Знаменосица — 2016
Первый текст:
Все завершается. Все, что бывает важно.
Все, что становится, было и будет ваше.
Даты, когда мы вдыхаем в крови и ужасе,
первый раз воздух, пока санитарки тужатся
больше, чем мать, забываются по прошествии
века.
И даже на камне сотрётся метка.
Ваши дома перестроить - проста история,
высохнет самое лучшее ваше море
и никогда не храните одежду с мебелью
больше чем производители им отмерили.
Слышите, слышите, пляшут на стенке часики.
Все, что казалось особенным - просто частное.
Вечность смеётся ухмылкой непознаваемой вам,
в ваши смертные лица, песком заваленные.
Но красота - она в этом, в смертельных масках
древних правителей, старых чернильных кляксах.
В старых английских бульварах, где воздух пресен,
в истинных смыслах почти что забытых песен.
Эти помарки, наделанные в беспечности,
так и останутся, словно стежками вечности.
Частные случаи - есть красоты синонимы,
даже случайные жесты будут запомнены.
Звезды ценны, потому что они погаснут.
Все есть особенно, что показалось частным.
Я увенчаю чело годовыми кольцами.
Вот оно, ваше бессмертие, познакомьтесь.
Второй текст:
Он выходит в тулупе широком, в ночь синюю, как сапфир.
Под ногами скрипит ледяная корка, ломается и искрит.
Он идет мимо бабами выставленных корыт,
Прямо к барскому дому, составленному из дыр.
Все проемы оконные - дыры в его душе,
И темнее всех то, где за плотной завесой штор
Его барыня спит. Разукрашенные под гжель
Стекла темные, раму увенчивает затвор.
Он не будет стучать, он не будет свистеть и петь,
Его барыня спит, кто нарушит ее покой?
Он сорвет рукавицу, за пояс заткнет, как плеть,
И по самому краю стекла проведет рукой.
А вокруг разливается ночь, горизонт исчез.
И собаки молчат. Так же вечно молчит она.
Цвета вечно закрытых книг ее - ближний лес.
Цвета глаз ее - дальний лес, ее глаз без дна.
Звезды падают за реку, вот бы поймать одну,
Принести ее в шапке, упасть у ее дверей.
Почему не заснуть? Почему ему не заснуть?
Его барыня спит. И ему надо быть как ей.
Ее грудь поднимается тихо, как божий смех.
И наверное книги разбросаны на полу ее.
Ему больно, когда он задумывается, что
За закрытыми шторами, каждую божью ночь -
Новолуние.
Третий текст:
Кто не уместит любовь на гитарном грифе?
Но уместить бы хоть где-то ее отсутствие,
Руки дрожат и ломается серый грифель,
Волны печали куда-нибудь унесут меня.
Где ни прибьет - есть ли разница, где быть изгнанной?
Сядь, где сидишь, пей вино и серьгами бряцай.
Все.
Пустота остается последней истиной.
Что теперь делать?
Смеяться.
Только смеяться.
Четвертый текст:
Всего сложнее искать героев, готовых лечь под мое перо.
Гораздо проще писать про тех, кто давно все сделал, сказал и умер.
Кто был смешным, ошибался, думал, что призван к жизни творить добро,
а с ним все ясно. И ясно - кончил неважно, но интересно в сумме.
А если выдумать все с начала и до конца - имя, внешность, пол,
И дать характер и пару фобий, чтоб жизнь сгущенкой не показалась.
В герое важно, чтоб был живой - встал, зевнул, пошел.
Чтобы было ради кого героине истечь слезами.
Но тут проблема встает и давит, скребет шурупом в моем мозгу.
Все, черт возьми, персонажи - бегут, у меня им тесно.
Им нужно всякое разное. Я это не могу,
А по сюжету идти им, наверно, неинтересно.
Но есть один, я о нем вспоминаю, когда приходит совсем пиздец.
Ему под сорок, в его глазах поселился серый антоним солнца.
Один из вырвавшихся, додумавшись наконец
До сути мира. И он вовеки не засмеется.
Не потому, что унылый хмырь, и смешно шутить
И он умеет, но это только деталь сюжета.
Я не пишу его. В небытии он могуч и тих
И, верно, занят. Я не тревожу его
за это.
Но через несколько лет, а может, десятков лет
Я позову его, может раньше, а может позже,
Когда придумается достойный его сюжет.
И он придет, потому что мы верим в одно и то же.
Пятый текст:
Забудь все то, что знаешь обо мне.
Я потерялась в дебрях Петрограда,
Запачкав руки и лицо в войне,
А остальное вспоминать не надо.
Солдаты с фронта валят на восток,
На север, где сощурилась Пальмира,
Где ветер, как и жители, жесток,
Где по углам лежат ошметки мира.
Мосты натянут, словно транспарант.
Пульс города заменят телеграфы.
Сегодня ты ни в чем не виноват,
И музы вновь хватаются за арфы.
И флаги на каемках площадей
Вдруг вспыхивают как протуберанцы.
Столица, преисполнившись людей
Готова и влюбиться и отдаться.
Но третий бунт, как первая любовь,
И сделать выстрел холостым не поздно.
И кажется, что под пальто любой
Таит чуть загоревшиеся звезды.
Шестой текст:
Холодный привет от замызганных площадей!
Холодный привет уезжающим от Балтийского.
Не бойся, хорошая, город еще затискает
Нас всех тут, да так, что на набережной сидеть
Ты будешь не с миной приезжего идиота,
Нашедшего радость на сгибах фонтанных струй.
Ты будешь сидеть, понимая, что мир - болото.
И небо - болото, и море - опять болото,
И местную гать обозначит огромный буй.
И это не то, чтобы плохо, но мир на сломах,
Действительно сильно не любит своих людей.
Ты вроде не промах, но более он - не промах,
А значит придется на набережной сидеть.
И что-то здесь кроме пустой буроватой влаги,
Течет, забирая все лучшее изнутри.
Гранит все впитает в себя, как клочок бумаги,
Что ты бы хотел сохранить или подарить.
И так опустевший до максимума, до края
Идешь на работу, и думаешь, что привык.
А перед тобою заря горизонт взрывает,
И солнечный луч протыкает тебя, как штык.
Седьмой текст:
Для кого-то ложится Атлантика Рубиконом.
Он имеющий право, и это хранит закон. Но
Ты вернешься сюда, и споешь под моим окном о
Том, что клин журавлиный над нашими головами
Говорит о любви суетливо и беспокойно.
При любом короле, президенте, любом режиме
Большинство остается печальными и чужими.
Кто-то пишет об этом поэмы с большим нажимом
На чужое несовершенство, свою невинность.
Удержи меня от подобного, удержи меня.
Через весь океан удержи меня от уныния,
Мы пошли с тобой в разные стороны. В общем, ныне я
В тупике, и душа, или что там, покрыта инеем.
У меня было столько любви, ну и что с ней сделалось?
Я могу только плакать и выть по ночам "люби меня".
А твоя же любовь тяготеет к иной материи.
Говорят, кто пристрастен к мирскому - уже потерянный.
Но ты реже чем я глухо воешь, ревешь в истерике
Да и чувство твое не особо кого-то ранит.
А мои жертвы - вот, с профсоюзами и картелями.
И ей богу, люби лучше деньги, вино да технику,
Зимовать возле моря без книжек и собеседников,
Это здорово и не делает неврастеником.
И пусть кто-то попробует сунуться осуждать тебя
Я ему вставлю кляп и расческой побью по темени.
Ты вернешься ко мне и споешь, что я очень милая.
Баба, кинутая осчастливленными кобылами.
И мы будем трепаться - беспечные и бескрылые:
Никому не нужны наши чувства - свежо предание.
Не любить, но творить им добро. Идеально было бы.
Восьмой текст:
Пропадаю с радаров, иду по приборам. Вот -
Я хожу по квартире и здесь неимоверно тесно.
Как давно мы не виделись? Месяц? А может год?
Без тебя в этом городе время теряет ценность.
Замолкают часы, загудит в голове тромбон,
Петербург холодает, и мне его не покинуть.
Полвселенной моей укатило туда, с тобой,
И оставило, в общем-то, так себе половину.
Безразличное солнце раскрашивает залив,
Разливая по волнам и золото и железо,
Но с одним только зрителем солнце и корабли,
И вообще красота - удивительно бесполезна.
И ломается меч, и гниет деревянный щит,
И какой-нибудь шпиль непременно заменит вертел.
Я сказала бы небу, но небо всегда молчит.
Плоскость неба вообще параллельна всему на свете.
Девятый текст:
Белые нитки. Нежность моя незваная.
Знаешь, моя паранойя достойна Сталина.
Знаешь, мои поцелуи достойны Брежнева.
Вот интересно, в кого я такая нежная?
Девушки в красном танцуют над демонстрацией.
Любовь - это знак, что пора перестать бояться.
Я вижу, тебе опротивело все до рвоты.
Любовь моя - пламя военных переворотов.
Но втопчет в песок меня нежность моя звериная,
Я вижу - вокруг только белые балерины.
И кто-то опять возвеличен и коронован.
Товарищ маузер отказывается от слова.
Мой друг, мне давно от тебя ничего не надо.
Мы будем по разные стороны баррикады,
Но ради тебя я, ослепнув, нашарю пальцами
Ту истину, что заставляет на них подняться.
Любовь моя - слово, прекраснее говорящего.
И пусть это слово сто раз переврут по ящику,
И пусть наше имя впоследствии просто вычеркнут -
Зажженное сердце стоит потухших спичек.
Десятый текст:
Что останется нам? После этих прочитанных книг
И прослушанных лекций, воспринятых слишком всерьез.
Иногда мне так нужно, чтоб повод сорваться на крик
Был действительно стоящий повод, не просто курьез.
Чем останемся мы? Пережившие мелкое зло
Слишком часто хранят свою боль под замком немоты.
Кто-то умер сегодня, и это, наверно не ты.
Кто-то умер от голода, пули, но это не ты.
Повезло! Повезло. Повезло? Повезло...
Повезло
Я опять обниму тех, кто предал, ударил, соврал.
Я опять обниму тех, кого я предам и ударю.
И кому из нас плакать? Кому себя чувствовать тварью?
Это полный провал.
Но пока мы молчим, наша боль нас не сделает лучше.
Боль не сделает легче ни Киплинг, ни Бродский, ни Кинг.
Я смотрю, как ты плачешь, уткнувшись в мое равнодушие.
Звон в ушах превращается в крик.
Нет в банальности зла ни лекарства, ни откровения.
Но сигнальным огнем загораются голоса вспышки.
Вряд ли мы победим равнодушие, гордость и лень, но я...
Я хотя бы услышал, услышал, услышал, услышал,
Услышал.
Одиннадцатый текст:
КЛАССИЧЕСКАЯ БАЛЛАДА ИДЕАЛИСТА
Сердце, раздувшись на восемь полей футбольных,
Бьется десятками выстрелов холостых.
Что говорить о вещах, приносящих боль мне?
Я ненавижу их.
Я не возьму их в поход, не впишу их в смету,
Не прочитаю им посвященных книг.
И о событиях, связанных с ними где-то
Не запишу в дневник.
Заговоришь о таком - я скажу "Дово
льно, Старые раны болят, и не режь дру
гих". Что мне сказать про людей, приносящих
боль мне? Я ненавижу их.
Я не возьму их в разведку, не встану возле.
Мимо пройду - не узнаю, руки не дам.
Их имена обличающе громко, грозно
Я не открою вам.
Много ли надо коварства меня обидеть?
Много ли выгоды им от моей тоски?
Знаю, ответ удивительно очевиден -
Прибылей никаких.
Но иногда все идет по другому кругу,
И повернется в профиль, а не анфас.
Если вы боль причините моей подруге -
Я ограничу вас.
Так соблазнительно выделиться на фоне
Тех, кто не лезет на сцену, не алчет приз.
Даже когда обиженный - посторонний,
Вы полетите вниз.
Что мне сказать причиняющим боль? Все просто.
Каждый свою стратегию выбрал сам.
Но если вы идете по головам,
То против вас восстанет другое воинство.
Мы не позволим вам.
Двенадцатый текст:
Про Ваську Владимирскую
Гул приходящих составов - мои овации,
Сердце мое - качающийся вагон.
Имя - Фамилия, две петербуржских станции,
Черточка - перегон.
Я - это только средство передвижения?
Люди заходят в и проходят сквозь.
Каждый час пик происходит во мне сражение.
Что вам там удалось?
Где это - там?
Куда я веду, товарищи?
Каждый приличный прохожий - почти немой.
Кто понимает в этой клоаке варящей -
Мне не уехать дальше себя самой!
Там, наверху, в бесконечность несложно втиснуться,
Только начало бывает у всяких троп.
Путь начинается для миллионов питерцев
С двух остановок питерского метро.
Тринадцатый текст:
Вот так и идут, без метафоры и символики,
Вдев руки в карманы и кашляя с хрипотцой,
Идут по стране поэты и алкоголики,
Достаточно часто сливаясь в одно лицо.
И где здесь причина, где следствие - штука сложная,
По тысячам баров дискуссий - не разлепить:
Одни говорят - пьяный к творчеству расположен,
Другие кричат, что стихи заставляют пить.
Но как ты в итоге не выставь приоритеты -
Они продолжают пить крепкое и творить.
Идут по стране алкоголики и поэты,
Уходят к чертям от того, что болит внутри.
Четырнадцатый текст:
Смотреть бы, как ты, рассекая руками пятна
Табачного дыма, танцуешь в испанской шали.
На фоне бы пели без пафоса и невнятно:
Слова разберешь, но они нам не помешают.
А впрочем, давайте без "нас", и не
надо кроме Тебя никаких персонажей, угл
ов сюжета. Одна только ты, с помадой отте
нка крови, И локоны лягут на плечи, ка
к эполеты, А черная юбка ударится
кружевами О ноги, и вылетит вверх, как крыл
о воронье. Ты будешь плясать, ни о чем не
переживая, И рядом не будет ни близких, ни посторонних.
Пятнадцатый текст:
- Холодно, холодно. Что ж, вы, Иван Иванович,
Не засыпайте, ну рано еще, ей богу.
Витус лежит на большом земляном диване,
Целых три дня он не ощущает ноги.
Стены землянки не мягкие и не добрые.
Это зима. И цинга из людей все вымоет.
Их пакетбот бьется в берег своими ребрами.
Так далеко на востоке, что и не выдумать.
Витус не отвечает, ему не хочется.
Много ли толку в беседе и отвечании?
Все слова мира не вытравят одиночество
Из головы умирающего датчанина.
Воды, одни только воды, куда ни всмотришься.
Белой водой все Сибирь позади укрытая,
И вместо неба - вода под одежду моросью...
Витусу шестьдесят. Все ладони в рытвинах.
"Даже смешно - в этой глупой землянке
душно И все равно, как обычный старик - я ме
рзну. Ноги засыпаны грязью, как пледом плюш
евым, И на просоленной коже не видно о
спин. Дело, однако, не в старости, как ни стра
нно - Холод собачий, зима, так сказать, не
лето. Я же всю жизнь был ученым и капит
аном. Только умру все равно стариком под пл
едом. Двадцать шесть лет, двадцать шесть - я не видел ро
дины. Кажется, будто бы, если идти до Д
ании, То на восток даже будет короче. Врод
е бы. Господи, что за нелепое умирание".
- Что же вы! Не засыпайте, Иван Иванович!
Что вы, как будто зимовка впервые, что же вы!
Плачет команда, сгибаются ноги ватные
Из-за цинги, омертвелые, отмороженные.
Первопроходцу могила - открытый берег.
Саван ему - старый парус, ветрами подранный.
Умер Иван Иванович, Витус Беринг.
Двух сторон света как минимум, верный подданный.
Шестнадцатый текст:
Тем, кто ждет на вокзале без денег, но с пачкой книг,
Пусть не дует сквозняк, будет ласковым проводик,
Друг закинет на карту две тысячи на плацкарт,
И вагон - не духовка, а где-то в душе - драккар.
И в дороге, когда сон заменит сплетенья слов,
Пусть им руку пожмет, не нахмурившись, Гумилев.
Те, кто жадно читал средь вокзаловой шелухи,
Будут рады благодарить его за стихи.
Книги будут закрыты, но мир вокруг - никогда.
Пусть им будет смешно с друзьями, вкусна вода,
И когда по ночам рассыпается сердце в пыль
Пусть они будут фениксом, острые - лист и шпиль,
И ежиные иглы, и бунт ледяных зеркал,
И клыки буду тверже клинка, если тот - упал.
Просто каждый закат - это битва добра со злом
Для того, кто на верхней уткнулся в потертый том.
Пусть они не свихнутся на этих ночных путях,
Пусть хранят под ключицами вечное их дитя.
И пусть мне не придется, сжав маузер в кобуре,
Долго жать твердым пальцем на кнопку у их дверей.
Семнадцатый текст:
Нет, не зря говорят дочерям - не гуляй с поэтом,
Не целуй, не давай уложить на холодный кафель.
Если спросят меня, то я даже добавляю к этому -
Не читайте их биографий.
Громким выдохом голос срывается на полтона.
Есть открытия - не озарения, но затрещина.
Больно девушкам, ночью читающим у Платона,
Что в небесной любви никакого нет места женщине.
Больно знать - человек, на бумагу все сердце выжавший
(Так, что плачешь ночами, и жить, прочитав, - немыслимо),
Осуждал, не читая, великих клеймил пустышками.
Так ложится дуга, словно адское коромысло,
Между точной душой и бездумной, слепой жестокостью,
И ты смотришь в глаза фотографиям мертвых гениев,
С раскрошившимся бюстиком Пушкина пьешь, не чокаясь,
Зарекаешься спрашивать, или делиться мнением.
Счастье - это уметь прощать, не уметь оправдывать.
Но не может быть лишним стремление к объяснению.
Без оценок. Вот так, расплетаешь сухие лавры,
И становятся четче на снимках улыбки гениев.
Зарывается ночь в голубую, седую бездну.
Так легка голова, оторвавшаяся от книги.
Жизнь сияет лучом. Даже если потом исчезнуть,
Есть ли разница, если несется в своей квадриге
Золотой Аполлон. Он не сможет остановиться,
Не захочет, не знает, что это вообще возможно.
Есть огромная честь - быть свидетелем, очевидцем,
Даже если бумага, на сгибы колен положенная -
Это все, что осталось из способов причаститься.
Восемнадцатый текст:
Я вышла в вагон, как с порога своей парадной.
Остаться бы тихой, не портить слезами ветер,
Но память скрипит, искривляется беспощадно
Под тяжестью старых, когда-то смешных трагедий.
Но память сминает белье, заползает в горло,
Руками моими трясет, как своей игрушкой.
Я помню так много, что старые разговоры
Вползают мне в голову, вечно мешая слушать.
Но что остается? Стремление к реализму
Заставит запомнить все байки на нижней полке.
И сколько ни сыпь уморительных афоризмов –
Мне кажется, будто на шею летят осколки.
От каждой детали – и старых проколов мочки,
И милой манеры сидеть, обхватив колено,
Гнетущее прошлое тянет к себе цепочки.
И я не смеюсь, если шутят – опять колеблюсь,
Под тяжестью старых , когда-то еще покорных
Трагедий. И слезы то душат, то отползают.
Сквозь зелень опять проступают сухие кроны.
И я не могу перестать их искать глазами.
Девятнадцатый текст:
«Прости меня, Суок, – что значит: «Вся жизнь»...»
Они – ждали куклу с пшеничными волосами
И шелковым телом. И розовыми бантами,
на самых запястьях, где шрамы от кандалов –
Обычное дело. Они меня записали
Инвентарем. Но сегодня дворец – татами,
И я изначально мертвая. Поделом?
Нам всем поделом, ведь пахали чужую землю,
Чужие цветы мы растили в чужой грязи,
И я – только лучший бутон на картонной розе.
Я выгляжу нежной и очень двенадцатилетней,
Оборки переливаются как бензин,
Ресницы опущены, тонкие, как занозы.
Простите, что локоны - перышки птичек серых.
Смотрите, смотрите на платье, оно важней.
Минуту. Сейчас будет танец, я на паркете.
Я знаю здесь все. Там, в зверинце стоит Просперо,
Там медлит Просперо, его голова в огне.
Его голова – я сегодня пришла за этим.
Моя голова рассыпается в блеск. И пыль
На шелковых розах. Эффектней любых сокровищ -
Искусная поступь подростка-канатоходца.
Озноб прошибает. Вдруг кто-нибудь из толпы
Увидел, что розовый – цвет разведенной крови.
Вся жизнь пролетит мимо носа.
И отшатнется.