Знаменосица — 2017

Первый текст:

Солнце сядет, взойдет, или сделает сальто-мортале.
Я приеду к тебе, и умру на бетонном вокзале.
Ни в одной из кирпичных? панельных? исповедален
Не сказать, что хотел, а намек будет слишком буквален.

Потому мы молчим? Но попробуем без обобщений.
Можно чахнуть над грудой окурков немым Кощеем.
Можно каждое чувство анализом драть на щепки.
Можно снова начать разговор, не прося прощения?

Почему моя искренность перетекает в глупость?
Почему добродушие перерастает в грубость?
Этот солнечный мячик опять потерял упругость,
Не сорвется, а медленно сдуется до полукруга.

Это просто зима. Снег целует своими жальцами.
Если горло в огне, то слова - еще те страдальцы.
Я приеду и вытолкну их языком, как палицей:
"Рядом с транспортом потрясающе умирается."

Второй текст:

Порядок вещей полагают необходимым,
И коль время - деньги, то спорить об этом дорого.
Считается так, что дороги - для пилигримов.
Большие дороги - для маленьких пилигримов.
Разбойники тоже - для маленьких пилигримов,
Чтоб в маленьких ружьях не слеживаться пороху.

Но кости, стучащие в маленьких пилигримах,
Без всяких сомнений - для будущих археологов.

Третий текст:

Хотелось, важного, но опять напишу: прости.
И даже хрен с ним, что я опять не могу прийти,
И что язык мой – всегда бесовская балалайка.
Ну не всегда, может быть. Совсем не об этом речь.
Я каждый раз все хочу забрать тебя, уберечь,
А все попытки мои – мелки, как речная галька.

На твой затылок проблемы рвутся, как водопад.
И мы всегда с тобой одинаково невпопад,
Хотя казалось бы – взглянешь, – разница очевидна,
Хотя казалось бы взглянешь – общего нихрена,
Но перед нами всегда не просто стоит стена,
А в лучшем случае только линия Маннергейма.
И я же умная типа – я же должна уметь,
Все затруднения разносить, как весной медведь,
Но я лажаю, как сонный снайпер, безрукий геймер.
А я же, черт, знаменосец, я же должна вести,
По как-то более продуманному пути.
Но каждый раз мы с тобой в осаде или в болоте.
Да, ошибаться нормально, только что делать с тем,
Ну я – то ладно, но ты, родная моя зачем?
Ну я - то фрик, но тебя зачем подсекать на взлете?
Зачем мы банки, а мир вокруг не театр, а тир?
И я пытаюсь бороться. Но по нулям. Прости.

Четвертый текст:

Сорок глупцов говорили со мной о женщине.
Женщина, мол, танцевала для них в ночи.
Мол, крутанула бедром, руками, мол, помахала.
А еще – читала стихи, как будто бы языком
Ворочала камни.

«Силен у нее язык, наверное?» - спросила я у каждого
Из сорока моих посетителей.
От такого вопроса уклонились двадцать один мужчина
И восемнадцать женщин. А девятнадцатая
Рассказала мне, что я ничего не понимаю в метафорах.
Я согласилась.
«Сильны ли тогда руки у нее? Мягка ли кожа?
И, если уж она читала в ночи стихи,
То была ли в них метафора,
А если была – то имеет ли женщина о ней представление?»
Выяснилось, что ни один из моих собеседников
Не брал ее за руку,
Не трогал ее за другие места,
И не слушал стихи.
«В таком случае, я не понимаю на каком основании
Вы приписываете незнакомой женщине
Желание танцевать и читать стихи
именно для вас.
А кроме того, я вообще не понимаю,
Почему вас так занимает женщина,
До которой вам, кажется, нет никакого дела,
Судя по тому, насколько вы ничего не знаете о ней».
Так сказала я, и пошла надевать широкие юбки,
Чтобы идти танцевать в поле до ночи
И читать там стихи.

Почему я трачу на это время?
Знаете, до определенного момента это забавно.
А главное – очень поучительно.

Пятый текст:

Мой товарищ погиб от беззвучных свинцовых стрел
Третья пуля вонзилась под сердце - он лег и замер.
Он отдал мне бинокль, чтоб я иногда смотрел
В окуляры, как будто большими его глазами.
А какие глаза у мальчишек в семнадцать лет!
Как он мог умереть — смуглоперый птенец Кубани?
Я потом усмехался — иду в университет
Тот же самый, который наметил себе поганец.
Там и встретил свою. Те глазищи на пол лица —
Он любил таких девушек — с черной косой, простушек.
Как я в шутку ругал его, экого сорванца —
Мне-то нравились зеленоглазые и с веснушками.
Дочки вышли красавицы, вишню любили грызть,
Я возил их в деревню — на море, увы, не вышло.
Там мы выросли с ним — он смуглее, я белобрыс,
И у бабки его мои девки объели вишню.
В годовщину я брал бинокль за ремешок,
Шел туда, где повыше. Не в трауре шел, но с вялостью.
Сквозь бинокль я видел особенно хорошо,
Даже если учесть, что на зрение я не жалуюсь.
После немцы напали. Да что я вам про войну?
В первый месяц призвали, закончил под Кёнигсбергом.
Я все думал, что я, как товарищ мой — не вернусь,
Но вернулся. Приехал — как чертик из табакерки.
Дом — пустой. Я не знаю, где Соня с женой лежат.
Зину месяц искал и нашел наконец в детдоме.
Доставал ей печенье по карточкам, шоколад,
Одевал ее, кутал, не жался, не экономил.
У нее уже внуки. Живет в Волгограде с мужем.
Я не езжу туда. Я уже ни за чем не нужен.
Я смотрю сквозь бинокль, как алеет закат в степи,
Я хотел бы уйти, но судьба говорит — терпи.
Я смотрю сквозь бинокль — самолет уходит на круг,
Все уходит на круг. Мир — как замкнутая система.
Это все хорошо, только я здесь стою зачем, а?
И товарищ глядит из бинокля, кричит — держись,
Он семнадцатилетний, не знающий про усталость.
Все мне кажется, что я его проживаю жизнь,
Будто я не хотел, а она все равно досталась.

Шестой текст:

Мой взгляд превращается в два пулемета,
Кулак – в обещанье гранаты.
И пусть ты прекрасна, как в небе – комета,
Но все же не трогай, не надо.

Я знаю, что боль не была твоей целью,
И так в голове – канонады.
Но каждый поступок имеет свой ценник,
А каждый участок – ограду.

И ты не настолько прекрасна, чтобы каждый
Пошел за тобой, как за пеньем ундин.
Ты можешь вредить. Это было однажды.
А значит уйди.

Седьмой текст:

Под косыми лучами предметы еще объемней,
Даже плоские листья бумаги найдут объем.
Как забыть, если мне даже нечего, в общем, вспомнить?
Унизительно - встать у окна и грустить. О чем?

Я писала, но стрелы строки не имеют цели.
Я пришла бы, но дуло зрачка не найдет мишень.
В этом чувстве потери мне нравится только цельность.
Этот вечер пройдет, как проходит к утру мигрень.

Я пишу тебе стих, только он все равно закончится
Тем, что я выбираю тоску и мое одиночество.
На закате все кажется сложным, но надо просто:
Я кончаю писать, и кладу карандаш на плоскость.

Восьмой текст:

Я знаю, где ты есть и что такое.
Пожалуйста, оставь меня в покое.

Сердитый полумрак осенних окон
Пытается меня упрятать в кокон,
Но я стою, рубашку поправляя,
Я этой темнотой не управляю,
Но и она не управляет мной.
Я знаю, что умру, но этот бой
Уже не станет для меня последним,
Поскольку я не принимаю бой.
Я прохожу сквозь темноту передней,
Ощупывая полку, как слепой,
Звеня ключами, подхожу к двери.
И пыль в полоске света из гостиной,
Как мотыльки, парит, парит, парит,
Парит своей дорогой серпантинной.

Я выхожу в осенний влажный сад,
И темнота вылазит из-под вишен,
Идет со мною рядом, шаг ее
Когда-то был особенно мне слышен,
Сегодня мне слышнее, как гниет
Там, у пруда, намокшая осока.
Там, наверху, огни горят высокие.
Я точно знаю, что потом умру,
Но я живой сегодня. На холсте
Ночного неба места темноте
Достаточно, но места серебру
Прохладных звезд не надо слишком много.

Идешь в поля - и не хватает слога,
Всесилен эпос и не нужен логос.
Мой славный друг, когда я не приду
С полей (не важно - жатвы или битвы),
Упавший от инфаркта, пули, бритвы,
Бледнеющий, слепой, в кровоподтеках,
Скажи им - я ушел на темноту,
Как многие идут на свет в потемках.