как поваленный дуб в потоке.
Жизнь будто бы вышла, точней потеряла сроки,
И вышла, действительно вышла из берегов,
Снося ее личность, неистовым изверженьем.
У Анны осталось одно лишь ее служенье,
Во имя которого Анна убита.
Жженье
Мешало ей жить на любом из материков.
Она проводила на суше не много времени,
И это была ее меньшая жертва. Верьте мне.

И Анна служила морю: на чайном клипере

Невидимым юнгой, певицей на пароходах,
Ученой-аквалангисткой, среди полипов и
В огромном порту подсчитывая расходы
На стройку когда-то фрегата, когда-то дамбы.
Когда-то она была нищей, когда-то дамой,
Умевшей достать из чулка все секреты Англии.
Дредноуты, или парусные баталии –
И этих и тех сменили авианосцы,
Остались примерно такими же только жерла.
Вкус нефти шел вверх, разливаясь за переносицу,
И Анна смотрела на воду, но только зеркалом
Была здесь скорее она, чем поверхность влаги.
И все, что там было, не выразить на бумаге –
Нечеткая логика, и расплывутся знаки.

Но время пришло – то ли звезды сошлись,
А может –
Другая, другой оказались на донном ложе,
С похоже судьбой, обреченной на это дело.

А может быть Анне (банально, но) надоело.
Проснувшись, она не почувствовала стихии,
Вставая с кровати, как встанет мертвец из ящика.
И простыни были холодные и сухие,
Как простыни исцелившихся от горячки.
Куда прилетает стрела, если нет мишени?
Куда полетит альбатрос, если буря кончена?
Куда едет Анна, когда больше нет служения?
Где был этот берег, поросший сухими кочками?
Вот Анна идет, и ее окружают люди.
- Скажите, вы помните, море с водой гранитной?
Вы помните моря из камня? В какой валюте
Купить мне билет в эту серую монолитность?
Какие дороги проложены в те края?
А как там живут? Вдоль железных дорог роясь?
Заводами строя огромные замки дыма?
Любой вариант показался невыносимым -
Они там живут. Точно так же, как я тогда,
Но только собравшись в деревни и города,
И тоже, забравшись на скальное острие
Все шепчут и шепчут «Море – оно мое»…

Лететь самолетом ей вышло не слишком дорого.
И Море у Анны осталось под днищем боинга,
Стеклянным лицом покидаемого кумира,
Целуя порты мегаполиса в центре мира.

Искусство течения очень неоднозначно.
Все в мире течет – где-то бурно и быстро, алчно
Снося все вокруг, увлекая в свое движение.
Так горный поток пробивает как будто жерло -
Дорогу в породе, раскапывая каньоны,
И может порой даже выстрелит водопадом.
Но где-то течение тихо и отстраненно,
На дне обретает непрочный покой осадок.
Так, тысячу лет залегая на дне Днепра,
Славянские идолы могут не умирать.
Все в мире течет – но течет все неодинаково,
Характер течения виден по неким знакам,
И знанию этому Море учило Анну,
А Анна была старательной ученицей.
На Анну столетья текли, как вода из крана,
Но стоило ей обособиться, измениться,
Как время остыло,
и начало выжидать.
Под Анной кружились болота и города,
На взлетную полосу выбежал мелкий дождь:
Куда ты идешь, моя Анна, куда идешь?

Автобус, кряхтя, увозил ее прочь от города,
Последний луч солнца ударил теплом затылок.
Путь Анне был долог, хотя остальным был короток.
Когда Анна встала на землю, то все застыло.
Здесь не было новых домов. Да и старых тоже.
И время тянулось, на каплю смолы похоже.
Закат сыпал в кроны рубины, как на алтарь.
И сосны шумели, и Анна давила почву,
Несмело, почти называя ее по отчеству,
Стволы расступились, и Анна вошла в янтарь –
Здесь время забыло о жидкой своей природе,
И просто заснуло, как камень заснул в породе.

Такие огромные сосны над головой.

Такие огромные слезы дрожат на веках.
Он так долго ждал ее. Может ли он, живой,
Прождать ее долгих, безбрежных четыре века?
Четыре ли века? А может еще больней -
Шестьсот или тысячу лет заплатила Анна
Среди ураганов, течений и кораблей,
За то чтобы выйти к ручью ее безымянному,
Который она столько раз проходила вброд,
Наверно он высох. Да нет, посмотри, течет.
Такие же струи холодные и тугие,
Коричневый ил, как наступишь – щекочет ноги.
Так Анна пошла по ручью – по своей дороге,
Туда, где сквозь сосны мигал и блестел просвет,
Которого Анна не помнила здесь, и запах,
Сжимал ее горло. Там воздух был разогрет,
Лучами и сладостью – Анна пошла на запад.
На дно наступаешь – ил кажется сладковат.
Все. Сосны раздвинулись.
Здесь начинался сад.

Он встретил ее – каждой веткой бессчетных яблонь.
Он мог бы – поднялся, навстречу пошел корнями.
Он мог бы – заплакал дождем. И он мог, заплакал.
И сад утыкался ей в ноги слепой собакой,
Бросая с себя лепестки, прикасаясь ветками.
- Ну где ты тут спрятался, чудо не в меру ветхое?
Он вышел, как будто из дыма седых болот.
Такой же прохладный и пахнущий мхом и сажей,
Казалось – сейчас он по имени назовет,
Но он все стоял растревожен и ошарашен,
То руку тянул, то смотрел все куда-то мимо.
- Какая невыносимая пантомима.
Расскажешь, как жить возле моря так много лет?
- Как жить возле моря? А то ты не знаешь?
- Нет.

Я знаю как жить, так чтоб море и было жизнью,
Как в каждую щель затекать не ручьем, так слизью,
Как утром матросы сбегаются на побудку,
Что курят на джонках в коричневых самокрутках,
Куда дует ветер сейчас в Аравийском море,
Как грозы идут над заливом в немой борьбе,

Как жить, ни минуты не думая о тебе,
И этот мой опыт прекрасен, но иллюзорен.

Казалось, что в сердце не много-то и положишь,

И надо без устали класть все туда и класть,
Как будто оно – как мешок из засохшей кожи,
И может не выдержать, лопнуть. Как будто красть,
Возможно пространство у сердца, где ты прописан,
И может закончиться это пространство, но

Сердцам, оказалось, известно про компромиссы,
И как-то совсем неизвестно, то значит дно.
Так сердце мое, совершенно бездонной бочкой,
Вбирало в себя, а твой образ отдать назад,
Сжимать, подменять или вытеснить (к черту!) прочими
Оно отказалось, и что мне ему сказать?

Так много сокрыто в воде берегами дряблыми:
Почти что угодно найдешь, но не амнезию.
И знаешь, ведь я…
Я пришла сюда от бессилья.
И кстати, скажи мне, откуда все эти яблони?
- Я каждую осень закапывал в землю зернышко,
Когда наступала зима, я смотрел на море,
Надеясь заметить вдали голубую черточку,
Я думал – ты будешь по льду возвращаться. Вскоре
Зима отступала, и моря зияло хлябями,
А ты оставалась далекая и чужая.
Зато из-под черной земли пробивалась яблоня
И это меня хоть немного, но утешало.
Забросил считать их, на третьей, наверно, сотне,
Ругался зачем ни одна из них не засохнет,
Ругался, зачем не могу про тебя забыть.
Но яблони были как памятные столбы,
А даже когда бы их не было – нет причины,
Чтоб верить, что ты успокоилась там, в пучине.
Чтоб верить, что ты – успокоилась. Мы же знаем.
Что только покой – однозначен и осязаем,
И это не наша судьба, а лесных камней.
А наша - бить камнем и видеть покой во сне.
Я был, моя Анна и плотник и камнелом,
Когда ты дала мне дом, я построил дом.
И он тебя ждет, возле моря, на серых скалах.

Она обняла его. С веток вода стекала.

Вот так обретается. Ожил скалистый берег.
И время пошло, даже яблони засыхают.
Но там, где засохнет одна – прорастет другая.
А свет на закате прекрасен и безразмерен.
А Анна все спит, и во сне ее обнимают,
Ей снятся большие руины былых империй,
Ей снится равнина бездонная, ледяная,
И айсберги тихо плывут по ее спине.
Ей снятся горячие камни ливанских пляжей,
Ей снятся кальмары, летящие в глубине,
И красные водоросли, тонкие, будто пряжа.
Она просыпается. Ветер свистит в окне.
Ее обнимает любимый. Повсюду солнце -
Так много, что кажется – Анна сейчас захлебнется,
Но Анна смеется, уткнувшись в его живот.
Как здорово – Анна живая и он живой,
Лес полон черники и бабочек, всяких тварей
Вокруг пахнет яблоком, может варенье сварим?
А можно дойти до автобуса, съездить в город,
Послушать, как дети на поле с мячем орут,
Купить ему куртку джинсовую с жестким воротом.
Шептать ему «Ну, расскажи, как тебя зовут!»
А ночью уснуть, прижимаясь к щеке щекой.

И Анна уснет. Анне снится морской покой.

Вот так обретаешься. Утром холодным, чистым
Она ему скажет: «Надо построить пристань»,
И выйдет на пляж. В первый раз этой странной осенью.
Как будто весь западный ветер на Анну бросили,
Но Анне была по силам такая тяжесть.
А Море рвалось так, как будто оно бумажное,
Бросалось на берег, но тут же сходило сдержанно.
По берегу Анна шагала неслышно, вежливо,
Но твердо, как капитан перед экипажем.
И первый шаг в воду был быстр и совсем не страшен,
Ведь Анна теперь понимала, чего хотела.
Вода обнимала течением ее тело,
Все стало спокойнее, волны сменились рябью,
И Анна легла на поверхность, над бурой хлябью,
И кто-то ей медленно, тихо шептал со дна,
Как жизнь в немоте удивительна, но страшна.

В глубинах течения шли, как дано течениям,
Все новые реки врезаются в плоть земли.
Море отпразднует тысячный день рождения,
Ибо сочесть его годы мы не смогли.

Старые песни, где боль побеждает смерть,

Кончались. Этот мотив до прорех застиран.
Анна стоит в мегаполисе в центре мира,
Взгляд ее так полыхает – дышать не смей,
Руку ее сжимает его ладонь.
И люди с глазами – а ну отойди, не тронь!
Встречаются с Анной их горделивым взглядом,
И даже не знают теперь, а туда им надо?,
В глазах пешеходов, застывших у автострады
Бывает такое особое выражение,
Когда им приходится выпасть из их движения,

А перед глазами вдруг – большее, чем дорога,
И этого зрелища им непривычно много,
Пускай даже зрелище – сельского вида гордости
Уж даже не говоря об огромном городе.

Анна, куда ты идешь со своим приятелем,
С улыбкой, достойной монарха-завоевателя?
Анна, неужто вы мало еще прошли?
О, неужели, остался кусок планеты,
Который для вас был еще непреодолим,
И если остался, то стоит ли он вот этого?

Он обнимает Анну и шепчет эй,
Истории этих кварталов – когда-то жалких,
А Анна их весело с яростью продолжает,
И каждая башня, площадь знакома им,
Все то, что казалось когда-то совсем другим,
И все, избежавшее резкого перелома,
Встречало обоих, как старых своих знакомых -
И ветер, свистящий на пристанях и бульварах,
Дощатые тратуары из-под земли,
И вывески в барах, и крысы в сырых подвалах,
И кости людей, что дойти сюда не смогли.
Ему улыбаются камни из облицовки –
«Ты помнишь нас глыбой, лежавшей на берегу,
А вот мы сейчас. Мы здесь. Украшаем цоколь».
«А я был кустарником. Видишь, как я могу!»
И падает под ноги пластиковым стаканом.
«А я был ручьем! Был ручьем! Ты же помнишь, Анна?
Теперь я лежу замурованный и ничей,
А рядом табличка: здесь протекал ручей».
«А я особняк. Я лет триста назад построен,
На деньги от чая, пришедшего из колоний»
А здесь был барак, он однажды сгорел до тла,
И даже теперь под асфальтом лежит зола.

- Давай завернем в супермаркет, раз по дороге, -
Он ходит вдоль полок, и видит как все тревоги,
Его отражаются в яблочной кожуре,
Вот эти два ящика нижние на витрине,

Без всяких сомнений созрели в его дворе.
Огромном дворе, на пять или шесть гектаров.
И он покупает мешок себе, без причины,
Чтоб Анна вгрызалась зубами до середины,
И капельки сока роняла на тротуар.

- Не бойся, товарищ. Смотри - впереди просвет,
Там пахнет прибоем и солнцем причал согрет.
Волнуется гладь, бьются лодки кормой о пристань.
Там чайки орут – крылатые террористы.
Смотри, там в конце бесконечно широкой улицы,
Колышутся яхты. И мачты их не сутулятся,
Когда их проводят бережно под мостами.
Смотри, этот мир лежит теперь перед нами,
Мы видели чем он беден и чем богат,
Что каждый в нем жив, и никто в том не виноват.
Но время пришло, и мы это прекрасно знаем,
Что в нас есть покой, только место его – во сне,
Что только покой однозначен и осязаем,
Но это не наша судьба, а лесных камней.

Смотри, горизонт открывается, будто сцена -
Нам под ноги занавес падает серой пеной.
И главный герой, ждет на рейде, как за кулисой:
Качается медленно. Лучший из всех судов.
Сама отыскала его на рыбацком мысе,
И кое-что в нем исправила. Он готов.

Смотри, горизонт захватывает пространство
И Море шумит прибоем лихое

Здравствуй!

Он встал на причале, сощурился, глядя вдаль.
За морем вставали облачные громады:
Багрянец и золото, песики и миндаль.
У них за спиной одно из сердец вселенной
Горело, шумело и все было там как надо,
Стена за стеной росли необыкновенно,
Но он все смотрел и не мог отодвинуть взгляда.

И, вглядываясь в небесный хребет расхрябанный,
Он видел – на каждом изломе взрастала яблоня.